сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 42 страниц)
— Ну, там, на место преступления, отпечатки пальцев там, может, это… грязь под ногтями. Кто-то ведь отрыл, перезахоронил?
— Что до грязи под ногтями, то сие у них имеется в избытке, — вздохнул кади, — ибо люди это низкие и нечистоплотные. А что до отпечатков пальцев, то что ты под сим разумеешь, мне не ведомо. Они там все залапали, пока раскапывали пустой тайник — и друг друга в том числе. Ибо хватали друг друга за рукава и полы, да и за грудки тоже, крича: «Ты виноват!», «Нет, ты виноват!», «Вор!», «Разбойник!» и прочие оскорбления.
— А допросить? — ласково, наподобие Джамаля, осведомился Шендерович.
— Ну, немного допросили, не без того, — вздохнул кади, — ну, так они то сознаются, когда уж совсем невтерпеж, то опять спохватываются, отказываются от своих слов и начинают валить друг на друга.
— Ну, так осудите всех! — нетерпеливо сказал голодный Шендерович.
Гиви внутренне содрогнулся. Кади содрогнулся наружно.
— Как можно? — воскликнул он, позабыв прибавить «повелитель», — Все они жулики, ежели честно, но виноват-то один!
Джамаль громко и протяжно, явно демонстративно вздохнул. На честном лице кади постепенно проступало глубокое разочарование, как у ребенка, у которого обманом отобрали конфету. Гиви стало стыдно.
Бедный Миша, думал он, ему же еще хуже! Он же на виду! Как же он выкрутится, бедняга?
Шендерович замер на миг, прикрыв глаза.
У подножия трона замер кади.
Пол чуть-чуть покачнулся.
Придворные вновь начали перешептываться.
Шендерович открыл глаза.
— Мелкое это дело, о, кади! — произнес он звучно. — Незначительное это дело!
— Э? — оживился кади, в глазах которого вновь вспыхнула надежда.
— Столь незначительное, что оно недостойно моего времени. С ним и мой везирь справится, причем в один миг, — Шендерович величественно кивнул в сторону Гиви, — ибо мудрость его велика и превосходит вашу, хотя и не достигает моей. В чем вы сейчас и убедитесь.
Гиви в ужасе зажмурился, ощущая, как пол уходит из-под ног. Или это опять землетрясение?
Он осторожно открыл один глаз.
Все смотрели на него.
Ну и сволочь же Мишка, подумал он.
Он открыл второй глаз.
Сверху благосклонно кивал Шендерович.
— Э? — сказал Гиви.
— Вот! — многозначительно кивнул Шендерович, — сейчас! Он вам скажет! Слушайте! Слушайте, жители Ирама!
Убью, подумал Гиви.
Он открыл рот — кади тут же с любопытством заглянул в него, — и вновь сказал:
— Э…
— Э? — переспросил кади.
Гиви вздохнул.
— Приведите этих людей, — сказал он. — И подкрепите меня яблоками.
* * *
Подозреваемых привели. Все трое были одеты в совершенно одинаковые халаты, причем одинаково потрепанные. На лицах их багровели одинаковые царапины и они смотрели на Гиви тремя парами одинаковых, черных, непроницаемых глаз.
Восток, однако, — думал Гиви.
Он вздохнул.
— Я рассужу ваше дело, — начал он, судорожно крутя на пальце кольцо, — но вначале рассудите мое. Идет? Ну, типа, это честно — услуга за услугу… мы ведь деловые люди.
Все трое подозреваемых одновременно кивнули, показав навершия грязноватых тюрбанов.
— Обратился ко мне, — начал Гиви, — один… э… царь. Да, один царь! И вот однажды случилось в его стране нечто удивительное!
Рассказ Гиви об одном неразрешимом деле, поведанный в диване в первый день царствия Шендеровича
Дошло до меня, о, многомудрые купцы, что в некоей стране росли в соседстве отрок и девушка. И так получилось, что там, где они жили, не было ни других юношей, ни других девушек, и не на кого было им смотреть, кроме как друг на друга. А раз уж они смотрели друг на друга, то, полюбили друг друга, как водится у молодых, и отрок сказал девушке:
— Поклянись, что не станешь ничьей женою, прежде, чем я не дам на то своего согласия.
И девушка поклялась в том, ибо нравился ей тот юноша, поскольку не на кого ей было смотреть, кроме как на него.
Однако ж вскорости ее родители, увидев, что она вошла в брачный возраст, сговорили ее с одним богатым человеком из соседней деревни. И, когда показали ей этого человека, то поняла она, что любит именно его, а того юношу любила потому, что не на кого ей было смотреть, кроме него. И отвернулось ее сердце от юноши, и повернулось к тому человеку — ее жениху, как это водится у женщин, ибо сердце их переменчиво, как… э… ветер мая
И повенчали ее с тем человеком…
Однако ж было у нее в сердце больше чести, нежели у иных прочих женщин — эх! — и потому, когда осталась она наедине с мужем своим, она сказала:
«О жених мой! Счастлива бы я была назвать тебя супругом, однако ж не могу стать твоею, пока не исполню своей клятвы. А поклялась я юноше одному, живущему по соседству, что не стану ничьей женою, прежде, чем он не даст на то своего согласия. И вот теперь сам суди, быть ли мне клятвопреступницей!»
«Не бывать тому!» — сказал ее молодой муж, сам человек честный и достойный. Он взял осла и нагрузил его золотом и серебром и посадил девушку, и повез ее в родную деревню, дабы она могла исполнить свою клятву перед тем юношей.
И вот, ехали они дорогой и уже к ночи прибыли в ту деревню и постучались в дом к тому юноше. И он, когда открыл дверь, немало удивился, ибо увидел бывшую подругу свою, да еще с неким человеком. И спросил он, какая забота привела их в столь поздний час.
«Друг мой! — сказала девушка, — вот, росли мы по соседству, и понравился ты мне, а я — тебе, ибо никого я не видела, кроме тебя, а ты — кроме меня. И поклялась я тебе клятвой, что не выйду замуж ни за кого, пока не получу на то твоего согласия. Однако ж, вот, родители мои посватали меня, и поглядела я на мужа моего и поняла, что люблю его больше всего на свете и нет мне без него жизни. А потому возьми с меня выкуп — хочешь серебром, хочешь золотом, но верни мне мое слово, дабы я была свободна, а совесть моя — чиста».
Юноша поглядел на нее, и понял, что былой любви в ее глазах уже нет.
И зачем мне любимая, но не любящая, подумал он тогда и сказал так:
«О былая невеста моя! Разве можно уловить в силки ветер! Так и женская любовь — не удержишь ее силой! А потому я тебя отпускаю. А раз осталась верна ты клятве своей, нет у меня в сердце ни зла, ни обиды! И выкупа я с тебя не возьму! Ибо ты уже дала мне выкуп, показав, что и женщина способна если не хранить верность, то, по крайней мере, держать слово, и сохранила мне тем сердце и надежду на новую любовь!»
А молодому мужу сказал он.
«Забирай свое золото и серебро и радуйся в мире доле своей, ибо досталось тебе сокровище дороже всего золота и серебра, что есть у тебя в доме! Ибо любящих много, но честных и верных — мало!»
И так он простился с ними, и они, радостные и с легким сердцем, пустились в обратный путь.
И так они торопились оказаться в объятиях друг друга, что не стали останавливаться ни в доме того юноши, ни в караван-сарае, а шли ночью по дороге и вот…
Гиви сделал драматическую паузу и выкатил страшные глаза.
Напали на них разбойники!
Ужасные, беспощадные разбойники, с кинжалами и ятаганами, свирепые, как львы пустыни. И отобрали у них все золото и серебро и украшения, и даже осла, и уже хотели, было, отпустить с миром обобранных, но живых и невредимых, как тут глава разбойников по прозванию Шарр-ат-Тарик, свирепый, кровожадный, бесчестный, бессовестный, захотел еще и любовных утех от юной невинной девушки — невинной, говорю я, ибо она еще даже и прикоснуться к своему молодому супругу не успела!
— А! — сказал один из трех спорящих, — знаю такого!
Кто ж его не знает! Так вот, видя, к чему идет, девушка расплакалась и так взмолилась к разбойнику:
«Позволь мне, — сказала она, — прежде рассказать тебе об одном случае из моей жизни! Ибо ты, верно, гадаешь, с чего бы мы вдвоем оказались на дороге, да еще среди ночи, да еще с такими богатствами!».
«Времени у меня до скончания жизни моей», — так сказал ей предводитель разбойников, Шарр-ат-Таррик, свирепый, беспощадный, — «Так что рассказывай!».
И рассказала девушка ему историю первого своего сватовства и о том, как поступили оба жениха ее
И разбойник слушал и дивился, поскольку история сия была поучительна и трогательна.
«Подумай же, — прибавила она в заключение, — муж мой, с которым я была повенчана, не прикоснулся ко мне, пока не исполнила я клятвы своей. И тот юноша, который имел все права на меня, преодолел свою страсть и до меня не дотронулся, да еще и отказался от выкупа и отпустил с миром! Неужели ты, у которого силы поболе, чем у них, да и богатства неисчислимые, поступишь иначе? Не к лицу сильному быть хуже слабых! Итак, оставь себе все золото и серебро, но только отпусти меня с моим мужем!»
И, представьте себе, так растрогали ее слова разбойника, что тот, выслушав ее рассказ, поднял глаза к небу и, раскаявшись в том, что он намеревался сделать, ибо не хотел он быть худшим из худших, а хотел быть лучшим из худших, поелику такое возможно, не только отпустил молодую чету на свободу, но и возвратил полностью все деньги и драгоценности до последней мелочи!
— Вах! — хором воскликнули слушающие.
— Да, — степенно кивнул Гиви, — такое вот дело. Так с чего я начал? Ах да, царь той земли, что рассказал мне сию удивительную историю, пребывал сам в затруднении. Ибо, когда узнал он о случившемся, то поспорил он со своими придворными — кем следует восхищаться более всего. И вот, кто говорил — девушкой, кто — первые ее женихом, кто — ее молодым мужем! И так они ссорились и шумели, что позабыли про государственные дела, и все суды у них стоят, и все законы не исполняются, и вот, попросил царь сей земли меня рассудить спор, да и положить конец сему делу! Однако ж и я сам в затруднении. И вот, хочу я попросить вас, о, спорщики, в обмен на справедливый суд не рассудите ли мою задачу — кто ж из замешанных в этой истории более всего заслуживает похвалы?
Спорящие переглянулись. Потом один из них выступил вперед.
— Мне кажется, девушка, — сказал он нерешительно, — ибо она осталась верна своей клятве и сумела соблюсти себя. А такое меж женщин бывает нечасто.
— Я полагаю, о, затруднившийся, — сказал второй, — что муж ее заслуживает наибольшей похвалы. Ибо он не дотронулся до нее, прежде, чем первый жених не освободил ее от клятвы! Ну и первый жених оказался не менее великодушен, отчего я колеблюсь меж сими двумя, не зная, на ком остановиться! Да и разбойник-то, ежели вдуматься, девушки не тронул! Трудную загадку задал тебе тот царь, что верно, то верно!
— Да что тут трудного? — отодвинув плечом говорящего, выступил третий, — более всего я удивляюсь разбойнику! Ну, что тот юноша мог от выкупа отказаться, это еще понять можно, но вот чтобы разбойник мало того, что пленницы не тронул, так и отдал обратно все деньги? Вот уж, воистину, чудо из чудес!
— Благодарю вас, — солидно кивнул Гиви и прикрыл глаза. Кади какое-то время с надеждой наблюдал за ним, потом осторожно наклонился вперед и произнес:
— Э?
— Эх! — сказал Гиви. — Ну, так слушайте мое решение, жители Ирама, и ты, о, кади! Первый из ответивших мне ныне, когда-то пострадал из-за женского предательства и носит в сердце глубокую обиду на дочерей Евы, оттого и восхищает его женщина, сумевшая соблюсти клятву! Что же до второго, то женолюбив он не в меру, и не в силах сдержать себя при виде женских прелестей. Вот и восхищается он теми, кто сумел не пойти на поводу у своей похоти, ибо сам на такое не способен! Что же до третьего, то… вели придержать его, любезный кади… третий, этот последний с таким восторгом говорит о деньгах, которые он и не видел даже, не то, чтобы в руках держал; так что же он способен сделать с деньгами, когда они попадут ему в руки? Этот их и взял. Вяжите его, да и пытайте, пока не скажет он, где спрятал сии деньги!
Спорящий задрожал и упал на колени.
— Не надо! — выл он, подползая к Гиви, и пытаясь обнять его ноги, — я и так скажу!
— А то, — мрачно произнес кади, тогда как люди из его свиты пытались удержать двух разъяренных спутников обвиняемого, яро машущих кулаками и изрыгающих проклятия.
— Ну вот, — удовлетворенно произнес Гиви, — вы меня рассудили и я вас рассудил, как и обещал. Надеюсь, все удовлетворены?
— Ну?! — торжествующе провозгласил с престола Шендерович, озирая всех гордым взглядом.
— Вах! — вновь воскликнули присутствующие.
— На сегодня все, — отрезал Шендерович, видимо, опасаясь, что лавина неразрешимых государственных дел окончательно погребет его под собой, — Все свободны.
Придворные встали со своих мест, пятясь и кланяясь, перешептываясь между собой и многозначительно кивая головами.
Джамаль, сощуривши глаза, задумчиво озирал нового правителя и его старого везиря.
Шендерович звучно хлопнул ладонями по подлокотникам.
— Вот и мы пойдем, — сказал он, поднимаясь во весь рост, — ибо чувствуем настоятельную потребность подкрепиться и отдохнуть от бремени государственных дел. А, мой везирь?
— Как хочешь, Миша, — печально ответил Гиви.
— Называй меня просто «повелитель» — разрешил Шендерович.
И, рассеянно поглаживая изукрашенные подлокотники, заметил:
— Интересно, а где сейчас сидит Лысюк?
* * *
— Что тебе, о, Дубан? — спросил Шендерович, взмахом руки отпуская танцовщиц.
— Я по делу Масрура, о, Повелитель, — Дубан пятился и кланялся, пока Шендерович вновь не махнул рукой.
— Да ты садись! По-нашему, по домашнему! Тут все свои.
Гиви покосился на свирепых мамелюков с ятаганами наголо, стоявших у двери, однако ж, возражать не стал.
И почему это Миша их не прогоняет? Даже поговорить спокойно нельзя! Ишь, как глазами вращают!
Мамелюков он боялся. Хотя и понимал, что в принципе сие не подобает великому везирю великого. Тем более, что это были, вроде, как его собственные мамелюки, вернее, мамелюки Шендеровича.
Девушек он тоже боялся. Девицы были разбитные, подмигивали ему и как-то развязно подвиливали задом, отчего Гиви чувствовал себя ужасно неловко. Он полагал, что в этих самых гаремах женщины, по крайней мере знают свое место. Уважают мужчину.
— Так что там с Масруром? — рассеянно спросил Шендерович, — голову напекло? Или растрясло в походе?
— Ты, наверное, шутишь, о, мой повелитель! — несколько озадаченно произнес Дубан, — сей муж родился в седле…
— Таки да? — заинтересовался Шендерович.
— В переносном смысле, разумеется. Я хотел сказать, что он силен и крепок и столь незначительный поход для него не испытание. Однако же, истощен он преизрядно, и притом, испускает чувствительные для знающих эманации, свидетельствующие о влиянии нечистой силы… Поначалу я даже подумал, что некий упырь, возможно, в облике летучей мыши, а, возможно, в каком ином преотвратном обличье прилетает по ночам пить горячую кровь, но, обследовав его я не нашел никаких следов изъятия именно сией живительной субстанции. Иные следы все ж имеются, и эти следы свидетельствуют о присутствии иного создания ночи, не менее страшного и губительного, нежели гули-кровопийцы! Ибо далеко не все порождения нечисти питаются кровью!
— И что ты имеешь в виду, о, Дубан? — вопросил Шендерович, проявляя умеренный интерес.
— Масрура гложет суккуб, — буднично пояснил звездозаконник.
— Суккуб — это…
— Не гуль, — проницательно отозвался Дубан, подметивший, что Шендерович не силен в современной демонологии — суккуб есть демон женского полу, или же, способный принимать женское обличье, мужелюбивый и сладострастный. Сия страсть служит ему для поддержания его собственных сил, тогда как могучие мужи силу теряют и неуклонно близятся к печальному концу…
— Так, выходит, — оживился Шендерович, — наш доблестный эмир напоролся на суккуба?
— О, да! Причем препаршивого. Я погрузил его в транс, и, задав несколько соответствующих вопросов, выяснил причину его страданий. Я говорю в транс, поскольку в бодрствующем состоянии, он, разумеется, не открылся бы мне.
— Почему? — заинтересовался Гиви, — стесняется?
— Чего тут стесняться? — удивился Дубан, — Дело-то житейское! Со всяким может случиться. Просто никто добровольно не откажется от утех с суккубом. Ибо в любовном искусстве нет им равных. Не хочешь ли сам допросить его, повелитель?
— А зачем? — удивился Шендерович, — это, вроде, по твоей части!
— Я могу установить причину его стеснения, — пояснил Дубан, — однако ж, не могу ее устранить. Ибо кто ж изгонит сего суккуба, как не ты? На то и царь, о, лунорогий, чтобы стоять меж своими подданными и силами мрака!
Шендерович, который, видимо, несколько иначе смотрел на обязанности царя, кисло сказал:
— Это что ж ты мне предлагаешь? Исполнить право первой ночи, так сказать? Я что, должен так пересуккубить сего суккуба, что он расточит свои силы и испарится во мрак?
— Нет на земле мужа, — твердо сказал звездочет, — который мог бы одолеть суккуба на ложе! Однако ж справиться с ним можно, ежели одолеть его силой духа в собственном его гнезде.
— Точно силой духа? — засомневался Шендерович.
