Текст книги "Тёмное солнце (СИ)"
Автор книги: Мария Мельхиор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)
Часть 3
Восемнадцать лет назад.
Первым в крепость примчался гонец, неся благие вести, а на исходе луны у горизонта показалось воинство Рингерна Ворона. Вереница всадников, пеших мечников, лучников, мастеров огня и пороха заполнила большак. В арьергарде тянулся бесконечный обоз. Оресия наблюдала со стены, как на подходах к крепости авангард развернул знамёна. Они чёрными и красными лентами полоскались на ветру, и зрелище это отозвалось в душе теплотой. Оресия сделала ставку и не ошиблась – из всех полководцев почившего мужа Ворон оказался именно тем, в ком она нуждалась сейчас. Он всё понимал и ни в чём не сомневался.
Вечером, после того, как лучшие воины Рингерна Ворона во главе с предводителем прошли парадом по главной улице города, а разбитый за городскими стенами лагерь накрыла весёлая волна пьянства и разврата, Оресия уже чувствовала себя бесконечно усталой. Но терпела, пока служанки облачали её в торжественный наряд, из-за тугого корсета казавшийся ей пыточным станком. Ничего, позже она станет одеваться, как пожелает. Настанет такое время.
Пока челядь спешно заканчивала приготовления к пышному ужину, в широком дворе крепости многочисленная свита рассматривала самые ценные трофеи, сгружаемые гвардейцами с повозок. Владения мятежного барона Вьятта лежали у северного моря, и из военных походов его флотилии привозили в родные берега искрящееся золото с частицами магического песка, крашеный шёлк и узорную парчу, которую ткали лишь с помощью особых заклятий, драгоценные камни, никогда не попадавшиеся в имперских землях, от вида которых фрейлины императрицы теряли дар речи в восхищении, лекарственные травы и приправы, росшие так далеко, что при перевозке по сухопутным путям они становились дороже некоторых городов, магические порошки из костей животных, чьи обиталища были уже не в этом мире. Но отчего же колдунам барона Вьятта не помогла вся эта магия, когда она осталась единственным спасением?
Именно поэтому Оресия полагалась на разум прежде всяких чар.
Она следила, стоя на высоких парадных ступенях, как раскрывают бесчисленные сундуки и свёртки. И заметила, как из очередной повозки не вынесли новых трофеев, а вывели разодетого в парадные одеяния человека. На нём был тёмный мундир, вышитый серебристой водной рябью, и чёрный плащ с меховой оторочкой. Длинные тёмные волосы рассыпались по плечам. Гость с негодованием вывернулся из рук гвардейцев, пытавшихся держать его за локти. Рингерн Ворон подошёл сзади, взял его за плечо и стал настойчиво что-то говорить. Гость сначала покачал головой, потом обернулся и взглянул на Оресию. Ворон пошёл к лестнице, высокий, статный, облачённый в начищенную форму, не закрытую тяжёлыми доспехами и придерживающий рукоять оружия на поясе, и гость потянулся следом, прижимая к груди меч в простых ножнах.
– Ваше высочество, – обратился Ворон от подножия лестницы, и Оресия едва удержала улыбку, когда в голову пришла невольная мысль, что в постели он называет её совсем иначе. – Ваши верные воины силой меча доказали ваше право на владение северной землёй.
Оресия вновь посмотрела на того, кого вряд ли можно было именовать «гостем». Юный, наверняка не больше семнадцати зим. Недавно получил право владеть мечом отца и командовать его людьми, а теперь придётся отдать всё. Юноша, несущий на одежде родовую вышивку Вьяттов, был не визитёром, а таким же трофеем, как разложенные для пересчёта драгоценности. Вблизи стало видно, что одежда потёрлась в долгой дороге, а главный символ поражения своего рода – боевой меч отца, он прижимал к груди закованными в кандалы руками. Но взгляд у юноши был острее любого меча.
Последний живой мужчина из рода Вьяттов.
Упрямый северный барон, некогда безгранично преданный Императору, сюзеренитет его супруги над собой признать отказался, и даже посмел назвать её «узурпаторшей» и «поганой ведьмой». Столица потеряла контроль над обширными богатыми землями, и не один правитель из дальних провинций подумал о том, чтобы присоединиться к мятежу. Окраины империи затеплились первыми огнями бунтов, готовыми вспыхнуть яростным, всепоглощающим пламенем. Не было иного выхода, кроме как доказать свою власть силой оружия. И теперь всё кончилось. Остались лишь тлеющие угли, затухающие под подошвами солдатских сапог. Вьятты были сильнее прочих, изматывающая война, уничтожающая ресурсы и жизни вассалов, длилась долго. Но теперь всё было кончено.
Ворон произносил речь, придворные внимали рассказу о его военной доблести во славу Императрицы. Оресия смотрела на Вьятта. Он был красив, как лесной дух, лишь ненадолго обратившийся человеком. Глаза светлые и напрочь лишённые надлежащего случаю выражения смирения. А потом Ворон закончил речь и отступил, пропуская вперёд главный военный трофей.
– Мне сказали, что если я сделаю это – мои люди будут в безопасности, вы не тронете их и не причините им вреда, – сказал Вьятт.
Никакого подобающего обращения, никаких формальностей. Оресия выдержала паузу, но Вьятт не смутился.
– За деяния слуг ответ держат господа, по приказу коих они действовали, – сказала Оресия.
Пленник кивнул и, встав на колени, опустил на последнюю ступень лестницы свой меч. Ножны и рукоять были обёрнуты тонким ремешком, видно, чтобы помочь юному клятвопреступнику сдержаться и не обнажить оружие по зову горячей крови, чтобы подороже продать свою жизнь. Он заговорил быстро и громко:
– Обращаюсь ко всем, кто способен услышать сие послание и сохранить его в памяти, и передать дальше по свету. Мы, Томас Вьятт, сын Осмонда Вьятта, принявший его меч и право, господствующий в землях от Чёрного пролива до гор Зэллах. Примите во внимание, что род наш служил Императору и защищал его земли, чем снискал себе славу и признание, до отца моего Осмонда Вьятта, в последние года сошедшего с пути по велению демонов рассудка и меня, вслед за ним канувшего. Мы, Томас Вьятт, признаём себя клятвопреступниками и просим о величайшей милости, что способна дать нам рука Императора – принять наше оружие, чтобы служило оно дальше на благо престола, а нами, клятвопреступниками, распорядиться на высочайшее усмотрение ради искупления нашего тяжкого преступления…
Оресии отчего-то сделалось тоскливо. Император способен простить нарушившего клятву, но у этой милости высокая цена – оплатить её можно только кровью. Оресия видела, как давал прощение её почивший муж, и сама уже исполнила этот обряд не единожды. Император сходит с лестницы, чтобы коснуться склонённой головы, потом отступает. Взмах руки, меч рассекает воздух и снесённая с плеч голова катится на песок, Император произносит «ты прощён и отпущен».
Она видела, как за спиной склонившегося пленного Ворон беззвучно достал меч из ножен.
Оресия сделала шаг, ещё один, и осторожно положила ладонь на склонённую голову Томаса Вьятта. Прозрение, посетившее её в этот миг, было мимолётным, но ослепительным. Вряд ли кто-то из придворных успел заметить, как её глаза под полуопущенными ресницами на долю мгновения заволокло мраком.
Она услышала призывную мелодию труб, поднимающих воинства в атаку, почувствовала ливень, хлещущий в лицо холодными струями, увидела то, к чему привела её одна из множества нитей, тянущихся в будущее и переплетённых человеческим выбором и деяниями.
На её глазах Томас Вьятт получил арбалетный болт в спину, сорвался с обрыва в ледяную воду, и течение реки разбило его голову о камни.
Постаревший на десятки лет Томас Вьятт закрыл глаза и уснул навсегда на широком смертном одре, в кругу приближённых.
Ещё совсем не старый Томас Вьятт в судорогах корчился на залитых кровью плитах тронного зала, медленно рассыпаясь в прах под действием смертельного заклятья, и Оресия успела узнать узор своей магии, но тут же отвлеклась, потому что Томас Вьятт выпил вино из чаши, кожа его стала стремительно темнеть…
И следом – чёрная сила разрывала его в магическом круге.
Он умирал десяток раз за одно мгновение, в тех линиях судьбы, которым всё равно не суждено было воплотиться, потому что Оресия видела, что Ворон уже поднял меч. Она увидела даже то, как он опустил его, со всего размаху, но не смог с первого удара разрубить кость, лишь кровь брызнула, и пленный с хрипом повалился ничком. Ворон ударил снова – голова покатилась по земле, распахнутые в изумлении глаза затянуло чёрной поволокой, и Оресия вздрогнула. Увы, это видели все придворные, и глухой напуганный шёпот прокатился по двору. Ворон отступил, понимая, что случилось.
Парадные ступени окропила кровь колдуна. Пусть и не успевшего осознать свою силу, но…
«Дурной знак».
Наваждение рассеялось, Оресия вновь увидела, как Ворон заносит меч над склонённой головой. Нужен был лишь один жест. И Оресия предостерегающе вскинула руку.
– Именем нашим, ты прощён, – произнесла она.
***
Сейчас
Невольник не поднял взгляда, когда Гилота отдавала монеты торговцу. Тот связал её новой собственности руки, отдал покупательнице свободный конец верёвки, как поводок. Но приобретение не пыталось сопротивляться, и это осталось лишь унизительной формальностью, как ошейник и клеймо.
Принимая верёвку, Гилота сделала едва заметное неловкое движение и оцарапала ладонь торговца острой гранью красного камня в кольце. Он, кажется, даже не заметил. И не заметит впредь, пока царапина не покраснеет, и заражение пойдёт по венам, ища путь к сердцу. Гилота сама не могла бы объяснить убедительно, какой мотив толкнул её на эту подлость, но в тот момент ей показалось, что это будет справедливо.
В конце концов, она была простой женщиной, зарабатывающей на жизнь дешёвым колдовством, а не монархом, вершащим судьбу мира. Не в её обязанностях измерять со всех сторон каждый поступок.
Невольник плёлся следом, держась за её плечом, и его словно не было вовсе. Гилота пыталась почувствовать рядом присутствие чужой силы, пусть и безвозвратно запечатанной, но видела лишь пустоту. Идущие навстречу люди отступали, чтобы разминуться с её спутником, и во взглядах у них мелькала то опаска, то гадливость, потому что все они замечали клеймо, отмечающее осуждённого колдуна. Сколькие из них способны были вспомнить, как расступались перед этим человеком, чтобы почтительно склонить головы, когда он пройдёт мимо? Нет, то было в другой жизни.
Гилота вывела мужчину на знакомую улицу, остановилась перед дверью, и он остановился чуть позади, ожидая пока она отопрёт замок.
– Здесь моя мастерская, да и дом, пожалуй, тоже.
Под подошвами её сапог старые рассохшиеся ступеньки скрипели, а он ступал босиком, без единого шороха, как призрак.
Ещё одна дверь открылась в тёмный коридор, где посетители обычно долго собирались с духом, чтобы переступить порог комнаты, которую Гилота считала рабочей. Здесь был широкий стол, увенчанный медно блестящей горелкой, которая у людей её профессии давно пришла на смену камину с котелком, в окружении алембиков, реторт и колб, и некоторые из них следовало тщательно промыть. Среди рассыпавшихся записей затерялись инструменты, которые она забывала вернуть на место. Вдоль стен выстроились стеллажи, уставленные книгами, ящиками, свёртками и стеклянными сосудами, где в мутной жидкости плавало нечто, бывшее когда-то живыми существами или их частями.
– Ты читал в тех книгах, научивших тебя колдовству, что время идёт по спирали, бесконечно повторяя себя в разных вариациях? – спросила Гилота.
Но ей ответила лишь тишина. Гость, который и теперь не был гостем, молчал, не поднимая взгляд. Гилота подумала о том, кем же он может быть теперь. Трофеем? Но она всего лишь купила его, отдав куда меньше, чем полагается за породистого жеребца или редкое снадобье.
Она впервые за долгое время отдёрнула занавеси, впуская в комнату яркий дневной свет.
Гилота чувствовала, что это ей не понравится, но всё равно обернулась и внимательно осмотрела замершего у двери мужчину. Он стоял неподвижно, по-прежнему склонив голову и опустив связанные руки. Изношенное вретище почти не скрывало тело. Худое, с жутко выпирающими костями и грубыми шрамами, вряд ли ещё достаточно выносливое для постоянной тяжёлой работы. Не будь редкого клейма – он не стоил бы даже тех монет, что она заплатила.
Обойдя невольника кругом, Гилота коснулась неумело наложенной грязной повязки на предплечье, и мужчина напрягся, но не попытался убрать руку. Эта рана была свежая, и стоило взглянуть на неё поближе, а вот остальное… Отметины могли поведать долгую тошнотворную историю о том, что вытворяли с этим человеком. Отметины говорили, что этого человека пытали. Не так, как допрашивают пленённых в войне, а медленно и профессионально, чтобы это длилось чуть дольше того, что жертва способна вынести. Переломанные пальцы. Раздроблённые кости левой руки срослись, наверняка поработал тюремный лекарь, но остались неровными настолько, чтобы к руке больше не вернулась прежняя подвижность. Ожоги от клещей и раскалённых спиц. Полосы рубцов там, где тонкими ремешками срезали кожу. Ногти, некогда сорванные, так и остались грубыми и тёмными, похожими на звериные когти. И после всего свершившегося его не убили, а подлечили, клеймили, лишили всех прав и продали в рабство, как экзотическую зверушку.
– Вижу, тяжек путь героя, когда он лишается единственного, что делало его героем – настоящего злодея в качестве противника.
Когда-то они знали друг друга. И перед ней был человек, который знал её теперь лучше, чем сотни тех, кто раньше был рядом. Гилота была уверена, что уж этого оскорбления он точно не снесёт. Хотя бы вскинет голову и посмотрит на неё, как это бывало раньше. Ведь ненависть гораздо ближе к любви, чем равнодушие.
– Где теперь твоё воинство, герой-победитель? Куда ушли твои союзники, когда пал источник вашей общей злобы, а отмщение было совершено? Неужто оказалось, что не всё так просто, но вы попробовали вновь и нашли очередного виновного? Взялись за следующую поганую ведьму, и ей оказался ты.
Она не выдержала и зло рассмеялась.
– Помнишь, как ты гневно кричал о том, что я утопила мир во мраке, и для этого мне хватило трёх лет и одной войны? Ну так у вас был десяток лет! Скажи мне, это так выглядит белый свет, которому вы поклонялись? Скажешь мне, теперь ты счастлив?
Не нужно было этого говорить. Но Гилота горячилась и уже не могла остановиться. Что-то тёмное, липкое, застывшее от прошедших лет, трескалось и рвалось наружу, и слова сыпались, как острые камни. А тот, кому они предназначались, не пытался возразить, и это злило её сильнее.
– Ты слышишь меня! – крикнула Гилота. – Слышишь, так ведь?!
Она сделала шаг вперёд, размахнулась и… остановила руку. Голова мужчины склонилась, и лишь благодаря разнице в росте Гилота заметила, что он закрыл глаза.
Гилота впервые пожалела о том, что почти сразу перестала следить за жизнью Томаса Вьятта, когда родилась вновь. В его судьбе было слишком много нитей, которые больше не пересекались с ней. Он мог стать полководцем, он мог занять место убитого им же Ворона, мог вернуть себе родовые земли и стать королём нового северного государства. Чего-то подобного она от него ожидала. И совсем не думала, что так скоро он будет стоять перед ней изуродованной тенью себя прежнего. Десяток лет назад он был хорош ровно настолько, чтобы быть достойным лучшей судьбы.
– Посмотри на меня, – приказала Гилота.
Когда мужчина наконец-то поднял взгляд, глаза у него оказались выцветшие и пустые, как стекляшки. Гилота размотала грязную повязку на его предплечье и осмотрела глубокую рваную рану.
– Что с рукой?
Молчание.
Гилота посмотрела ему в лицо и подумала, способен ли он вообще говорить. Наверное, прежним хозяевам не было до этого дела. Язык у мужчины был на месте, но если беда случилась с горлом… Сложно, слишком сложно. Нужно начинать с простых и очевидных вещей.
– Рана выглядит плохо. Иди за мной, я промою и перевяжу. Остальным займёмся позже.
Она открыла небольшую дверцу, почти скрытую за широким стеллажом. Обернулась и замерла от изумления.
Мужчина стоял у края её рабочего стола, обеими ладонями сжимая ланцет, который прежде валялся среди бумаг. Встретив её взгляд, он отступил на шаг, выставив перед собой это жалкое оружие.
– Зачем, Томас? – сказала Гилота. – Это изношенный инструмент, его затачивали столько раз, что лезвие истончилось. Я резала им бумагу. Если ты вдруг решил, что…
Договорить она не успела, потому что мужчина сделал ещё шаг назад, а потом, неловко развернув руки, вонзил лезвие себе в горло.
Часть 4
Сейчас
Ближе к вечеру пришла Иса. Сидя в кресле с очередной книгой в руках, Гилота услышала, как поворачивается ключ в замке, по коридору простучали быстрые шаги, хлопнула дверь крошечной кухоньки. Когда Иса зашла в лабораторию, поверх чёрного платья уже был повязан передник, а волосы собраны косынкой.
– Добрый вечер, матушка, – поздоровалась она звонким голосом и отвесила короткий поклон.
Гилота рассеянно кивнула.
– У вас больной, матушка? – спросила Иса, подразумевая, наверняка, размазанную по полу кровь.
Гилота снова кивнула и вернулась к чтению. Этому занятию она отдала большую часть дня, угловатые буквы языка хорнэ уже расплывались перед глазами, стекали со страницы богато иллюстрированного увража. В голове медленно заваривалась похлёбка. Источники то подтверждали, то опровергали утверждения друг друга, и ни одна книга не вносила ясности в главный вопрос – как случается, чтобы колдун стал беспомощнее простого человека?
Раньше Гилоте казалось, что у неё отличная библиотека. Она собирала её почти столетие, и, чувствуя, как всё катится проклятому псу под хвост, вывезла самые ценные фолианты и спрятала так, чтобы вновь вернуться к ним в новом цикле. С книгами хранилась и крупная сумма «подъемных», но теперь дело было не в монетах, давно истраченных на аренду дома, а в знаниях. Она точно сформулировала вопрос, но ответа не нашла нигде. Такое было с ней считанное число раз. Причём, считанное по пальцам одной руки.
Где-то на заднем плане слышалась деловитая возня. Иса перемывала колбы, протирала скопившуюся пыль со стола и полок, подметала пол, скоблила и мыла рассохшиеся половицы, затупившимся ножиком убирая из щелей в досках свежую кровь, которую Гилота не замыла днём. Бегала по комнатам с тряпками, лоханями, звякающими на подносах прокипячёнными инструментами. Гилота давно научилась не обращать внимания на чужие дела, даже если уже ненужные книги вынимают прямо у неё из-под рук, чтобы вернуть на полку. И рывком вернулась от пожелтевших страниц к реальному миру, краем глаза заметив нежелательное движение.
– Не ходи туда, Иса, – сказала Гилота.
Девочка замерла, уже положив ладонь на ручку чуть приоткрытой двери.
– Вы сами говорили, матушка, что если оставите в доме кого хворого, то приглядывать по бытовому за ним мне, – обиженно сказала Иса, приглаживая подол посеревшего от времени передника. – Так я только одним глазочком, не надо ли воды принести или замыть чего.
Ей было интересно, Гилота отлично это понимала. Без любознательности и желания сунуть нос не в своё дело сложно стать ученицей ведуньи.
– С этим я управлюсь сама до времени.
Иса кивнула и отступила от двери, но лицо у неё осталось озабоченное.
– Есть что сказать, говори, – сказала Гилота.
Помедлив, Иса достала из кармана передника нечто, завёрнутое в тряпку и показала наставнице. Это был обгоревший, пропитавшийся кровью невольничий ошейник. Гилота поняла, что совсем забыла о нём, хоть у неё и было подходящее оправдание – когда занимаешься срочным спасением чьего-то существа, о мелочах думать некогда.
– Под столом валялся, – пояснила Иса.
– Брось в печь и проследи, чтобы сгорел до пепла.
Девочка заспешила из комнаты, вернулась лишь спустя четверть часа, и когда открыла дверь, из коридора в комнату пахнуло горелым. В руках у девочки была полная корзина самых дешёвых яблок. Проводив её взглядом, Гилота тяжело вздохнула. Отложила книгу и поднялась из кресла.
– Ладно, взглянем, что ты усвоила в этот раз.
Иса освободила один конец стола, уселась и выложила перед собой первое яблоко.
Четыре яблока спустя Гилота раздражённо отряхнула с подола платья ошмётки мякоти и вздохнула тяжелее прежнего. С сожалением вспомнила, что так и не завела привычку после каждого неудачного подхода бить ученицу прутом по пальцам. Действенность этого метода воспитания оставалась под сомнением. Но, по крайней мере, она испытала бы удовольствие от процесса.
– Сосредоточься, девочка, и выбрось из головы всё лишнее, иначе ты так и не продвинешься дальше изготовления сырья для яблочного варенья.
Иса сосредоточилась, взмахнула руками и взорвала пятое яблоко. Гилота достала из корзины шестое, положила перед собой и выполнила необходимый пасс медленно, чтобы ученица могла снова всё рассмотреть. Поначалу с яблоком не случилось ничего странного. Потом оно зашипело и покрылось дрожащими пузырями, вверх потянулась струйка пара. Кожура лопнула, и кипящий сок растёкся по столешнице.
– Медленное нагревание изнутри, видишь?
Иса хмуро кивнула. И неожиданно спросила:
– Матушка, неужели кто-то заплатил вам за лечение раба?
Гилота усмехнулась. Вот, значит, что всё время крутилось у девочки в голове, не давая взяться за работу всерьёз.
– Боюсь, это моя собственная щедрость. Потому что раб тоже мой, я купила его сегодня на ярмарке.
Если бы Гилота призналась ей, что живёт не первую жизнь, Иса не смогла бы изумиться сильнее. Она очень хотела спросить «зачем?», но знала наверняка, что наставница не станет ей об этом рассказывать. А другой вопрос она задать, видимо, боялась, хотя он ясно читался в её насторожённом взгляде и лукавой улыбке, которую она не смогла сдержать.
– Я не причинила ему вреда, – сказала Гилота. – И купила его не за тем, чтобы использовать в ритуале. Нет, Иса. Ни-ког-да.
Иса побледнела и отвела глаза.
– Я не понимаю, матушка, ведь вы…
– Десяток лет спустя ты и сама уже будешь знать заклинания, что читают на человеческой крови, и ритуалы, требующие самой дорогой жертвы, потому что нельзя познать суть явлений, не зная этого механизма, – перебила её Гилота. – Но ты никогда, никогда даже в мыслях не допустишь сделать это.
– Почему? – удивилась Иса.
Её вряд ли заставил бы задуматься простой ответ «потому что так нельзя».
– Это почувствуют. Бездна всколыхнётся, и все способные увидеть, поймут, что случилось. Тебя вычислят и откроют охоту. Этот мир живёт по законам, написанным ужасом и смертью, и не в интересах сведущих толкнуть его во мрак, где он пребывал долгие века, пока не настала эпоха негласного уговора. Один из пунктов соглашения – никакой крови.
– Мне казалось, матушка, что в этом и цель посвящённых – жить долго и учиться управлять всё большей силой. Кто мог придумать такое – сознательно обрубить самую сильную ветвь магии?
Гилота могла бы назвать их по именам, но сейчас это уже не имело значения.
– Есть сила созидающая. А есть – развращающая, и та, что подпитывается кровью, именно такой природы. Не носитель управляет ей, она сама стремительно меняет колдуна. Перейдя эту грань, нужно иметь мужество встретиться с последствиями, но ловушка именно в этом – отступник не имеет на это сил, его дух источён и требует нового подкрепления. Встав на путь убийства ради силы, нельзя остановиться.
Чуткий слух позволил Гилоте различить тихий шорох за стеной лаборатории. Скрипнуло, стукнуло, скрипнуло опять, а потом послышался приглушённый вздох. Как не вовремя.
Иса сидела, погрузившись в какие-то мрачные раздумья.
– Тебе нужно пройти такой длинный путь до момента, когда можно будет совершить этот выбор, девочка, – сказала ей Гилота. – Узнать доводы, которые ты будешь класть на невидимые весы, чтобы понять, как поступить дальше. А ты сейчас даже с яблоками управиться не можешь. Нам придётся вернуться к этой теме не раньше, чем через пару-тройку лет. А пока иди, расправляться с несчастными фруктами ты можешь и дома. Только сначала приберись за собой.
Когда Иса покинула дом у площади, фонарщики уже зажигали огоньки на улицах, которые не были безопасны даже днём. Впрочем, за девочку Гилота мало переживала – та была дочерью человека, которого боялось большинство местных бродяг, потому что они считали его хозяином и даже платили какую-то дань из отобранных у поздних прохожих кошельков. А хозяин нищих платил самой Гилоте, зная, как важна бывает помощь настоящей ведьмы в тех делах, где закон – главный враг и угроза существованию.
Заперев за девочкой дверь, Гилота почувствовала волнение. Теперь многое зависело от того, какое она примет решение. Её собственные невидимые весы не могли выдать верный ответ. Нужно было подобрать очень важные слова, но они не находились.
Комната за кабинетом была небольшой. В тесном пространстве уместилось всё то, что должно было оказаться под рукой в нужный момент. Две лампы освещали ровным жёлтым светом механический стол, стоящий в центре комнаты. Когда-то его изобрёл один из тех, кого девочка Иса легкомысленно называла посвящёнными. Конструкция при помощи рычагов могла поднять или опустить столешницу, чтобы зафиксировать её на удобной высоте. Немыслимо дорогая вещь, ценность которой поймут не многие. Какое дело до удобства хирургических операций тем, кто до сих пор считает, будто все болезни происходят от неприятных запахов, а обильное нагноение способно вымыть из раны зловредных бесов, питающихся плотью?
Лежащий на столе мужчина вздрогнул и тут же напряжённо замер. Он выглядел чуть лучше, чем прежде. Несколько часов назад Гилота решилась срезать с него тряпки, обработать раны и обтереть тело. Пациент был ещё без сознания, от этого работа спорилась. Теперь на руке и горле красовались аккуратные повязки, успевшие пропитаться мазями и сукровицей насквозь. Отвар, влитый в рот, подействовал, с лица сошла синюшная бледность.
Мужчина был привязан ремнями за руки и за ноги, потому что Гилота понятия не имела, какого ещё безумного поступка можно от него ожидать. Несколько мгновений они напряжённо смотрели друг на друга.
– Ты промахнулся мимо жилы. Слава Бездне, – сказала Гилота. – Это был такой глупый поступок! Думаешь, именно в этот миг посмертие было бы проще? Мне показалось, что после всего случившегося тебе вряд ли есть чего страшиться на этом свете.
Мужчина отвернулся и уставился в потолок, но стоило Гилоте выпустить его из поля зрения, чтобы взять свежие вываренные бинты, вновь раздался лёгкий шорох, звякнули крепления ремней.
– Так не сработает. Если будешь дёргаться, придётся затянуть ремни. Мне приходилось оперировать на этом столе мужчин, которые были сильнее, чем ты теперь. Чего стоил один лишь громила Такер, ему выпустили кишки в переулке за трактиром «Пляшущий покойник». Он вырывался, как медведь, но лишь окончательно выбился из сил. Попробуй по-другому, примени смекалку. Можешь перегрызть себе запястье, как лисица. Или обратись к своему разуму, если он ещё с тобой – вдруг подскажет что-то дельное.
Движение прекратилось, но когда Гилота приблизилась, чтобы поменять повязки, мужчина резко вывернул запястье в ремённой петле и схватил её за руку.
– Ты… настоящая…
Холодные пальцы сжались неожиданно твёрдо, но Гилота даже не подумала вырваться и лишь уставилась на мужчину в изумлении, пытаясь понять, не послышалось ли ей. Она видела движение спёкшихся губ, но голос был не громче шороха книжных страниц. А следом мужчина издал странный звук, будто хотел закашляться, но сдержался, и отпустил её.
– Чего ты… хочешь… – пробормотал он еле слышно и отвернулся, с трудом переводя дух.
– Для начала, чтобы ты рассказал мне, что случилось.
Гилота ушла в комнату и вернулась со стаканом воды, но больной испуганно дёрнулся, лишь взглянув на него.
– Что… там…
– Тебе нужно попить.
Он поперхнулся и сухо закашлялся. Гилота бросилась к столу, но мужчина резко мотнул головой, уворачиваясь от прикосновений. А когда она пыталась поддержать его за затылок и поднесла стакан ко рту, плотно сжал губы.
– Попей, станет легче, ну давай же, всего пару глотков, – увещевала она его, как капризного ребёнка, потом отступилась.
Гилота вспомнила, как мать говорила ей, будто колдовство всегда ведёт мужчин к несчастью. Не созданы они для этой доли, и если уж рождается некто с задатками колдуна, то нечего ему ждать счастливой жизни и лёгкой смерти. Пожалуй, теперь это звучало не так забавно, как прежде.
Когда она убрала стакан и вернулась, чтобы поменять испорченные повязки, мужчина уже лежал с закрытыми глазами и больше не двигался. Она склонилась над его лицом, положила ладонь на лоб, пытаясь уловить малейшую вибрацию силы, но там не было ничего. Будто она заглядывала в пустую оболочку. Не было ни единой приметы того, что когда-то этот человек был способен изрубить целый отряд гвардейцев, полагаясь на единственный в спешке наложенный магический щит, а при атаке сила выплёскивалась из него, как приливная волна, потому что он так и не научился полностью держать её в узде. Какая небрежность – думать о поражении противника больше, чем о собственной безопасности. Но сила, даже при неосторожном обращении, не может сама до капли покинуть владельца. Если её нет здесь, значит, её отобрал и использует кто-то другой. Значит, её позволили отобрать.
– Что же ты натворил? – сказала Гилота.
Мужчина медленно покачал головой.
***
Рана на руке была плохая, и никто не позаботился о её чистоте вовремя. Гилота не понимала, чем можно так ударить, но, судя по направлению разрыва, мужчина заслонил от этого предмета голову.
Полтора десятка лет назад она представить себе не могла возможности, при которой молодой сэр Томас Вьятт будет носить невольничий ошейник и лишь прикрывать голову, когда его избивают. Кроме старых, давно побелевших шрамов на костяшках не оказалось следов – значит, не сопротивлялся.
– Знаешь, иногда ко мне приходила эта странная мысль – вдруг я ошибаюсь? Вдруг это вы правы, а я не вижу очевидного? Можешь удивиться – да, меня одолевали сомнения. Рингерн сказал мне, когда на севере снова затеплился очаг ненависти, что я обошлась с тобой слишком мягко, помиловав, да ещё и позволив сбежать. По его разумению, если я не желала убийства, то стоило запереть тебя в башне навсегда. Или лишить титула, выпороть прилюдно, как зарвавшегося лакея, и услать в колонии на какие-нибудь дальние острова.
Гилота затянула узел на новой повязке.
– Если ты удивился, в голове мелькнула мысль «какие колонии?», я уточню тебе, что те самые, которые вы потеряли в первый год после свержения тирании. Те самые, что снабжали ресурсами поражённые многолетней засухой земли от континентального побережья до Огненного кольца, теперь пустующие и заселённые лишь мелкими полуголодными племенами дикарей, которых отлавливают торговцы и продают за медяки в рабство на железные рудники и в угольные шахты. Возможно, ты встречался с такими в последние годы. И мне теперь кажется, что Рингерн был чудовищно прав. Пять десятков отметин, которые заживут за пару лет, и ты, воспитанный и поскромневший, уже начальствуешь над какой-нибудь плантацией, копишь состояние и обзаводишься покладистой местной женой, а может – сразу тремя. Тебе бы, конечно, никогда не позволили вернуться на континент, но разве это повод для печали? Будь Рингерн жив, он хохотал бы, как бесноватый.
