Текст книги "Очень Лысые Горы (СИ)"

Автор книги: Мария Кимури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Мария Кимури
Очень Лысые Горы

Часть 1

“А не замахнуться ли нам на Вильяма нашего, понимаете, Шекспира?”

* * *

«Васенька», – думала она где-то, цепляясь за имя-слово. «Васенька. Котик. Усы, белые же. Чтоб не испачкал. Чтоб не попали. Ну Васенька же…»

Потом Рина открыла все же глаза, как-то вдруг – просто над ней появился белый потолок с лепниной. Высоченный. Точно девятнадцатого века. Или раньше. Куда это ее привезли?

Не, ну, главное, не морг!

Областная на Сумской – бетонные коробки позднесовка. Не то. На Садовой здания модерн, но там глазнюки!

Она похлопала глазами для верности. По меньшей мере, целы оба.

Первая городская. Там, кажется, восемнадцатый век. Слово было красивое такое. Ква… ква… Не помню.

Наверное, это вот оно. Гипсовые лепные ангелочки в верхнем углу трубили в длинные трубы, виноградные листья вокруг. Только какие-то палки вокруг кровати.

Маме надо позвонить. Вот будет истерика…

Васенька, дурень. Хоть бы он убежал. Морда толстая. Выпишут – к себе заберу, если убежал. Взяла бы раньше – сидел бы дома. Не попал бы под прилёт.

…козырек, скотина, обвалился сразу, как грохнуло. Ремонта же требовали, давно…

Она вздрогнула. И заметила, что лежит как-то не так. И вообще полусидит. Главное – почему тихо так?

Поискала глазами капельницу или что-то такое – не было ничего. Зато сбоку взгляд упёрся в складки тяжёлой ткани, бархатной.

Все страньше и страньше.

Над кроватью был балдахин, только завеси раздвинуты полностью.

"Нет, что это за чтоблядь вместо нормальной реанимации, я вам спрашиваю!"

Окна тоже были высокие, с тяжёлыми бархатными шторами. Письменный стол – у окна, чтоб ловить свет. Стены… ткань, что ли? Как в усадьбе какой-то. В музее.

…в старинной кровати с горой подушек, ага.

Подушки разъехались, когда Рина повернулась, она поправила их машинально, и вздрогнула ещё раз. Сперва от белого рукава с дурацкими оборками. Потом, поднеся его к глазам, чтоб рассмотреть, увидела тонкую, бледную кисть руки.

Чужую.

Это было перебором. Очень сильно перебором.

Она не заорала, потому что укусила себя за эту руку. Боль была настоящая. Потом вскочила, заметалась по комнате – чужой, полупустой, скучной, хватаясь за все подряд и путаясь в длинном платье до пола. Шторы, покрывала, письменный стол, холодное дерево, бархат на столе, резное деревянное кресло с подлокотниками у стола, какие-то стулья, деревянный столик у стены с точеными ножками, гладкий, холодный, снова к письменному столу – бумаги в беспорядке, и все от руки написано, книги музейного вида, какие-то маленькие рисунки, портреты… Под пальцами – гладкость рисунков, шершавость толстых переплётов книг. Чернильница на столе. Перья, птичьи, в музейном письменном приборе.

Какая сволочь ее в музей запихнула?

Штраф ведь сдерут. Огромный до жути.

Она распахнула книгу – живот крутануло испугом. Старинный шрифт с ятями и ерами – и новенькие страницы, едва разрезанные… смазанные кое-где, словно свежая печать.

Там стояло закрытое трюмо возле стола. Она раза три мимо проскочила, пока сообразила, что видит. И распахнула – ну, тоже до того как подумала.

Бледная, перепуганная незнакомая девчонка в зеркале, в хламиде до пола и чепце набок, ее добила.

Господи, подумала Рина, только не грешная попаданка. Только не в сраное прошлое! Зубы, зубы чёртовы как теперь лечить?..

Мама, мамочка…

И зарыдала неудержимо, потоком. Ноги ослабели, как чужие, она осела на пол возле проклятого трюмо.

Какие-то женщины и девчонки вбежали в комнату, пытались ее успокоить. Завернули в халат, потом в шерстяную накидку. Принялись поить горячим с запахом валерианки, мяты и ещё чего-то. Она кричала, чтоб они убирались, и тут же послушно пила все, что ей давали. Вскочила, вырвалась, убежала в кровать и зарылась в подушки. Стало холодно даже под одеялом. Потом начало трясти. Слезы катились без остановки.

– Господи, помилуй, бедная Марья Николавна, лихорадка начинается, лихорадка, – повторяла тетка в фартуке и совала ей то слабенький теплый морс, то снова травки. Ей растерли виски – завоняло уксусом.

Рина несколько раз немного собиралась, пытаясь сесть, подумать, присмотреться – и ее срывало обратно в отчаянный плач со стонами. Тело было будто чужим, непослушным, слабым, а ее заперли внутри, как в полном скафандре, и двигали временами без ее участия.

Слезы вот лились беспрерывно сами.

Она послушно выпила несколько ковшиков этих чаев с запахом валерьянки, и конечно, скоро ей захотелось… облегчиться, подходящее к обстановке слово. По первому писку ее под руки отвели в комнатку со столиком с зеркалом, но главное – с сиденьем в углу, под которым прятался большой горшок. Потом снова – слезы фонтаном, горячее питье с запахом валерьянки, теперь с медом и специями, потом снова горшок. Ноги подкашивались от дрожи, даже на тот горшок ее сажали в четыре руки тетка в фартуке и девица в застираном голубом платье.

На третьем кругу за дверью послышался новый голос, мужской, раздраженный. Старческий.

– Что княжна?

– Все рыдает, ваше сиятельство… – ответил испуганный женский.

– Вот же дурость!

Рина пыталась слушать и смотреть – это было как мешки ворочать, сквозь непослушное тело, пронизанное ужасом и дрожью. А закрывая глаза и пытаясь привычно спрятаться внутри – видела падающий от взрыва козырек, и немного то, что потом. Не было сил на два фронта воевать, внутри и снаружи, просто не было.

Не могу больше, вздохнула она. Сдаюсь.

И заплакала – внутри, сама. Что-то вдруг разжалось, и слезы изнутри прошли наружу – в первый раз она плакала целиком, в согласии, отталкивая тех, кто мешал. Ощущение чужого, непослушного тела-оболочки растаяло – это она, она здесь зарылась в подушки. Ее эти тонкие руки. Неважно как, ее и все.

И только ее отпустило – навалилась слабость. Комната поплыла вокруг, как в детстве при гриппе. Да твою ж холеру! А скафандр таки с дефектом…

– Пить, – сказала она хрипло.

Ковшик снова возник. А женщина в фартуке приложила ей ладонь к щеке, ко лбу и охнула.

– В жар бросило. Ты, простыню намочи, быстро. Уксус подай, – распорядилась она.

Рина послушно дала себя отвести в кровать и растереть. Меньше вопросов, больше времени подумать.

Главное говорят на русском, утешила она себя. А не каком-нибудь, прости Эру, голландском или норвежском. Или исландском, вот была бы жесть. Хотя в Исландии небось разгар нищеты и вообще никаких дворцов с ква-квассицизмом…

Думать стало нелегко – именно когда пора бы успокоиться, все вокруг накалилось. Вроде и жар не очень сильный, а комната уже поплыла. Тело заныло, полулежать на мягком и проминающемся стало жарко и неудобно. Ее все укрывали, давали пропотеть, обтирали и укрывали снова.

…К тётке в фартуке обращались – Авдотья Никитична. Две девчонки, постарше и помладше, которыми она распоряжалась – Дуня и Феня, и у них платья штопаные. Ещё появлялась бабулька с советами. Несколько раз заглядывала в высокую дверь темноволосая девица в розовом платье, ахала и исчезала. Пару раз снаружи звучали голоса мужчин – тот дедовский, и ещё один.

Все равно делать было нечего, кроме следить и запоминать.

…в смысле, совсем нечего.

Она раз за разом думала – надо взять хоть какую книгу со стола. Встать и взять. Встать. Что-то ломалось на этом «встать», тело делалось ещё тяжелее, и сама мысль об этом сбегала из головы. Видно, недостаточно хочется, думала она рассеянно-злобно. Феня все подходила, предлагала питья, меда, ещё что-то – от мысли о еде мутило.

Потом она заснула кое-как – неровно, проваливаясь в беспамятство и просыпаясь от дрожи несколько раз. А один раз – от крика, и потому что опять на нее рушилось крыльцо. На столе горела свеча, рядом на стуле то появлялись, то исчезали девицы, временами ей казалось, что она в больнице, где валялась с ротавирусом на первом курсе, со старыми газовыми лампами, противно и бесконечно мерцающими по ночам. Как тогда, она затаилась в злосчастном непослушном теле и ждала.

Ночью ее обтерли в четвертый раз, а утром в пятый – и вдруг от вони уксуса сделалось, наконец, легче. Ее переодели в чистую рубашку, потом Феня снова принесла питья – и в голове наконец щелкнуло. Со звоном. Вот что значит – одной жить. Без слуг и сенных девок.

– Феня.

– Что желаете? – встрепенулась та.

– Книгу… подай.

– Какую изволите?

Да чего мелочиться.

– Собери все, что есть на столе. И поставь у кровати, – на всякий случай она не стала говорить «пожалуйста». Скорее всего, девица этого бы не делала.

Феня заметалась. Нахватала сперва книги в охапку, положила на пол, потом только притащила стул с подлокотниками, мягкий, и кое-как сложила на него. Какие-то бумаги при этом рассыпались, Феня бросилась их подбирать, сложила тоже на стул.

В этом месте Рина будто раздвоилась, к сожалению, не так романтично, как это в книгах описано – а ужасно неудобно. Одной частью себя, более телесной, что ли, она видела нелепую испуганную девчонку, и жаль ее стало до боли. А другую ее часть, которая видела слуг только в ролевых играх, где эту роль играли если не с удовольствием, то хоть не из-под палки, да ещё клинерш из службы уборок в более жирные времена, на несколько мгновений кинуло в дикое раздражение.

Вот так и понимаешь иногда барей, которые ейной, то есть сельдейной, мордой начинают кому-то в харю тыкать…

«Стоять, барыня. Не будем приближать заслуженную революцию. Пока что».

Спрашивать, чего девчонка испугалась, тоже не стоит пока. И вообще, чем меньше говорить, тем лучше.

Хотя это и было несложно: от нескольких слов устала, будто рюкзак тащила. Господи, что за тело дурацкое мне досталось?

Да буквально, Господи, что за шутка, честное слово…

Отдохнув, она посмотрела на книги в стопке. Сверху лежало Евангелие. Красивое такое, глубоко антикварное Евангелие в переплете из мраморной бумаги, с корочкой из кожи с золотым тиснением. Потертое несколько, но почти новое по сравнению с виденным в музее и на фото.

– Спасибо большое, Господи, – пробормотала под нос. И вздрогнула, не услышал ли кто. Твою ж мать. Тьфу, и это чуть вслух не сказала!

Придется отучаться.

А то как выругаешься вслух, барышня с крепостными, так все офигеют и потащат из тебя бесов изгонять в лучшем случае. Придется каждое «блядь», «охуеть» и «твою мать» заменять на «О, Господи» и «Господи, прости».

Твою мать.

Мать.

Стоп-стоп-стоп, сброс. Даже не думай.

И она взяла книгу – рука вздрогнула, книга показалась тяжёлой – и открыла.

На первой странице открылось восхваление императрицы Екатерины. Где-то здесь была зашифрована дата, буквами. Грёбаный старослав. О Господи боже блядь, подумала Рина, я ж нахер его забыла – и вдруг снова залилась слезами.

Да сколько можно.

Конечно, открылась дверь именно сейчас, и снова заглянула девица в розовом, как она различила сквозь слезы.

– Ma chère amie, comment vous sentez-vous aujourd'hui? – донеслось от нее, и осталось только вздохнуть. Ну да. Французский. Логично.

Нет, ну это читерство прямо – это ж она, извращенка, учила французский, упарываясь средневековой и мушкетерской Францией с реконструкторами, когда большинство ролевиков учили японский, а толкинисты английский.

Ее что, по этому случаю и заслали туда, где пригодится?

…Не, спасибо, Господи, что не во Францию в тыща семьсот девяностых!!! Воистину спасибо!

– Horriblement, – выдохнула она, криво улыбаясь. Розовая девица испуганно заохала и пропала.

Вторая книга была молитвенником в кожаном переплете, и постарше: во вступлении славословили ещё императрицу Елизавету. Неразборчивые надписи или росписи на форзаце Рине ничего не сказали. Из молитв она на память знала Отче наш и Царю Небесному, и то лишь благодаря маман и одно время беготни той по церквям. Если ее хозяйка, то есть вместилище, то есть, тьфу, та, что в зеркале, особа религиозная – ну, придется подзубрить.

…интересно, за что это бедной девчонке – получить Ринку на свою голову. И где она вообще? Что случилось там, где не происходило совсем ничего, где испуганная невзрачная девица в ночнушке просто села спать на подушки в свою кровать с балдахином? Вот, помнится, была книга про попаданку, разделившую одно тело с прежней хозяйкой, она ещё мужа-насильника грохнула… *

Совсем ничего. Она мысленно изучила себя всю в поисках хоть чего-нибудь чуждого или непривычного, а находила только новые неудобства в теле: жарко, чешется голова, колется что-то под задницей, на ней же трусов нет, рубашка сбилась под поясницей, слегка болит спина…

Стоп, стоп. А то сейчас все зачешется и заболит.

Третьей книгой в стопке были Четьи Минеи за август. Тоже книга с тиснением на кожаном переплете, тоже екатерининского времени. Все же религиозная. Черт, как теперь о ней думать, о девчонке? В прошедшем времени? Была в этом какая-то дурацкая несправедливость. Она, Ринка, сидит живая-здоровая, ну, условно, на богатой постели, а не в реанимации и не на кладбище, а где та, которую за это благодарить? А ее-то за что и куда?

И тут же снова покатились слезы, стоило расчувствоваться немного. На этот раз Рина продышалась, пошмыгала, выпила своего компота с травками, после чего слезы удалось понемногу затормозить.

А ведь обживаемся, подумала она. Тело хлипкое, но молодое. Привести в порядок будет не труднее, чем после того как на лыжах поломалась. Кстати, надо записать свои познания в реабилитации, пока не забыла. А если совсем цинично – девочка у нас из семьи совсем не бедной: потолки, балдахин, крепостные девки, служанка в переднике, книги с золотым тиснением. Травяной компотик вон приносят в фарфоровой чашке с цветочками. Вот встанем на ноги и посмотрим, что тут к чему.

Живём, сказали хомяки и полевые мыши! Честное слово, живём.

Дверь опять открылась. И в комнату взошел, стремительно шагая, совершенно театральный персонаж – в первый момент Рина подумала про советский исторический фильм. Про гардемаринов. Потому что старикан был как из кино, в белом парике с буклями по бокам – а ещё у него был нос. Вот прям Нос. И мохнатые брови, к счастью, не брежневские – седые и длинные. Он был пожалуй невысокий, а ещё тощий и подвижный, несмотря на старое, морщинистое лицо.

И тут у Ринки ёкнуло и заколотилось от испуга сердце. Словно к ней вошёл не дед в парике, а двухметровый пират с кривой саблей или бандюган с наколками, а вокруг полночь и автобус только что ушел.

Бедная девчонка, или то, что от нее осталось, боялась его до дрожи.

– Все болеешь? – буркнул этот персонаж недовольно. И сам звук этого голоса был с недовольством настолько гармоничен и привычен слуху, и так идеально соответствовал складке между бровями, что с одной фразы сделалось кристально ясно: этот персонаж недоволен примерно всем и всеми, так было всегда и так будет тоже всегда.

И тело сжалось на мгновение, словно и этим было перед ним виновато.

Ринка глубоко вздохнула, чтобы не сказать опять что-то ругательное, и стало легче.

– Ну? – повторил нетерпеливо персонаж.

– Да, – сказала она тихо.

Глаза у старика были светлые, подвижные, и теперь он смотрел внимательно, словно ждал большего. И вообще – ждал.

Ринка перевела взгляд на его жилистые руки с проступившими сосудами и бледный синий кафтан, потом на кюлоты, чулки и туфли. Сейчас главное было не сказать лишнего. Экзамен наоборот.

– За врачом послал, – сказал старик раздражённо. Повернулся легко и привычно в этих неудобных туфлях и вышел. За стеной что-то пробормотал неразборчиво.

Тело с таким облегчением вздохнуло и расслабилось, что Ринка сползла на подушки и спихнула одну или две на пол.

Вставать не понадобилось, хозяина нам показали. Интересно, отец или дед? Впрочем, отец может быть и стариком. Лет ему может быть и пятьдесят, и хорошо за шестьдесят, смотря как бурно пожил и как повезло с наследственностью. А самое интересное – сколько всего детей у хозяина, и как это узнать…

Она снова устала, будто опять ворочала коробки на разгрузке. Тихо ныла спина: проклятая перина была очень мягкой, слишком мягкой, она в ней прямо тонула. Рина спихнула ещё пару подушек на пол и легла нормально. Пусть спишут на болезнь, а подремать надо по-человечески.

После утреннего перерыва жар вернулся, и ещё как! Все вокруг плыло, Рину то трясло, то с нее лил пот, ещё хуже чем вчера. Порой она себя видела в больнице с лампами, порой в палатке после отравления в лесу, потом опять в кровати под балдахином, и везде цеплялась за одну-единственную мысль: не сболтнуть лишнего. Молчать, держать язык за зубами, буквально и метафорически. Несколько раз хватала язык зубами, когда начинала что-то бормотать, сильно прикусила. Смутно помнила привкус крови во рту. Обтирания с уксусом давали облегчения, она снова видела людей вокруг, и даже вяло пыталась сказать, что ей лучше – а стоило ей лечь, реальность снова смазывалась и плыла.

Но настоящая жесть заглянула потом. Сперва пришел кто-то посторонний – немолодой мужик в длиннополом пиджаке, который ее осмотрел, пощупал пульс и спрашивал про самочувствие, а служанок – про содержимое горшка. Потом тетка в переднике принесла рюмку сладковатой пахучей настойки и велела выпить. И вскоре после этого навалился тяжкий сон – рукой пошевелить нельзя.

В нем летали самолёты, маленькие такие, легкие самолёты с двойным крылом, этажерочки, жужжа. Только маленькие, как в Порко Россо. Она отмахивалась от них, вернее, пыталась, неподъемными тяжёлыми руками – а самолёты все летали и вдруг врезались во что-нибудь с яркой вспышкой. И все рушилось по-настоящему. Часто на нее. Часто на кота Ваську, величественного черного кота с белой грудью и лапами, и от него оставалась окровавленная меховая лепешка. Это крутили перед глазами как видео на бесконечном повторе. Потом она долго не могла понять, проснулась ещё или нет – было ужасно душно и темно, а мысли кого-то позвать или отдернуть занавески – бродили в стороне и не могли заставить пошевелиться.

А когда она все же смогла что-то сделать – дернулась в сторону, влетела в мягкое и пыльное и упала.

Какая-то сволочь задернула балдахин вокруг старинной кровати.

Удавить бы его этим балдахином, вяло подумала Рина, лёжа на полу. Тело опять было чужое и неподъёмное, а во рту царила пустыня Гоби. Чувств, впрочем, не было, и мысли еле ползали. Она сидела и тупила, пока не открылась дверь и не заглянула в комнату Фенька. Девчонка не убежала, а сперва раздернула балдахин и подсадила ее на кровать, и только потом, после хриплого «пить», принесла питья и привела тётку в переднике. Лапушка ты ж моя.

– Не задергивайте… занавесь. Больше, – первое, что сказала Рина, осушив чашку в два глотка и запросив ещё.

– Доктор велели вам покой и темноту, Марья Николавна, – сообщила тетка. – Сказали, неривическая горячка. От испуга. Да какой испуг, у нас тихо все…

"У вас – да".

– Не задергивайте, – повторила она. – Пить… побольше. Окна откройте.

Спохватилась, что в екатерининское время к прислуге вряд ли обращались на "вы", но их было двое. Обе женщины послушно раздернули бархатные занавески, но сами окна открывать не стали, тетка не дала. Авдотья, да.

– Не велено, Марья Николавна, простите, – сказала она. – Выстудим вас.

Какое выстудим, август…

– Дышать… тяжело. Откройте…

После нескольких повторений сошлись на одной приоткрытой створке, и Авдотья закутала ее сама в толстое одеяло. Сил больше ни на что не было.

Отупение прошло где-то через нестерпимо унылые полдня: Рина наконец поняла, что за хрень ей дали, и прикинула, что дозировка опия была слишком велика для теперешней хлипкой нее. Жар опять вернулся, но не такой сильный и не такой мозговыносящий: просто постоянно хотелось спать, а стоило открыть глаза, комната начинала медленно ехать влево. Если бы не беспрестанное чувство, что перина колется и чешется все тело, было бы даже сносно.

На ночь ей снова принесли «стакан настоечки». Ринка выпила один глоток, отодвинула остальное и вскоре отрубилась с чувством, что пора эту тягомотину заканчивать и что-то делать. Болезнь ей сыграет немного на руку, можно будет сослаться на провалы в памяти. Хотя, если вспомнить Тома Сойера и «четыре недели на спине», болезнь на три дня по прежним меркам совершенно ни о чем. Вот только четыре недели на спине она точно не выдержит, спятит, и придется работать с тем, что есть.

___

* Ася Михеева, роман "Серебро"

Часть 2

Утром после вялого и долгого пробуждения ее напоили крепким бульоном – удивительно вкусным. Она слабым голосом попросила овсяного киселя, а когда все ушли, вернулась к книгам. Ощупала их, утверждая опять себя в реальности – кожей, бумагой, тиснением на обложках.

Ну и уколы перьев напоминали о себе.

Следующая оказалась книгой хозяйственных записей – не бухгалтерией, а просто заметками. Вперемешку на русском и французском, но настолько простые и краткие, что прочесть было несложно, сложнее понять. "Дуня чашка тарелка" – разбила? "Андрэ с женой едут, le 5, 6 août", "Авд подарок д", "2 р на стр еда, отрез холста", "свинью забили, колбасы, холодец" и много такого. Это был, безусловно, клад, но требующий расшифровки, а не чтения насквозь.

Здесь не было никакой системы, хозяйка писала заметки подряд, часто даже без даты. Рина пролистала книгу хорошо назад, к весне, зиме, и наконец с облегчением увидела полную датировку в углу страницы, едва подчеркнутую. 1805 год. От этого усилия едва не уронила книгу и упала обратно на подушки, переводя дух.

Огосподи. Определенность, явная, чернильная, взорвала мозг не меньше, чем даже дед в парике – мы люди текста, написанная дата едва не важнее признаков вокруг, мы слишком много видели хорошо смоделированные признаки, сами их делали!

Это ролевка. Пусть это будет ролевка, из которой пока нельзя выйти. Так спокойнее. Черт, черт, черт. Чувства были блеклые, спасибо настойке, не то напали бы снова слезы.

Лучше бы конец правления Екатерины, отстраненно думала она. До Наполеона семь лет всего. Опять война, да?… Ой, ладно, отмахнулась скорее – через семь лет точно будет виднее, где она и что делать, и вообще дожить надо от этого грешного начала «Войны и мира». Зато золотой век литературы недалеко.

Что-то мелькнуло на краю мыслей, ладно.

Вот следующая книга была на французском, причем совершенно новая и нечитанная. Вспомнилось – лежала на краю стола, словно отложенная для почитать. Она открывалась частями – Рина впервые вживую увидела «неразрезанные страницы», упомянутые в классике. На титульном листе стояло: La Clef des Mystères de la Nature par Charles de Eckartshausen.

(“Ключ к тайнам природы Шарля Экскартгаузена”, фр.)

Ножа под рукой не было, и нормально можно было прочесть лишь первую страницу с описанием то ли от издателя, то ли от переводчика – с пафосным и многословным представлением удивительной книги, раскрывающей тайны мироздания и помогающей постичь божественные замыслы. Она даже опознала не все слова.

Это даже не Дюма наш отец. Это почти сто лет до него.

Господи, а ведь она вот так, на край стола, положила себе “Властелин колец” в любимом издании, с комментариями… перечитать хотела. И сейчас хочет. Немыслимо хочет. Так, что лучше совсем не думать. Так, вот у нас местная литература, дорогая голова, вернись. У нас тайны или ключи мироздания на повестке дня.

Снова что-то замельтешило с этой книгой. Экскар… Экскартхаузен… не француз, пожалуй. Тайны мироздания – какая-то эзотерика местного разлива. Что-то смутно напоминает.

Соседство с молитвенником, Евангелием и Четьи Минеи – околохристианская эзотерика. Но неразрезанные страницы – кажется, книгу даже читать не стали. Ну, или она появилась на столе накануне ее, Ринки, появления, и с книгой даже не успели толком познакомиться.

Под эзотерикой на стуле лежали рукописные листочки и пустые конверты, и будь Ринка пободрее, она бы потерла руки и сказала «ага, попались!» Жаль что сразу не увидела.

Она вспомнила о конспирации, осмотрелась, немного жалея сейчас об открытых занавесях и окнах – снаружи доносились голоса. Пожилой мужской, но не деда в парике, женский знакомый – Авдотья что-то обсуждает. Может, и сплетничают.

Первое было почти запиской, краткой, словно написанной в дороге или второпях перед выездом, почерком крупным и угловатым: дорогая сестра Мари, я приеду к вам вскоре с женой. Выезжаем из Петербурга, едва немного утихнут дожди. Буду очень рад тебя увидеть, оказаться ненадолго дома и обнять вас с отцом, как раньше. Скучаю по дому, очень надеюсь, что в нем ничего не переменилось, и я найду вас всех в добром здоровье. И подписано по-русски – Андрей. Ничего особенного. И в то же время – знакомо. Беспокойно знакомо.

Ладно, теперь у нее есть брат. С женой – вероятно, старший. Обычное дело в это время. Оказаться единственной дочерью большое везение. Ну не выпало ей, чего уж.

Она даже отдохнула, прежде чем браться за следующее письмо. И хорошо сделала.

«Chere et excellente amie, quelle chose terrible et effrayante que l'absence! J'ai beau me dire que la moitie de mon existence et de mon bonheur est en vous, que malgre la distance qui nous separe, nos coeurs sont unis par des liens indissolubles; le mien se revolte contre la destinee, et je ne puis, malgre les plaisirs et les distractions qui m'entourent, vaincre une certaine tristesse cachee que je ressens au fond du coeur depuis notre separation. Pourquoi ne sommes-nous pas reunies, comme cet ete dans votre grand cabinet sur le canape bleu, le canape a confidences? Pourquoi ne puis-je, comme il y a trois mois, puiser de nouvelles forces morales dans votre regard si doux, si calme et si penetrant, regard que j'aimais tant et que je crois voir devant moi, quand je vous ecris»…*

* (Милый и бесценный друг, какая страшная и ужасная вещь разлука! Сколько ни твержу себе, что половина моего существования и моего счастия в вас, что, несмотря на расстояние, которое нас разлучает, сердца наши соединены неразрывными узами, мое сердце возмущается против судьбы, и, несмотря на удовольствия и рассеяния, которые меня окружают, я не могу подавить некоторую скрытую грусть, которую испытываю в глубине сердца со времени нашей разлуки. Отчего мы не вместе, как в прошлое лето, в вашем большом кабинете, на голубом диване, на диване «признаний»? Отчего я не могу, как три месяца тому назад, почерпать новые нравственные силы в вашем взгляде, кротком, спокойном и проницательном, который я так любила и который я вижу перед собой в ту минуту, как пишу вам?)

____

(* Использован перевод из электронной версии Яндекс Книг!)

Ринка легко проглотила глазами первую страницу – и остановилась, уставившись в балдахин.

Этот проклятый текст она отлично знала.

Ну нет, быть такого не может.

…Все мелочи со звонкими щелчками изнутри по черепу сложились в единую знакомую картинку…

Честное слово, озноб при температуре штука неописуемая.

Так, нет, давай сначала.

Зажмурилась, поморгала, протёрла глаза, потрогала подушки, пыльный бархат занавесей, перебрала листки – и начала читать сначала, медленно, старательно чувствуя в пальцах бумагу.

Неотрывно Рина прочла знакомые славословия Николаю Ростову, сплетню о возможном браке адресатки Мари с Анатолем, сыном князя Василия, сплетню о Пьере Безухове и его богатстве. Над подписью "Твоя Жюли" она остановилась, повисела, пощупала пальцем бумагу и чернильные буквы, а потом очень осторожно сложила листки обратно и заложила в книгу.

Опустилась на подушки, ещё раз их ощупав – совершенно несомненные, настоящие, данные в ощущениях, упругости перьев внутри и шершавости ткани снаружи.

Задницу опять укололо из перины.

Под теплым одеялом ползла струйка пота по боку и впитывалась в рубашку. Было отчаянно жарко.

Пахло пылью от балдахина.

За окном где-то поодаль заржала лошадь, а через несколько секунд раздались торопливые шаги.

За стеной едва слышно что-то напевал женский голос, не разобрать, на каком языке.

Книга и письмо в ней тоже были настоящими. Хотя бы физически настоящими.

Либо это абсолютно гениальная реконструкция, думала Ринка с глухим обалдением, которую специально создали во множестве деталей…. Либо я попала особенно шикарно и круто.

Здравствуй, “Война и мир”. Никогда, никогда я не любила Льва Толстого.

«А философский вопрос, есть ли жизнь и физическая реальность за пределами лора романа, мы пока отметаем как пораженческий и мозговыносящий, ради целости кукухи», – думала она потом, неотрывно глядя то за окно, то в потолок и не в силах какое-то время пошевелиться.

Потом Авдотья принесла овсяный кисель с медом: она смогла проглотить несколько ложек. Аллергии на мед, стало быть, у Марьи нет. А вот лютая гиподинамия, оказывается – есть. И неспособность переносить стрессы.

…"Здравствуйте, дорогой читатель. Меня зовут Марья Болконская. Мне двадцать три года, у меня дистресс, то есть беспрерывный многолетний страх перед папашей – старым солдафоном, у меня православие головного мозга, я снимаю напряжение мечтами о мученичестве, за неимением фанфиков о страданиях любимых героев, и в общем, мозгов у меня тоже немного. У меня богатейшая семья, но распоряжаться я могу исключительно домашней мелочевкой, потому что так решили папа и автор. Учат меня всякой бесполезной ерунде вместо экономики и нормального менеджерения домашнего хозяйства – основной доступной для женщины профессии. Педагог из папы примерно никакой, но он воображает себя великим просветителем и долбит мне геометрию, бесполезную в обыденной жизни. Лучше бы деньги считать учил. На самом деле папа в почетной ссылке, но никак не может привыкнуть, что он больше не генерал, поэтому он командует всеми вокруг, в первую очередь мной, и недоволен тоже всеми вокруг, в первую очередь тоже мной. В детстве я дружила с братом, и было легче, но брата услали в военное училище, он там отморозился совсем и вообразил себя великим стратегом, дома почти не бывает, а теперь он вообще рвется на войну, дурак. Я тут совсем одна, в смысле, кроме полного дома служанок, слуг, гувернантки и нашей жилички за красивый французский, но поговорить нормально по душам совершенно не с кем. Только иногда переписываюсь с какой-то тёткой. Меня вроде бы хотели выдать замуж, но это ерунда: папе ведь нужно кем-то командовать, он меня типа не отпустил. И правильно сделал: этот идиот Анатоль целовался в саду с нашей жиличкой-француженкой, и только поржал, когда я их застала.

Дорогой читатель, мне кажется, я что-то в своей жизни делаю не так…"

За это сочинение Ринка когда-то, ещё будучи учителем, поставила высший балл и долго смеялась. А потом ей долго объясняла директриса, что детям надо прививать правильные ценности, и не оскорблять религиозность героини, а восхвалять ее высокую нравственную чистоту.

Ладно. Возможно, что директрис школ в ее жизни больше не встретится.