Текст книги "Очень Лысые Горы (СИ)"

Автор книги: Мария Кимури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Зато ситуация прояснилась – по самое немогу.

Очень скучно она пережила вечерний подъем температуры и отбилась от настойчивых попыток Авдотьи влить в нее всю стопку «настоечки», «потому что его сиятельство велели слушать доктора», чем Авдотью сильно удивила.

Если она вообще проснется, подумала даже Рина, зарываясь снова в подушки. В некий момент она ждала чего угодно, даже развеяния предсмертной галлюцинации и света в конце туннеля.

Но наутро она самым обычным образом проснулась в той же кровати – отупевшая слегка от "настоечки", с жаждой, наконец-то голодная, с мечтой о ночном горшке, прибитая всем этим к физической реальности, простите за каламбур, намертво. Срок пряток в кровати заканчивался, и неплохо, что он вообще был. Болезнь многое спишет, но пришла пора играть роль. Ей и так выдали много, действительно много читов.

Вспомнив не без усилия, как там Марье положено разговаривать с прислугой и домашними, она встала, добрела до стола и позвонила в пыльный колокольчик, сама вызывая прислугу. Прибежала Дуня, накинула тут же на нее теплую шаль и позвала горничную.

Авдотья явилась через несколько минут с подносом и тазиком, за ней Дуняша несла кувшин воды. Боже, нормальный человек! На подносе, кроме мыла, была коробочка с порошком и застиранная бархатная тряпочка: Рина с изрядным усилием вспомнила, что это для чистки зубов. Ещё немного времени – и она почувствовала себя почти нормальным, умытым человеком. Чистка зубов тряпочкой на пальце после китайской ультразвуковой щетки, конечно, ваще не впечатляла, но спасибо реконам, Рина хотя бы в принципе знала, как это делается. Надо будет чистить зубы дважды в день и полоскать какой-нибудь дубовой корой, чтобы как можно сильнее отдалить свидания с зубными врачами дотехнологической эры и эры до обезбола…

Авдотья помогла ей одеться в чистую рубашку и скромное серо-голубое платье с высоким поясом, расчесала длинные волосы и заплела в косу. Дуня перестилала постель. Фенечка принесла поднос с обычным черным чаем и пряниками, неловко устроила его на письменном столе. Чайные чашки были расписаны маленькими фиалками. Солнце светило в высокие окна, пробиваясь через кусты, и казалось, она гостит на какой-то огромной даче, где хозяева собрали дорогой антиквариат для настроения.

– Воды, пожалуйста, побольше согрейте и принесите. Очень хочется голову вымыть, – сказала Рина осторожно. Звук своего голоса был все ещё непривычным, высоким и зажатым. – И пусть застелят две простыни вместо одной.

– Все сделаем, Марья Николавна, не беспокойтесь. Их сиятельство спят перед обедом. Если вы выйдете к обеду…

– Нет. У меня… кружится голова, когда я встаю. Принесите что-нибудь поесть сюда. – Рина помолчала, собираясь с мыслями. – И скажите Прасковье Савишне, что все будет в порядке.

…Вот няня и отец будут две главные пары глаз для нее. Марья всю жизнь при них. Няня даже круче всего. Выдержит, отыграет этот экзамен в первом приближении – дальше будет легче.

– Сразу и передали, – успокоительно сказала горничная. – Сейчас прибежит. Давайте я вам прилечь помогу. А то зайдет его сиятельство…

Конечно. Лучше выглядеть ещё нездоровой. Да и при мысли о богатом обеде, наверняка с жирным супом и жареным мясом, ей стало неприятно.

Когда все ушли, она все же встала ещё раз и совершила обязательный обряд всех попаданцев – отправилась смотреть на себя в зеркало. Уже сознательно, а не как впервые.

На нее опять посмотрела испуганная девчонка. Темноволосая, большеглазая, почти тощая, с тонкими руками и торчащими локтями. И к сожалению, правда почти некрасивая. У девчонки были большой рот, но бледные узкие губы, короткие неровные брови, высокие скулы с оттенком чего-то азиатского (точно татарская кровь!) желтоватый подтон бледного лица, темные круги под глазами – не от недосыпа, а просто от тонкости кожи. И все это было присыпано какой-то несимметричностью и резкостью. А впечатлительной подростке хватит любой детали из этого, чтоб считать себя немыслимой уродиной. Особенно одетой в белое, жёлтое или розовое, особенно рядом с типичной француженкой, которой розовый идеально родной.

Гражданин Толстой, ты негодяй.

Нет, красавицы из нее не выйдет никогда. Но в двадцать первом веке девчонке бы сделали короткую пышную стрижку, одели в красное, рыжее, пёстрое – и вышло бы андрогинное глазастое существо, трогательное в своей неуклюжести. А классицизм к ней будет беспощаден, потому что единственное, что может предложить ей классицизм, это чертов траур. Если только не нарядиться в татарку с ног до головы. О, это мысль…

Скрипнула дверь, она вздрогнула. Бабуля, которая мелькала тогда среди других хлопочущих, подбежала мелкими шагами, обняла ее сразу.

– Похудела-то как, – сказала она. – Я велела курицу ещё сварить, сейчас бульона с хлебом принесут. Слава богу. Слава богу.

…она была совсем бабушка, с этими узловатыми большими руками, которых в городах и нет почти ни у кого…

У нее разом сжалось сердце – и пришла мысль, толкнула под локоть.

– Нянюшка, – она сжала эти руки вялыми своими пальцами. – Ты промолчать сможешь?

– Молчать нам нелегко, – та пожевала губами, думая, что добавить. – Не батюшка же…

– Нянюшка. Плохо мне. Ноги плохо держат, это пустяк. Все, что было, как в тумане после того жара. Тебя помню. Андрея. Отца. Самых близких. А все другое словно чужое. Книги открываю – и не помню. Евангелие вот помню, молитвы привычные, а остальное тоже как пылью засыпало. Письмо читаю, а лицо подруги помню – как сквозь дым, еле различаю. Не говори батюшке. Никому пока не говори. Страшно мне. Может быть, вернётся само…

– Ох, Господи, – руки задрожали. – То-то смотрю, ты сама не своя… Что ж случилось-то с тобой? Чего кричала так страшно? Никогда такого не было… – бабуля вдруг быстро-быстро начала поправлять на Рине одежду, разглаживать невидимые складки. Накинула на нее шаль, снова обняла, странно легко и робко. – Ты ложись. Отдыхай. Я уж постараюсь помолчать. Придумаем что-нибудь. Ты меня, чуть что, сразу спрашивай, я все расскажу. Только его сиятельство будут все равно ругаться…

– Он всегда ругается.

Старушка ее под локоть увела в кровать: губы у нее тряслись от беспокойства, она все пыталась что-то сделать прямо сейчас, то закутать, то разгладить шаль или покрывало. И тихо уверяла, что все сохранит в секрете, и все будет хорошо. Потом побежала за бульоном.

…Давно ей не было так от себя противно. Хорошо что уши волосами закрыты. На них можно было бы жарить яичницу. Отличная импровизация, трогательная. Отличное завоевание доверия. Теперь Савишна будет списывать все на эту беду, и не подумает ничего худого очень долго – разве что совсем уж злобную глупость отмочить.

Ну да, а то Савишне было бы легче узнать, что княжны Марьи больше нет здесь вообще? Нигде? Никак?

Нет у этой задачи честного решения, нет. Есть только менее злое. И более полезное ей.

– Блядь, – тихо и с чувством сказала княжна Марья.

Часть 3

Фенечка принесла бульона с мелкими волокнами мяса и кусочками хлеба. Есть уже хотелось изрядно, но из осторожности она заставила себя есть совсем медленно и даже немного оставить. Попросила принести ещё чаю с медом.

Играть так играть.

Более мерзкой роли все равно уже не будет.

Выдохнуть после мерзкого обыгрывания Савишны она ещё не успела, когда в покои нагрянул лично его сиятельство. Выяснять, где там пропала дочь и почему бездельничает вместо уроков геометрии, не иначе.

Сейчас она смотрела, уже зная, с кем имеет дело, и отмечая детали. Из текста не помнила, был ли у князя Болконского парик или свои волосы, но здесь вопрос решен в пользу парика. Длинный жилет, белая рубашка, бархатные кюлоты и туфли, все поношеное, но добротное и чистое, из дорогого бархата. Полотняные нарукавники, но не фартук – видимо, с обеда, и до мастерской снова ещё не добрался. И опять этот нос! А вокруг монументального носа – складки по лицу на все случаи жизни: и хмуриться, и улыбаться, но в основном первое.

– Ты, говорят, плохо лечишься, – сказал он сходу, вперивая в нее внимательный взгляд. – Глупости какие. Пей, сколько дают.

Ну, не очень удивительно. Авдотья служит хозяину дома, ему же докладывает, или просто боится соврать. Просто запомнить и учесть.

– Да, mon pere, – сказала она; тело опять испуганно напряглось, ожидая недовольства. Ничего, пройдет же когда-нибудь. Сейчас проще согласиться и сделать по-своему.

– Я тебе задания принес, раз уж все равно без дела лежишь, – князь смерил взглядом стопку книг у кровати. Положил на столик у кровати несколько листков и круглый карандаш, почти привычный. – Чтобы не только неривические глупости в голове были.

Ужасно захотелось сказать что-нибудь вроде «я просто умерла, ничего особенного», она прямо язык прикусила.

Вот сейчас он спросит.

– Глупости свои прекращай, – сказал князь назидательно. – С какого-то кошмара в горячку слечь, помилуй. Работа и наука отгонят любые глупости! Я сперва решил, не отравилась ли чем, но кухарки клянутся, что хлеб чистый, и несвежего на кухне не нашлось. Лечись да пей, что положено! Слышать ничего не желаю. Три дня тебе на задания даю, – добавил он, глядя из-под бровей.

Она выдохнула. Нет, геометрию за три дня освоить нельзя, но хоть что-то вспомнить можно попробовать. Уф, дай господи, Дед учит дочь по книгам, не по памяти.

– Учебник, mon pere… пусть принесут учебник. И… если позволите. Пусть принесут из библиотеки сочинения греческих и римских авторов.

Будем ставить деда перед изменениями постепенно. И постараемся заодно не умереть со скуки. Опять же, надо проверить, насколько он выполняет просьбы единственной дочери. Хотя бы самые элементарные.

Подвижное, морщинистое лицо вздрогнуло и пересложилось в удивление, полуседые брови поползли вверх.

– Да неужели к знаниям потянулась? – насмешливо спросил князь. – Думал, житий попросишь. Что вдруг переменилась?

– Я… поняла, что забыла их совсем, древних, – сказала она, глядя вниз, на его руки. Он беспокойно перебирал пальцами, словно хотел взяться за что-то, а под рукой не было ничего. – …Тягостно здесь очень. Дышать тяжело. Думать тяжело.

…и стоп, и хватит, и ничего лишнего. Марья жаловаться не привыкла.

Руки князя, с сухой кожей и выступившими венами, забегали ещё чуть беспокойнее.

Пусть он нервничает, сказала она себе тем голосом, который приберегала для отчима и для некоторых коллег, который подсказал, как говорить с бедной Савишной. Вот и посмотрим, насколько князь действительно любит дочь, или хотя бы хочет удержать при себе. Пусть испугается хоть слегка, старый вояка.

– Задачи не забудь за чтением, – сказал раздражённо старый князь. Развернулся и вышел, громко подзывая Тихона и ещё кого-то.

Дуняша принесла поднос с чаем и деревянной плошкой меда. Очень хотелось встать и распахнуть окна самой, но придется пока потерпеть. Время тянулось, как тот мед, неспешное и скучное. Она даже взялась листать Четьи Минеи, открыла наугад, прочитала историю Маккавейских мучеников – вот про кого совсем ничего не помнила. А потом открылась дверь, вошёл немолодой, хорошо одетый мужчина со стопкой книг в руках и остановился, присматриваясь, куда их поставить.

Она осторожно указала рукой, и тот послушно опустил книги на пол у кровати, не задумавшись.

Посмотрим же, что тут у нас.

…Илиада и Одиссея были на русском и прозой, тяжеловесным языком 18 века. Книга сочинений Аристотеля – на французском, как и "Жизнеописания" Плутарха. И "История" Геродота – внезапно тоже на русском. Под ними нашлась книга "Фрагменты исторических сочинений г-на Карамзина" и потрёпанный учебник в самодельном твердом переплете.

Ну что ж. Не то, чтобы внимательно выполненная просьба, но жить можно, рассудила Рина. Читать и жить. Если бы нечего было читать… лучше про это не думать. Она не помнила времени, когда не умела читать.

Теперь она читала “Жизнеописания”, медленно, продираясь через старый тяжеловесный французский язык, отдыхала и снова читала. Голова на удивление неплохо работала после этих трёх дней, только быстро уставали глаза. Потом наберётся духа и посмотрит геометрию.

В каком-то виде, думала она над античным сочинением, наверное, стоит дать понять старому князю, что с памятью возникли проблемы. Он с дочерью занимается постоянно – он что-то да поймет просто по отсутствию знаний по геометрии вообще. Фокус «когда сдавать» и «курс накануне экзамена» она в своё время проворачивала, но всё-таки с более привычными гуманитарными предметами!

Поэтому, решила она, наслаждаясь тем, что по ее просьбе снова приносят чай, она попробует старика ещё хоть немного испугать. За жизнь ее он не боится, здесь устраивать игру поздно. Перегнуть палку тоже нельзя – ни в коем случае нельзя, чтобы ее сочли сумасшедшей. Старый князь от буклей до туфель порождение Просвещения, а оно чудовищно беспощадно к душевным болезням.

И все же пусть старик хоть немного испугается за образ привычной ему ученицы.

А Савишна…

Будь Ринка верующей, пошла бы грех замаливать. Вот только, скажем прямо, это штука совершенно бесполезная. И вариант что-то исправить тут только один. Заботиться о бабуле не хуже, чем делала бы сама Марья, а то и лучше. И пусть ей в голову не приходит, что княжны Марьи тут больше нет.

…Старого Болконского было не жаль вот ни капли.

Ну по крайней мере, она честно попробовала подготовиться к зачету по геометрии. Стараясь не думать о том, как быть с музыкой, потому что пианино она видела вживую только в школе на уроках музыки, когда бренчала на нем с подружками на переменах. Еще она помнила, что арфа в гробу называется роялем. В ролевой юности Ринка освоила с десяток аккордов, чтоб орать под гитару Цоя, “Мельницу” и “Марш сынов Феанора”, а еще играла немного на блокфлейте и дергала за струны какую-то лиру, только было это больше десяти и пятнадцати лет назад. Вот танцы исторические она неплохо прокачала, но Марья-то не танцует!

Оставалась геометрия.

Два с лишним дня она провела в постели в обнимку с учебником и тетрадью, скрывая свое несомненное улучшение от всех, питаясь жидким супчиком с литрами чая и постепенно зверея. Учебник был даже не совсем учебником, а старым сборником задач с доказательствами и небольшой добавкой теории, наполовину рукописный, на уровне примерно старших классов, и с задачами на околовоенные темы – вычислять площади участков, высоты стен и башен, углы, дальности полетов ядер. И ничего больше, кроме карандаша, памяти о школе и тетради Марьи с решениями и заметками.

А, нет, еще кое-что: напряжение во всем теле при мысли о том, что надо будет идти однажды на урок и признаваться в своем незнании. Проклятая учеба так сильно нервировала прежнюю обитательницу тела, что оно вздрагивало при этой мысли до сих пор. Так-то ничего ужасного в учебнике не было – он был просто невнятный и нудный. Аристотель и «История» Геродота после него были отдыхом даже на восемнадцативечном тяжелом русском.

Отдельно тягостны были визиты француженки. Решив, что инфекции и опасности для нее нет, мадмуазель Бурьен появлялась уже несколько раз, пытаясь непринужденно болтать о погоде, урожае ягод, светских слухах и спрашивать о здоровье. И было это настолько чудовищно скучно, что хотелось выгнать ее в шею. Вместо этого приходилось помнить, для чего она вообще здесь нужна, и практиковать с нею свой подзасохший французский. Примерно на третий визит обнаружилось, что если попробовать заговорить с нею о Геродоте и истории Франции, это изгоняет француженку, словно экзорцизм, быстро и надежно. Возможно, раньше княжна использовала для этого святых и рассуждения о Евангелии – по крайней мере, навык мило улыбаться и сливаться из беседы у Бурьен оказался поставлен неплохо.

Основным ее развлечением было отказываться от «настоечки» с лауданумом по вечерам: Авдотья настаивала и ссылалась на волю его сиятельства, Марья, стараясь не выходить из роли, заверяла, что от «настоечки» у нее ужасные, невыносимые кошмары, и делала вид, что отпивает один глоток. После третьего раза она словила нешуточный страх зависимости и готова была вылить настоечку хоть в ночной горшок.

На третий день болезная княжна Марья, наконец, восстала, рассудив, что достаточно вспомнила основы предмета, и что еще немного неподвижности – и она вылетит из роли полностью, сорвав злость на великом преподавателе или, что еще хуже, на ком-нибудь безответном. И сама распахнула окна, которые Авдотья с неохотой открывала ненадолго, после просьбы, а потом тихонько прикрывала обратно при первой возможности. Снаружи прилетела прохлада: накануне шли мелкие дожди, сегодня низкие рваные тучи еще ползли с севера, а кусты под окнами комнаты Марьи оказались уже поспевшим крыжовником и мелкой, но несомненной черной смородиной.

Она набрала две горсти крыжовника прямо из окна – некрупного, темного, кислого, как на даче покойной бабушки. Двенадцатилетняя Ринка уходила в кусты крыжовника со складным стулом, чтобы читать и вот так есть ягоды, не отрываясь от «Властелина колец» или книг из «Библиотеки приключений», сидела там часами, если двоюродный брат не докапывался… Дача давно продана, кусты вырублены, на участке покупатели отгрохали домину в три этажа, двоюродный брат спился после армии и пьяным попал под машину. По щекам легко побежали слезы, давая крыжовнику соленый вкус, а потом так же легко закончились. За кустами крыжовника начинались бесчисленные яблони, а справа за ними вставали в ряд высокие липы.

Она накинула теплую шаль на тонкое домашнее платье – ей было немного зябко – и отправилась искать выход в сад. Парадная дверь вела на другую сторону, в красивый регулярный парк, вовсе ненужный сейчас. Она вернулась, поблуждала по дому, встретив мужика, что приносил ей книги, и вызвав его удивление, и с третьей попытки нашла высокие двери, распахнувшиеся в яблоневый рай.

Домашние мягкие туфли быстро промокли, но было только радостно после нескольких дней в четырех стенах. Сад тянулся далеко назад от усадьбы, старые яблони перемежались молодыми, и на некоторых деревьях уже висели яблоки. Она брела прямо между деревьев, по траве и мягкой земле, вдыхая летний воздух, а сад все не кончался. Сбоку начались заросли смородины, там работали девушки и женщины, собирая ягоды в корзины и напевая – они дружно на Марью уставились, словно очень давно не видели ее здесь, а затем, о господи, вразнобой поклонились в пояс. Зачем они здесь, думала с досадой, как было бы хорошо спрятаться в этих кустах сейчас – до вечера.

Сад однажды все же закончился, оборвался еще одной полосой кустов – шиповника, заполненного яркими ягодами. За ними открывался большой огород – ровные ряды капустных и картофельных гряд, яркая зелень, несколько задов, обтянутых выцветшей тканью, торчали над ними. Она поколебалась, искать ли проход туда или пойти на липовую аллею, но пока думала, вопрос решился сам собой: ее догнала запыхавшаяся Дуняша.

– Вас ищут везде, – выпалила она испуганно. – Его сиятельство очень недоволен! Обед, обед пропустили… ноги промочили! Марья Николавна, мокро ж все!

То, чем девушка размахивала на бегу, оказалось кожаными туфлями, а домашние на ногах правда испачкались и промокли. Она молча переобулась и направилась обратно. Энтузиазм прошел, навалилась усталость, то ли недавняя лихорадка еще сказывалась, то ли Марья была настолько домоседкой, что и прогулка по траве ее утомила. Это она исправит. Это не беда.

И вот сейчас, даже не в движении, а в усталости от него, ее догнало совершенно новое, невиданное ощущение: ей было неудобно всей собой. Тело было тяжелым, неуклюжим, ступало неровно и непривычно. Еще она смотрела на землю словно бы немного не с той высоты, и тяжесть распределялась немного иначе. До жути похоже на состояние после перелома, когда она еще и прибавила почти восемь кило, только ноги не болят. Вернулось ощущение «скафандра» и тела, которым управляют изнутри и через силу и сознание. Она брела и отстраненно отмечала: раз вернулось после утомления – значит, будет еще случаться; если вначале все было хорошо – значит, скафандр обминается и осваивается постепенно, и нужно больше движения и бодрости, чтобы чувствовать тело своим.

Поднимаясь на заднее крыльцо, она едва не упала. На короткий и жуткий момент ей вдруг показалось, что ноги не просто ее не слушаются – их нет, и слушаться нечему. Только переступив несколько раз с ноги на ногу и едва удержавшись от того, чтобы взять ступню в ладонь и потрогать, она отогнала жуткую иллюзию. Все тот же мужчина почти выбежал к ним из глубины дома, теперь очень обеспокоенный, он несколько раз повторил:

– Ну что ж вы, Марья Николавна, ну что же… Чуть не босой ушли, говорят! Его сиятельство вас требует и сердится. Обед прошел и урок уже прошел почти. А вы не сказали ничего…

– Ушли прямо через весь сад в домашнем, – нажаловалась Дуняша, поймала взгляд Ринки – сейчас точно Ринки, на роль почти сил не было – и осеклась.

Все в том же состоянии она медленно прошла за Тихоном: тот хотел на этот раз ее доставить по адресу и в целости, и тем избавил от поисков княжеского кабинета.

Старый князь Болконский, на этот раз в фартуке, мерил шагами кабинет, постукивая каблуками, и продолжил это делать, когда Марья уже вошла и сползла на стул. На этот раз тело не боялось – оно для страха слишком устало. Книга и ее тетрадь уже лежали здесь на столе, раскрытые. А Болконский ходил и ходил, может, и не думая о впечатлении, просто негодуя.

Портрет молодой женщины в темной рамке висел на стене – не на виду, словно бы чуть в стороне, словно его не решались убрать, но и не хотели вешать на главное место.

– Глупости какие, – сказал князь наконец. – Если ты здорова, изволь впредь глупостями не маяться вместо занятий! Я всего три задачи задал, так не решено ведь ничего! Как на Геродота тебе ума-то хватило, я уж удивился, думал и не откроешь, как этот, как его там, “Ключ к натуре”… На что время трачено, дура? На блуждания по саду? Чушь! – прокричал он, повернувшись на каблуках на зависть любой девчонке из колледжа дизайна. – Не с ума ли ты спрыгнула? – вперил в нее взгляд. Здесь ей стало неуютно, хоть разум и подсказывал, что это больше ругательство и возмущение, чем подозрения. – Я поблажки по здоровью делал, да не перестарался ли? А сударыня моя убрела бог знает куда, почти босая. Не иначе, спасаясь от избытка знаний!

Она молчала, спокойно глядя на него: пусть прошумит. Дед был омерзительно бодр для своих шестидесяти девятнадцативечных, а она себя опять чувствовала развалиной. Дед раз за разом кидал на нее сердитый взгляд, и она думала – ей чудится в нем сомнение и беспокойство, или нет?

Руки вот он сжимал беспокойно. То совал в карман фартука, то выдергивал.

– Я б решил, что на бабьи сплетни все ушло, да Бурьен жалуется, что ты ее древней историей мучила. За Геродота прощаю в этот раз, так и быть. Но потом спрошу вдвое, – бросил он. – Далеко ли забрести сегодня изволила? Ну?

– До огорода, mon pere, – ответила она.

– И как в овраг не забрела. Или в рыбном пруду не искупалась. В другой раз что, босой сбежишь с урока?

Князь позвонил в колокольчик, и заглянувшему Тихону бросил:

– Чаю подай, с малиной, немедленно.

Снова повернулся на каблуках – ей на мгновение завидно стало от такого равновесия.

– Времени на сегодня мало, – буркнул он. – Одну задачу начнем тогда уж, а дальше сама, и к завтрашнему разбери.

– Мне нужна будет помощь, mon pere, – сказала она с мягкой решительностью, глядя снизу вверх: раз уж решила, что такой тон должен подойти, пусть будет.

– Что такое? – дед сдвинул брови и остановился.

– Позвольте объяснить… Я совсем не помню часть наших занятий, mon pere, – сообщила она. – От вычислений синусов и косинусов и дальше – совсем не могу вспомнить. – Она опустила глаза и сделала немного виноватый вид.

Здесь очень напрашивалось знаменитое учительское «А голову свою ты дома не забыл??» Так и ждала одно мгновение, что спросит. Ну, почти угадала.

– А что ж ты еще забыла, сударыня? – осведомился князь язвительно. – Хорошо хоть, голову на плечах принесла на урок!

– Ненадолго мне показалось, что я забыла все, mon pere, – сказала она тихо, и старик не только замер, но и дыхание задержал. – Когда пришел жар, я едва помнила, кто эти люди вокруг меня и где я нахожусь. Потом жар смягчился… и словно туман немного разошелся и открыл мне память обратно. Почти всю, и в то же время с прорехами. Я побоялась сказать вам о том сразу – думала, что вспомнится само… – она остановилась, словно бы запнувшись. Вот уж кому можно было не объяснять, чего боялась Марья.

А князь Болконский помолчал и снова побежал по кабинету – еще быстрее, чем раньше, ожесточенно стуча каблуками.

Неидеальный вариант, да, совсем. Но лучше рискнуть, чем пытаться затыкать дыры мелким враньем. Можно показаться князю немного больной на голову, а можно лживой дурой, и второе в этом доме – гораздо хуже.

– Вот, значит, что, – повторил старый князь несколько раз с разными интонациями, продолжая торопливо ходить туда и обратно. А потом остановился у стола и схватился беспокойно за учебник.

– Ну тогда, сударыня, давайте разбираться, что из науки сохранила твоя неривическая память, – объявил он.

Что хозяин устроит экзамен, можно было не сомневаться, вопрос был только в том, ограничится ли экзамен геометрией. Тихон как раз принес чай – и началось.

Это был один из тяжелейших экзаменов в ее жизни. Никакой препод ни на какой даже защите диплома не мог уделить нерадивой студентке столько времени. Он гонял ее по всей программе, то задавая простейшие вопросы, то перескакивая на уровень старших классов, и она невольно благословляла каждый час своего недавнего «когда сдавать». Князь даже забыл про свое знаменитое расписание, и вот здесь можно было бы посмеяться, если бы мозги не загрузились предметом до самых дальних уголков черепа. Временами она переставала соображать просто от напряжения – и вот тогда он, ровно по книге, нависал над ней и громко возмущался, и все тело ее пыталось съежиться. Страшно, впрочем, не было – было противно и нелепо. Она искоса смотрела на этот нависающий монументальный нос и мимолетно думала, как было бы неплохо по нему треснуть. Потом мозг снова заполнялся геометрией и знакомым экзаменационным напрягом.

"Гуманитарий я, твою дивизию, mon pere, гуманитарий!"

Князь в итоге даже не устал – просто пришел к неким выводам.

– Вернёмся, значит, вот сюда, – сказал он, закладывая записи примерно на проклятые синусы-косинусы. – Вот тебе задачи до завтра, повторяй. А про забывчивость молчи, никому ни слова чтобы. Ясно тебе?

Он навис над ней, моргая, потряс наставительно рукой – рука вздрогнула, и Ринка вдруг со стеклянной ясностью, со всеми его жестами поняла – деду страшно. Деду страшно, а ей нет. Дед на это зол, и не понимает, что дальше. Замелькали хороводом клок сочувствия, клок злорадства, клок поиска нужного слова, и особенно – слова вредного, которое сказать неразумно, но ужасно хочется. На мгновение сочувствие и расчет объединились и показались удачным вариантом.

– Благодарение Господу, mon pere, – сказала она серьезно и успокаивающе, – рассудок и здоровье Он мне все же сохранил… а наука – вы ведь поможете мне вспомнить? Знания дело наживное…

Эффект вышел – как от гранаты. Князь замер, весь налился кровью – она аж напряглась, не случится ли с ним инсульт на месте – и начал орать во весь голос. Он вопил, потрясая руками над ее головой, что наука это величайшее достижение человечества, что он не потерпит такого к ней неуважения от глупой девчонки, которой он раз за разом пытается вколотить в голову дисциплину и знания, а они там даже не держатся! И она смеет ему говорить, что наука – «наживное дело»! Она, неспособная даже постичь самые основы!

Ринка сначала обалдела, потом дошло. Князь нашел повод, схватился за него бульдогом и теперь с наслаждением срывал свои страхи. Особенно сейчас, когда его попытались успокоить, и это, наверное, даже немного получилось. Ну вот и результат.

Жаль было только, что чай кончился.

Князь орал, пока не выдохся. Потом покосился на напольные часы и велел убираться и не показываться ему на глаза, пока она не решит все задачи или не признает, что ее ослабевшему от болезни, никчемному уму нужна его помощь. Вон! Вон отсюда, немедленно!

Она молча встала и вышла.

В своей комнате княжна Марья закрыла за собой дверь, возвела к небу глаза и с наслаждением сказала лепному потолку:

– Вот старый хрен!