Текст книги "Очень Лысые Горы (СИ)"

Автор книги: Мария Кимури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Часть 4

Давно она так удачно не ошибалась. Теперь все, все князь станет списывать на болезнь и глупость. Следующие семь лет ей будут тыкать этим «наука дело наживное» с наслаждением – и зачем лишать старого человека последних радостей? Теперь он сам себе все объяснит. Главное, в нужную сторону.

Значит, так, сказала она себе – прижав кончик языка, чтобы не вслух опять.

Нафиг клавикорды. Даёшь историю и литературу! Чтоб занять голову в этом доме, и было о чем поговорить – помимо бытовухи, хозяйства и заготовок на зиму! А это, к сожалению, только хозяин, да ещё тут есть такой архитектор, профессиональный поддакиватель.

Заготовки тоже пригодятся. О пользе лимонов и кислых фруктов уже знают, но и только, так что о витаминах на зиму придется позаботиться самой. О, Господи, нет, только не сюжет про хозяйственных попаданок!

Она снова задумчиво поблуждала и отыскала в задней части дома кухню и комнаты прислуги. Авдотью не увидела, но нашла Фенечку с Дуняшей и ещё двух девиц, штопающих белье у окна. Едва не распорядилась по рабочей привычке, но в последний момент вспомнила, что Марья не командует, а просит, – и мягко попросила приготовить ей на завтра платье для прогулок, а сейчас подать в комнату ещё чаю с малиновым вареньем. А лучше сразу целый самовар. И принести пряников и свежих ягод. И Савишну угостить.

В конце концов, она сегодня сдала такой экзамен! Это надо отметить. Хотя бы чаем и пряниками.

…Потом она снова отправилась на поиски, и обрела в том же крыле, что кабинет старого князя, библиотеку, потому что её просто не могло не быть. Как и усадьба, библиотека была роскошной – высоким залом с расписным потолком, очень светлым, с окнами на юг. Роспись изображала Минерву, сов и ангелочков со свитками и инструментами. Эх, народ в клубе «Пять гвардейцев» много бы отдал за право играть в таком антураже!…

Ещё не очень складывая мысли, она пустилась в изучение библиотеки, организованной строго по алфавиту. Разумеется, она была заполнена в первую очередь книгами по математике, архитектуре, садоводству и инженерному и военному делу, многое на немецком языке. Ещё было много исторических трудов, что обещало достаточно развлечения и пищи для ума. И князь, оказывается, выписывал газету – на отдельной полке лежали стопки «Петербургских ведомостей».

Тем не менее, она довольно быстро (не без проклятий в сторону алфавита дореформенного) разыскала классические античные поэмы, а ещё обнаружились почти нечитанные с виду сказки Шарля Перро и «Песни Оссиана» Макферсона, очень популярная в свое время мистификация. Она подумала. Изучила тетрадку каталога ещё раз, и добавила в стопку книг некий альманах о скандинавских странах: он обещал фрагменты древних сказаний из исландских рукописей. Три номера литературного альманаха «Вестника Европы» выглядели здесь случайными – возможно, их прислали ради политических статей, политику там тоже вовсю обсуждали. Это была особая удача – она уже полагала, что контактов с миром литературы и культуры здесь не будет, и придется добывать их отдельно, поразив Жюли Карагину или вскользь упомянутую тётку внезапными запросами.

Чего вот совсем не было в этой библиотеке – медицинской литературы. Даже лечение ран не интересовало бывшего генерала.

Ладно.

И конечно, с книгами в обнимку она столкнулась у дверей своей комнаты с мадмуазель Бурьен.

– О боже, дорогая Мари, – воскликнула та, театрально всплескивая руками. – Я так рада, что вам стало лучше!

И попыталась Марью обнять, или сделала вид, а книги ей, конечно, помешали. После чего округлила глаза на стопку книг. Перро она точно опознала, возможно, как и Оссиана.

– Княжна, какой неожиданный и какой приятный интерес к французской литературе, – заметила она, улыбаясь. – Прежде вы избегали развлечений такого рода. Я была бы рада разделить такой интерес, особенно если это не мимолетно. Мы с матушкой очень любили эту книгу, и она читала ее вслух по вечерам… Я бы с удовольствием почитала и вам, если захотите.

В конце концов. А чому бы и нет!

Так, сейчас главное не переиграть.

– Вы знаете, дорогая, – сказала Марья медленно, – я только сегодня встала с постели… И мне все кажется особенно прекрасным. Каждое творение Господне и человеческое. Я могла уже покинуть этот мир, и только милостью Господней живу дальше и радуюсь. И во мне проснулось любопытство, большее, чем прежде. Я буду рада, если вы сможете мне тоже почитать вслух.

Бурьен с улыбкой заверила ее, что с радостью это сделает, хоть сейчас. А потом обеспокоенно заметила:

– Вы немного непривычно произносите слова, княжна. Словно не говорили на французском довольно долго… Всего несколько дней назад мы с вами играли на клавикордах и беседовали – а сейчас вы говорите так, словно прошел не один год с того милого дня!

– Иногда мне кажется, – сказала Марья замкнуто, – что это и правда было… очень давно. Простите меня, дорогая. Я устала. Приходите завтра почитать мне, я буду очень рада.

И она спаслась в своей комнате, обнимая добытое.

Всё-таки Бурьен после первых знакомств вызывала удивительное раздражение – а оно могло в ближайшее время сильно помешать, думала она, раскладывая книги на столе.

Умом Рина той сочувствовала, как персонажу и как девушке тоже: Бурьен живёт в чужой стране, на птичьих правах, скорее всего, оказалась здесь ещё подростком с родными – чертов Толстой не рассказывает об этом почти ничего – и вот сейчас ей повезло, и хорошо воспитанную, но бедную девицу взял в компаньонки дочери русский аристократ; милости его переменчивы, и девушка, сознательно или не очень, укрепляет свое положение в доме единственными доступными способами… Нравиться, общаться, быть приятной, угождать всем и мечтать о любви молодого русского князя. С каковыми в Лысых горах, мягко говоря, плохо. То, что Бурьен постепенно занимает место фаворитки старого Болконского, вытесняя из общения нервную, депрессивную и прячущуюся в религии Марью – не только воля сюжета, но и печальная вероятность жизни: глупеньких, но приятных в общении и умеющих просто не говорить слишком лишнего, многие будут рады видеть заметно больше, чем замкнутых, депрессивных и напуганных. Особенно вот такие рационалисты, воображающие себя разумными и правильными, и которыми в результате неосознанные эмоции вертят как хотят.

Но вот что было неожиданно – то, какой все время слегка наигранной Ринке покажется Бурьен вживую: все ее жесты и милые, непринужденные интонации казались ролевкой, в которую Бурьен вжилась, но все время переигрывает.

Черт, теперь француженке не повезло с режиссером. В смысле с мастером этой ролевки. Черт. Бурьен полезна! Она подтянет ей французский. До момента, когда старый князь поедет с катушек, француженка довольно безвредная компаньонка, и даже потом, в короткий период власти над старым дураком, она никому не причинила реального вреда. Но вот теперь, в реальности, данной в ощущениях, француженка упорно раздражает.

Она подумает об этом потом. Где-то в начале осени сюда заявятся Курагины, Анатоль отпляшет по полной, целуясь с компаньонкой при несостоявшейся невесте, и у Марьи, если будет на то решение Ринки, окажется прекрасный повод отдалиться нафиг от Бурьен, если будет прямо невыносимо.

А сейчас ей нужно совсем другое.

Жаль, что она не может это записать – было бы легче. Дома она иногда упорядочивала мысли свободным письмом, переходящим в списки всякого; здесь это вообще совсем нельзя делать, разве что приказать растопить печь и сразу сжечь. Но вот бумага ей понадобится, и списки тоже.

Она полистала «Вестник Европы» за март. Сейчас это больше политический журнал: пометки карандашом показывали, что князь просмотрел здесь речь Бонапарта. На первых страницах печатали какой-то ужасный и пафосный псевдоантичный фикбук, только мужского авторства. Через десять лет здесь должны напечатать первые стихи Пушкина…

Ага, до золотого века русской литературы здесь, в этой ветке реальности остаётся ещё десять лет. Это конечно при условии – и тут ее продрал озноб – что здесь вообще будет Пушкин! И Лермонтов.

О, Господи. Если их не случится, литературная жизнь может быть совершенно невыносима!

Она нервно перекладывала листки на столе. Нашла бумагу в выдвижном ящике стола. Карандаш остался от решения задач в кровати: хоть что-то почти привычное.

Нет, нет, спокойно, она не побежит никуда, ей неоткуда мгновенно узнать, живут ли сейчас в России семья Пушкиных и семья Лермонтовых. Проклятье, вот сейчас чудовищно не хватало интернета, почти как при отключении, когда не можешь написать и позвонить своим… Пушкин здесь будет практически свой, с учётом, сколько она про него знает!!

Так, спокойно. Скорее всего, раз в России есть Карамзин, во Франции Вольтер и Шарль Перро, где-то здесь и Пушкин бегает – ему сейчас лет семь же, он кавайный ребенок с портрета. Ещё только подвигается русский язык в сторону современного и нормального. И значит все это, Господи боже ж ты ж можешь ты – что ее средний уровень фанфиков про мушкетёров и сумасшедшего гонева про миледи-ниндзя и ее шпионаж по всей Европе здесь будут очень, очень необычным и высоким литературным уровнем…

Можно взорвать русскую литературу и создать русское фэнтези раньше Гоголя. И русские литературные сказки раньше Пушкина. Испортить Наше Все и весь золотой век русской литературы! Подвинуть их в сторону фантазии и необычного, приключений и действий, а не почти сплошного погружения в свинцовые мерзости русской жизни! Господи, дать школьникам будущего, ха-ха, ещё немного нормального чтения, а не пиздеца для школьных нервов формата позднего Толстого и Достоевского!

Спокойно, спокойно…

Она зажала рот рукой, чтобы не захохотать. Зловещий хохот княжны Марьи…

Всё-таки пришлось упасть в кровать и сдавленно поржать в подушку, вытирая слезы. В голове крутились какие-то жуткие вихри, от «пересказать им всю классику фантастики» до «как ты смеешь трогать грязными руками великую литературу», последнее голосом преподши русской литературы с последнего курса, с которой она поругалась именно из-за Толстого и ушла к другой – писать диплом про Гоголя как родоначальника русского и украинского фэнтези и недооцененность его в этом качестве и той, и другой литературой…

Ох, как давно это было.

Даже поорать в подушку здесь спокойно не дали – Фенечка прибежала, спросила, не плохо ли ей. Она чуть не провыла загробно "мне хорошо!", прикусила до крови язык и попросила снова чаю с мятой и валерьянкой.

Вернулась к столу, отдышалась.

Она точно не будет трогать грязными лапами Толкина, Стругацких и Александра нашего Дюма-отца. И вообще – здесь прибежала Фенечка с подносом, чашкой и чайником, видно, держали горячий самовар – и вообще, она сперва попробует испортить золотой век русской литературы самостоятельно. После фикбука под фамилией Лафонтен ей все равно ничто не страшно! Этого типа она даже слегка вспомнила, под кодовым именем «не тот Лафонтен», в смысле не французский баснописец, а немецкий автор всякой сентиментальщины, с облегчением забытый после смерти. Пожалуй, он занимал нишу любовных романов, и честно говоря, она не помнила истинной степени его фикбучности, которую перевод наверняка заботливо приумножил…

Спокойно, спокойно, приговаривала она, листая тот «Вестник Европы» дальше. Она совсем забыла, какой же это был капустник. Восхваления френологии она злобно захлопнула.

«Да я вам скормлю в лучших традициях Оссиана чукотскую легенду о ездовых мамонтах и сражении мамонтовой кавалерии чукчей с Чингисханом или там Ермаком, и вы ж поверите!»

…чего только не готов предложить неиспорченной и наивной русской литературе извращённый ум двадцать первого века! Новое прочтение Шарля Перро, фэнтези, драма, хоррор? Зловещие колониальные псевдосказки с оттенком Алексея Иванова с сибирскими узорами поверх? Свою эпопею про шпионку Анну де Бейль, девочку-Зорро, воспитанную дятлами, простите, китайским шаолиньским монахом, обращенным в католичество? Псевдокитайские волшебные истории, потому что про Китай здесь знают в формате «чай, шелк, фарфор, фигурки на ширмах»? Суровое викингское фэнтези, благо Эдды опубликованы как минимум в Европе, и должны быть доступны хотя бы в пересказах, ну хотя бы соврать можно, что читала пересказы? Породить славянских эльфов, обозвав их дивами или чем-то подобным? И двести лет спустя автор «Графа Аверина» может пойти откусить и выберет нормальное имя своим демонюкам!

…переврать им Этерну и сказки про сэра Макса, которых не жаль лично нехорошей ей? Заодно железной рукой закончить многострадальную эпопею Этерны – она мысленно зловеще захохотала и фыркнула в чай, расплескав его на бумаги.

А потом взялась за карандаш и написала себе небольшой список в уголке листа. На французском для начала.

Железное писчее перо: помнится, они примерно в начале века в России и появились, и как бы не в кабинете князя она такое видела. Писчей бумаги побольше. Подписка на "Вестник Европы". Много зубного порошка – зубы стоит чистить раза три в день ради того, чтобы как можно позже увидеть зубодера. Эдды хоть в каком-нибудь виде непременно раздобыть, надо же на что-то ссылаться в своих познаниях.

Оссиан, решила она, пока сойдёт как псевдоисточник, реальные кельтские сказания переведут и издадут ещё лет через двадцать, а то и больше. Былины толком не зафиксированы ещё, их записали только в середине века, и даже если какой-нибудь чудо-меценат профинансирует их записи прямо сейчас, на фиксации и сборы уйдут годы. Значит, будем ссылаться на то, что есть… А с прочим сделаем вид, что все придумано.

Потом она решала чёртовы задачи по геометрии, потому что надо играть послушную дочь. Потому что – много слов, неизвестных княжне Марье! – она даже бумагу сама не может купить, ей придется обращаться к управителю Алпатычу и ждать покупку. Потому что старый хрен, простите, старый князь давал дочке деньги буквально на карманные расходы, дочь втихую кормила тех несчастных богомолок, и покупки крупнее пары книг наверняка вызовут вопросы. И на них нужно заранее приготовить ответы.

А сейчас – нормальное стальное перо, бумага и книги.

Вечером она не вышла к ужину, сославшись на усталость, и попросила подать немного еды в комнату вместе с чаем. И позвать Савишну. Проверив, что ее никто не слышит, она тихо успокоила бабулю, что поговорила с отцом, хоть и сказала ему поменьше. Напоила ее чаем с вареньем – и увидела, с каким наслаждением нянька зачерпывает ложечкой малиновое варенье и ест медленно, растягивая удовольствие.

Князь прижимист и не тратит лишнего на прислугу, а депрессивной Марье и так все было привычно. Няня сыта, тепло одета, устроена, ведь все в порядке… Только радостей в жизни у нее, кажется, немного. Или варенье ещё совсем господское лакомство?

– Расскажи мне сказку, – попросила она после чая. – Как давно.

– Князь, помнится, велел перестать тогда, – сказала няня осторожно.

– А я прошу. Я хочу вспомнить, – сказала она, взяв ее за руку. – Ты тихо расскажи.

– Я и не помню уже почти.

– Ну, пожалуйста, – повторила она несколько раз.

Няня пожевала губами – и шепотом начала рассказывать. Сама размеренная речь ее понемногу успокоила, голос стал яснее и ровнее.

…вот стихами она сказки точно перекладывать не будет. Только прозой. Из стихов в ее опыте – только эддические постебища и пирожки с порошками.

Княжна Марья заснула под какую-то версию сказки про Василису Микулишну, так и не решив, следует ли пугать пирожками неокрепшую отечественную поэзию.

* * *

Часть 5

Князь Андрей явился на следующий день.

Известие, что «приехали, открывайте комнаты!» долетело до Марьи на выходе из комнаты белошвейки: там она только что примерно объяснила, какими должны быть женские панталоны из самой тонкой бельевой ткани и на завязках, о которых Марья якобы прочла где-то на французском. Белошвейка Сашенька была полноватая и круглолицая женщина лет тридцати с лишним, милая, приятная с виду – и совершенно унылая. Не черная дыра, а так, от всего отгородиться, поулыбаться и сесть за работу или у окна с семечками или квасом. Сашенька слушала задание, кивала и не задавала вопросов – точно придется просить все переделать минимум дважды.

Она заподозрила в Сашеньке девицу из черновиков – был в черновиках Толстого такой прекрасный отрывок, про крепостную наложницу старого князя, которую тот завел вскоре после смерти жены: та ему родила то ли трёх, то ли четырех детей, которых старый князь, не моргнув глазом, отправлял в воспитательный дом. Это объясняло бы и отдельную комнатку Сашеньки, и печальное состояние ее мозгов.

Исследование реальности романного воплощения и ее взаимодействия с реальностью внешней обещало быть интересным, что хорошо, но долгим – для человека, всего декаду как вынутого из информационной эпохи, нелегко. Ринке настолько не хватало смартфона, что она стала носить в руках ту самую записную книгу Марьи с заложенным карандашом. Оказалось сейчас очень полезно, чтобы начертить те самые панталоны.

А вернувшись в хозяйскую часть дома, она застала суету. Несколько дверей распахнули, окна в них тоже открыли, девушки протирали пыль, а слуги уже тащили сумки и узлы.

Твою ж холера.

Нет, ей уже колоссально, фантастически повезло, что Андрей вообще не приехал в день попадания, как обещала книга. Но даже не подумать, вот совсем… Савишна, покорение русской литературы, проклятые панталоны…

Твою мать. Просто твою мать.

Не успела доругаться, как увидела обоих – они входили в распахнутые двери, и кто-то из слуг придерживал створку и кланялся. Брат Марьи, высокий и неприятно похожий на старого князя, но с нормальным, человеческим лицом без постоянного недовольства, вообще ладный, красивый парень, и проклятье, совсем ещё молодой, вошёл по хозяйски, увидел ее – и вдруг улыбнулся удивительно нормально и тепло. Но только на пару секунд.

Невысокая и милая девушка впереди него ещё прижимала к лицу платок, лицо у нее было бледным, словно стошнило только что, за углом. Все правильно, потому что Толстой не удосужился даже беременность нормально описать – у него маленькая княгиня от силы на втором месяце, а он ей живот приписывал. Реальность это подправила.

И вот девушка огляделась и воскликнула по-французски:

– Да это настоящий дворец! – и сразу затем увидела Марью на пороге холла и устремилась вперёд, к ней, а улыбка Андрея тут же погасла.

Объятия, поцелуи в щеку – Ринка в жизни это делала только с очень близкими, а тут видела девицу в первый раз, но словно само собой все разумелось – и объятия, и держаться за руки. Это не было противно. Это было удивительно привычно и очевидно.

И тут она вспомнила. И похолодела. У нее где-то полчаса, пока старый хрен спит.

– Лиза, – теперь не заорать, старательно выговорить по-французски с должным беспокойством, – Андрэ ведь вам рассказал, как наш отец не любит светскую жизнь и какими глупыми считает разговоры о ней? Он объяснил, как с ним держаться?

…сюжет не пойдет в жопу так просто, но попробовать-то можно!

Потому что перед ней юная и бодрая, Господи помилуй, без восьми месяцев покойница.

– Андрэ совсем мало со мной говорит, – сказала маленькая княгиня капризно и печально разом. И с размаху ее толкнуло тем же чувством искусственности, деланности, хоть и не таким сильным.

Господи, они здесь все такие, что ли?

И тут опять слезы покатились из глаз, от волнения и от испуга осознания – испуг-то ее, а слезы-то Марьи! А Лиза обнимала ее и тоже плакала, целовала в обе щеки, как целовались разве что в детсаду, и была под обнимающими руками вся напряжённая.

Ринка ее обняла, маленькую и испуганную, и та вдруг замерла на несколько секунд, перестав тараторить. И кажется, немного выдохнула.

Тут прибежала Бурьен, защебетала всякие положенные слова своим красивым голосом, и у Андрея лицо будто захлопнулось. Он неловко посмотрел в сторону от этих восторгов. Потом подошёл, официально приветствовал сестру, поцеловав руку, и сказал ту фразу, подобную книжной, только с неким сомнением и слабой улыбкой:

– А ты все такая же плакса?

Ответ не должен был и предполагаться, но он будто ждал, задержав ее руку и всматриваясь ей в лицо, словно чувствуя неладное и не осознавая этого.

– Не совсем, Андрэ, – ответила она, слабо улыбнувшись.

…А ведь он правда любил сестру. Как умел. И почувствовал сейчас перемену, не умея ее осознать и назвать словами. Ничего, скоро проснется старый князь и назовет все наверняка: сперва, конечно, обсудит политику, а потом мимоходом нажалуется.

…здесь должны были быть другие слова, но вести эту ролевку в точности по старому сюжету Марья не планировала.

– Андрэ, я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – сказала она, взглядом указывая на Лизу. Та вздрогнула, прижала ко рту платок, и вдруг от волнения опять побледнела и расплакалась, одновременно пытаясь сдержать тошноту. Бурьен подхватила ее под локоть, усадила в кресло. Андрей хмурился.

– Я попрошу отца вызвать врача из самой Москвы, – сказал он, опять глядя в сторону. – А сейчас Лизе надо отдохнуть с дороги. Отведи ее к себе. Что, отец все тот же?

– Все как прежде, – она себя почувствовала за рулём лодки в течении реки, которая спешит привычным путем. Мысли Андрея спешат предписанным путем, дошло до нее прямо сейчас: все будет так, как суждено, и ничего не поделаешь, здесь или в Москве.

– И те же часы, и прогулки по аллеям? И станок? – Андрей слабо улыбнулся.

– Здесь ничего не меняется, – сказала Марья печально. И Андрей снова посмотрел на нее с беспокойством.

– Зато ты очень переменилась, – сказал он.

И слава Богу, что ты не знаешь, насколько.

– И ты тоже, – ответила она, беспокойно вглядываясь уже в него. – Как долго тебя не было…

Лиза не удержалась, и ее стошнило на пол за кресло.

Забегали служанки с тряпками, Андрей потребовал проводить жену в комнаты, и Марья с облегчением отправилась с ней – перевести дух. И сделать то, до чего не додумался Болконский в книге. У нее оставалось где-то полчаса до первого семейного обеда, который не выйдет пропустить.

Удачно, что старый князь будет занят сыном.

Авдотья с помощью девчонок переодевала Лизу с дороги, по комнате стояли открытые кофры – и кажется, ничего, кроме платьев, в них и не было. Вокруг суета, и будет, видимо, до самого обеда. Поэтому говорить придется ещё при них. Ну, разве что дождавшись конца переодевания.

А раз такое дело, Марья попросила принести чаю.

– Лиза, дорогая, – сказала она чуть позже, когда Лиза хотя бы осела на диванчик в легком светлом платье, а суета сосредоточилась у гардероба и в туалетной комнате, – я полагаю, Andre вам уже говорил…

Лиза распрямилась с испугом.

– Он почти не говорит со мной, – повторила она даже без капризной интонации. С более нормальной, что ли, обидой.

– Я хотела сказать, что вы скоро впервые увидите нашего отца, – сказала Марья без улыбки, беря ее за руку.

– Я очень жду.

– Я тоже. Но хочу сказать…

Твою… О Господи, она не умела и не любила светские беседы. Танцы любила. Историю. Массу всего. А эту игру – нет. Придется учиться на ходу и криво.

– Отец презирает светскую жизнь. Я думаю, Andre рассказывал. Его не порадует и не развлечет разговор о том, кто женился или собирается жениться, или кто с кем рассорился, и тем более – что надела та или иная высокопоставленная дама. Он любит говорить о науках и особенно о политике, он всегда так осведомлен… Я лишь недавно стала понимать, как много он знает, даже не выходя отсюда. Не нужно бояться его. Mon pere строг, но справедлив… – она попыталась улыбнуться грустно, чтобы светская девочка поняла не правильно.

По отношению не к дочери старый князь вполне бывал справедлив, и с этим даже слуги согласятся. Даже именно они в первую очередь.

Лиза на глазах собралась, по крайней мере, постаралась. Горестно подняла брови – а потом попыталась успокоиться.

Авдотья уловила момент и предложила ей чай, – вот молодец какая. Марья поблагодарила ее и продолжала:

– Mon pere наверняка продолжит говорить с Andre, ведь они давно не виделись. Я думаю, нам лучше не мешать их встрече… Я догадываюсь, что они тоже будут говорить о войне. Все говорят и пишут о войне… Пусть говорят. Мы обычно обедаем так каждый день, в одно время.

– И о чем же вы обычно говорите за обедом? – у Лизы блеснули глаза, она покосилась на девчонок у шкафа и на Авдотью.

– Обычно я не мешаю его учёным беседам, – Марья снова улыбнулась невесело, и теперь совершенно естественно, стоило ей подумать, что обедов будет ещё очень много. – Его любимый собеседник – наш архитектор, Михаил Иванович. Он обычно молчит и со всем соглашается.

– Ваш архитектор обедает с вами? – спросила Лиза вежливо, стараясь не выразить лицом слишком сильно свое «Господи, куда я попала!»

– Отец очень ценит его… Да бог с ним, Михаилом Ивановичем. Лиза, дорогая, вы боитесь. Что случилось? Я надеюсь, с вами все в порядке? Иначе вы не были бы здесь…

Марья взяла ее за руки, маленькие и неожиданно холодные. Ринке было привычно так – а Лизе, кажется, нет. Маленькая княгиня заморгала, зажмурилась, прошептала «Я боюсь» и тихо заплакала, как ребенок. Слова посыпались из нее сами – про дурные сны то и дело, про страхи, про то, как едва не опрокинулись по дороге.

«Да блядь, да безо всяких как!»

Перед ней сидел напуганный беременный ребенок девятнадцати лет и фактически смертница. С куском мозга, хорошо натренированным на светскую жизнь, и только.

..Споры с нормальными коллегами и на литературных форумах на тему «отчего именно умерла маленькая княгиня при родах» были при ней несколько раз. И какая-то кардиологиня однажды очень аргументированно доказывала, что у княгини просто не выдержало сердце: что об этом говорит и описание отёчности и полноты, и описание ее лица в смерти. И что в наше время ее бы спасли, отправив на кесарево, а тогда шансов и не было, повторяла тогда врач, отмахиваясь от аргументов про стрессы, страх перед князем и физическую слабость от постоянного сидения в комнате.

Слезы снова покатились, уж черт знает, от понимания или вслед за чужими.

Ничего не делать нельзя. Но нельзя и провалиться душой в безнадежное, скорее всего, дело.

Ладно, паршиво будет в любом случае.

– Ещё чаю налейте для Лизы, – сказала она и погладила ее по голове – совершенно невольно, неправильно и нелепо. Сама неприлично шмыгнула носом. – Лизе. Дорогая. Все будет хорошо. Мы позовём врача из Москвы. Будем гулять по липовым аллеям. И есть варенье. Малиновое. Уже идут такие ягоды у нас… Очень полезно для сердца малиновое варенье, говорят. И пить чай перед открытым окном. У меня прямо за окном растет такой крыжовник, так чудесно, когда идёт дождь и сад весь дышит…

“И знахарку надо отловить и допросить про травы. Наперстянка для сердца. Должна же где-то расти наперстянка. Откуда я это помню?”

Перед первым обедом пришлось умываться обеим. Оставалось только порадоваться, что сейчас не нужно было краситься к мероприятию.

Обед начался именно так, как Марья ожидала и рассчитывала. Лиза после знакомства со старым князем поулыбалась, сказала несколько приятных слов о том, в каком она восторге от дома, восхвалила внезапно гостеприимство Марьи и красоту сада – и умолкла не без усилия над собой. Хозяин ее, ровно по тексту, не без одобрения изучил – и после паузы деловито заговорил с сыном, явно продолжая прежнюю беседу. О Наполеоне и войне, ясное дело.

Марья села рядом с княгиней: все равно неизвестно, где там она сидела раньше за этим длинным семейным столом. Но видимо, все было правильно: мальчики направо, девочки налево, вот подсела к ней Бурьен. И конечно, никто не ест до тех пор, пока старый князь не берет приборы и ему не ставят торжественно фарфоровую миску с супом.

Лизе она ободряюще улыбнулась: держись. И рассеянно потянулась к приборам. Ложка с узорным черенком в руке вдруг сделалась очень привычной, словно так и нужно, кончиками пальцев удержала ее: тело само чуть ссутулилось над тарелкой и сделало привычное движение – зачерпнуть неполную ложку, проглотить, повторить. Она вытерпела несколько движений и выпрямилась – и все тут же пропало, словно выключилась программа. Сразу стало неудобно. Просто иначе неудобно. Она пробежала глазами по остальным и осторожно сдвинула пальцы, взяв неудобную красивую ложку чуть мягче. Какие, подумалось здесь, многозначительные оттенки неудобства жизни.

Князь и Андрей рассуждали. Михаил Иванович, которого Марья… Ринка впервые увидела здесь вживую, круглолицый и мягкий с виду – как тот Васька, слушал и ел, кивая в нужных местах. Лиза, округлив испуганно глаза, за ними следила, проникаясь. Все шло как положено. Марья тоже прислушивалась, разговор был самым интересным из происходящего, потому что обсуждались подробности, которых она совсем не помнила: последние опубликованные речи Наполеона, известия о перемещениях армий и планы союзников. Вот только нужно было одновременно следить за тем, как правильно есть, и это очень мешало. А стоило положиться на волю привычек – тело начинало испуганно сутулиться. Есть при этом очень хотелось, а показывать этого при всех не следовало: она же «только с постели встала». Как назло, суп был отличный. А потом подали прекрасное запеченное мясо – всем, кроме нее. Ей заботливо принесли молочную кашу в мисочке. Лиза округлила глаза.

Как назло, Андрей это углядел. Был бы он к жене так внимателен ещё! Негромко спросил что-то у отца – и старый князь ответил, коротко, возмущённо, и на весь стол.

– Болела она. Пришлось врача из города звать, так всех напугала. А через несколько дней встаёт, словно не было ничего. И книги читает, как ни в чем не бывало. Неривическая, говорит врач, лихорадка приключилась. Глупости бабьи! Безделье и домоседство во всем виновно!

Дальше князь разразился большой речью о вреде безделья, лености и пустоте светской жизни, явно целя в Лизу заодно. Та сидела тихо, как мышь, и только благодарно смотрела на Марью. Пока хозяин вещал, все успели поесть, сидели смирно, и остановил его только сын. Ну красота же, думала она над пустой мисочкой. Патриарх. Кино. Ну, почти.

Протянула под столом руку, пока они договаривали, и пожала пальцы бедной Лизы.

После обеда Лизу уложили в ее комнатах на диван, а Марья с облегчением сбежала к себе. Надо было выдохнуть, побыть одной. И что ещё было важно для человека, знающего текст и канву событий – нужно и полезно было до завтра обязательно найти тот образок из сюжета, который Марья дарила брату перед отъездом. Бог с ней, с верой – образок давал душевную связь с сестрой. Связь с Андреем будет одной из главных опор здесь, и держать ее очень нужно.

Сперва она напрасно искала его сама, в ящиках стола и ларцах с украшениями. Потом позвала Дуняшу и Савишну. На троих они устроили лихорадочные поиски, почти перевернули комнату вверх дном – и нашли за иконами маленькую шкатулку с золотым крестиком на тонкой цепочке, образком, крестиками из разного дерева и кусочками ладана. Савишна потом только вздохнула и погладила ее по голове, мол, я все понимаю. Тыщу раз правильно было ее посвятить в секрет. Марья ее расцеловала, угостила обеих пряниками и велела прислать кого-то ещё навести порядок. Больших изменений сюжета она не предполагала.