Текст книги "Кино, вино и домино"

Автор книги: Мария Арбатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Четвертый день экологического кинофестиваля «Чистая вода»

Экскурсия в усадьбу барона. Просмотры игровых и документальных фильмов. Ворк-шоп народного артиста СССР, лауреата премии Ленинского комсомола Сергея Шиковского.

Из расписания фестиваля

С утра собрались на экскурсию в имение «настоящего барона». После «купленного» Медичи и мафиозников, обратившихся в бегство во время женского дебоша, мало верилось, что здесь что-то подлинное. В автобусе предвкушали визит в винные погреба барона и вспоминали, что Инга не показывается второй день.

Наташа обернулась со своего сиденья и обиженно выкрикнула Ольге:

– Олюсик, малыш, а ты забыла, как бесплатно консультировала своих детей в клинике Инги?

Ольгу аж подбросило на сиденье, она общалась с рублевской компанией, но никогда не принимала участия в их «товарообмене и товарообмане», чтобы не чувствовать себя обязанной. Они с мужем имели более низкий уровень жизни, чем у этой компании, брезгливо отодвигались от видов деятельности, дающих пропуск на Рублевку.

И также ориентировали детей. Ольгин сын был совершеннейший «человек эры Водолея», а дочь хоть и пыталась вести жизнь офисной гламурки, но с совершенно чистыми руками, белой зарплатой и ежемесячными волонтерскими походами в детскую онкогематологию.

– Наташа, запомни, что лично я никогда не обращалась к Инге за помощью, тем более за халявной. У меня значительно меньше денег, чем у тебя, поэтому в отличие от тебя я всегда плачу за услуги! – громко подчеркнула она.

Наташа побито отвернулась. Ольга понимала, что резко, но ее всегда изумлял госпитальный синдром рублевских. Огромная индустрия разводил создала вокруг них толстую прослойку халявы, пользуясь которой разводилы медленно и тактично ввинчивались в толстые бюджеты.

Индустрия состояла из рекламных приемов, поездок, услуг, подарков. И через некоторое время рублевские забывали, где граница продукт-плейсмента и начало реальной жизни, потому что весь мир начинал казаться им халявой, а сами себе они начинали казаться не потенциальными лохами, а селебрити.

Отношения Наташи с Ингой имели сложную структуру. Инга помогала всем бескорыстно, и Наташа принимала это отчасти как дружескую услугу, отчасти как заманивание в клиенты. Но Инга жила на зарплату и «благодарность» пациентов, и этого не хватало на то, чтобы скрашивать женское одиночество в компании Наташи по дорогущим кабакам и курортам.

А Наташа была крайне тревожна и хотела возить врача «в обозе». Так и сложился дружбобартер, аура которого так замылила Наташе глаза, что ей показалось, что Ольга тоже участвует в нем. А посему должна платить Инге или деньгами, или моральной поддержкой.

– На месте Инги я бы немедленно взяла билет в Москву, – объявила Ольга так, чтобы слышало побольше народу и ее не могли обвинить в наушничестве. – Потому что есть вещи, за которые человек должен платить своим дискомфортом, а не чужим.

– Олюсик, малыш, ну что, нельзя сорваться? Нельзя просто сорваться? Надо уметь быть великодушными! Надо уметь прощать! – трагически воскликнула Наташа.

– А на месте Дины я бы твердой рукой отправила Ингу с фестиваля. Потому что она отвечает не только за срывы Инги, но и за комфорт остальных, – настаивала Ольга.

Ей с детства внушили, что человек не должен терять лицо ни при каких обстоятельствах. И Ольга была благодарна за это родителям. К тому же периодически на экологических конференциях сталкивалась с подобным свинством.

Правда, не со стороны взрослых статусных теток, а со стороны отрывающихся студентов. И отправляла их домой не дрогнув, снискав славу тетки, с которой не забалуешь.

– Покажи руку, – неожиданно попросил сидевший напротив Ашот Квирикян, и она протянула обе руки. – У тебя линия мозгов все время стережет линию сердца! Ты, Оль, сама портишь свою жизнь… У тебя контроль никогда не выключается, а если выключается, то тебя так по кочкам несет, что ты сама себя боишься, – хмыкнул он. – Тебе Ингу не понять! У тебя потому на фестивале и романов-то не было… Ездишь сюда зазря! Бесполая, как чемодан.

Автобусная камчатка загоготала, и Ольга вместе с ней.

– Ашотик, ты попал в яблочко. Я сюда отдыхать езжу. И вообще, я так вкалываю и у меня так мало свободного времени, что я всю жизнь живу с одним мужем, – закрылась она шуткой многоразового использования. – Поздно исправляться.

– А я бы помог! – игриво ущипнул ее за бок Андрей Николаев.

Ашот Квирикян сказал всю правду про страх отключить мозги, но никак не мог знать, что с романами, в том числе и фестивальными, у Ольги все было в порядке. Просто они не были предметом саморекламы. О прошлых отношениях с Василием Картоновым знала только Лиза, но это была другая страница жизни. Потому и не хотелось светиться с ним здесь.

А фестивальный роман был два года тому назад в Каннах, куда «Чистая вода» пристроилась не столько по киношной, сколько по экологической необходимости. Смешно, но это было связано с французским авианосцем, выведенным из боевого состава ВМС Франции и никак не находившим места утилизации.

Власти не могли никому втюхать на металлолом плавучую железяку потому, что в ней покоилось 500 тонн асбеста, использованного для теплоизоляции.

Авианосец сначала потащили в Испанию – там не срослось. Вернули в Тулон, поставили в порту, он обиделся, сорвался с цепей и чуть не загубил все побережье. В год фестиваля даже суд Индии запретил кораблю входить в территориальные воды страны, признав его экологической угрозой.

Радостная Дина позвонила тогда Ольге и прокричала:

– Мы едем в Канны! Какой-то псих хочет финансировать фестиваль, но только с уклоном в уничтожение оружия! Пиши контент! И умоляю, встреться с ним!

Встретиться Ольга не смогла, псих оказался слишком занят, поговорили по телефону, и помощники прислали материалы. Ольга страшно обрадовалась, что кого-то заинтересовала такая больная тема.

Они ведь уже устали кричать на конференциях, в каких протекавших и проржавевших изоляторах находятся смертельно опасные вещества. Доклад и болванки материалов об угрозе безответственного обращения с плавучим кладбищем асбеста писала так взволнованно, как девушки вышивают себе кофточку на свидание.

На открытие псих прилетел отдельно от фестиваля. Дина предупредила, что его задача мелькнуть перед СМИ вместе со звездами российского кино и уехать до начала банкета.

Ольга спустилась в уличный бар отеля в вечернем платье с папкой доклада под мышкой. Воздух в баре был густым и сладким от розовых кустов, словно по всему городу на плитах варилось варенье из лепестков роз. За стойкой сидел мужчина. Они посмотрели друг на друга, не сказали ни слова и поняли, что не пожалеют о сегодняшней ночи.

А когда на открытии Шиковский пригласил на сцену генерального спонсора фестиваля и президента общественной организации «Вода планеты», столкнулись на ступеньках, ведущих на сцену. После банкета в Ольгином номере зазвонил телефон, и генеральный спонсор спокойно спросил:

– Я зайду?

И Ольга также спокойно сказала:

– Да.

Конечно, как это всегда бывает с новыми русскими, сначала прислал официанта с букетом в человеческий рост и столиком, заставленным жратвой и питьем, словно предыдущие четыре часа их жизни не занимал банкет на его же деньги. Но это, как сказала бы Вета, был его «входной билет».

Ясное дело, когда зашел, пить и есть уже было некогда. Впрочем, как и разговаривать. И только через пару ночей, потому что он никуда не уехал, Ольга узнала, что устроить фестиваль вокруг авианосца Владу посоветовал его главный пиарщик. И что на самом деле никакие вода, земля, асбест и мирный атом его не волнуют.

А шум вокруг корабля нужен на рынке «асбестоуничтожителей», к которым группа его компаний имеет опосредованное отношение. И он приятно поражен, что такая недорогая безделица, как кинофестиваль, подарила встречу с женщиной, которая его слышит, понимает и не хочет от него денег.

Влад был моложе Ольги на два года. Высокий, красивый, зажатый провинциальный технарь, внезапно сделавший огромные деньги. У него, как полагается, был комплект из двух жен, о которых писала пресса. Первая, как полагается, была однокурсницей, вынесшей все тяготы бедности, общежитий и коммуналок с больным ребенком.

А вторая, как полагается, была молодой охотницей, вынесшей все тяготы богатства, усадеб и яхт со здоровым ребенком и нездоровым штатом прислуги. Как полагается, он давно охренел от претензий обеих, искал чего-то для души, но находил только для тела. А в Ольге встретил совершенно неожиданный набор качеств.

Сама того не желая, она нажала на какую-то кнопку в его интровертном сознании, и, промолчав первые две ночи, он потом просто не мог наговориться. Чего за последние годы не делал с женщинами. Да в общем, и с мужчинами тоже.

Тем более что на публике они не вели даже светских бесед, потому что Ольга не хотела засветки по одним причинам, Влад – по другим. Плюс еще все женское фестивальное население охотилось на него и обкладывало флажками, как медведя.

При всех своих деньгах и статусе Влад казался Ольге школьником во всем, что касалось душевного развития. Умея идеально отжимать и опускать деловых партнеров, он строил близкие отношения примерно так, как Ольга играла в шахматы или теннис, делая это последний раз в старших классах школы.

Он не знал, как обсуждать проблемы со стариками родителями, и ему не приходило в голову нанять для этого семейного психолога. Он боялся собственную старшую дочь, имеющую проблемы с наркотиками и не имеющую авторитетов. Он не мог договориться со своим младшим сыном потому, что отдал его на откуп мамаше, зомбирующей «папе на нас наплевать».

Он не понимал, как вести себя с братом-алкоголиком. Короче, откупался от всех деньгами и был одинок и депрессивен. А в ответ на рассказ об Ольгиных семейных проблемах искренне ответил:

– Да у тебя все хорошо! Я о таком и не мечтаю!

Да и какие проблемы были у Ольги? Комплексы мужа, понты дочки и раздолбайство сына – нормальная здоровая семья. Сын учился на геофаке, готов был пойти по ее экологическим стопам, играл в музыкальной группе на клавишных, полагая, что их группа – новый «Квин».

Дочь работала в офисе, снимала квартирку и взяла кредит на старенький джип. Ольге была непонятна такая жизненная стратегия, она называла это «жизнь взаймы», но дочь отвечала:

– Вот ты живешь без долгов, и что хорошего? Ездишь на метро и ходишь в одних туфлях!

Дочь активно карабкалась по карьерной лестнице и несколько лет имела отношения с шефом, не собирающимся разводиться. Ольга упрекала ее:

– Ты все время забегаешь вперед и заришься на чужое!

– Наоборот, – смеялась дочь, – я осваиваю мир и делаю чужое своим. Ведь я этого достойна. Как стану его заместительницей, достану иголку и проколю презерватив. Как известно, жидкость, погруженная в тело, через семь лет идет в школу. И куда он, голубчик, денется?

– Я тебя так не воспитывала. – Ольга была шокирована.

– Мамочка, еще Жорж Санд писала: «Мы воспитываем дочерей как монахинь, а случаем их как кобыл!» Если бы я делала только так, как ты меня воспитывала, я бы сейчас сидела мэнээсом в институте, а по ночам шила тапочки в кооперативе, чтобы купить себе крем для лица!

Муж… а что муж? Муж любил ее, как умел. Так что, на взгляд Влада, Ольга была счастливым семейным человеком.

И пока Вета лежала в спа-центре отеля на шоколадном обертывании в надежде, что денежный мешок обратит внимание на бархатную кожу ее ослепительных ног; пока Печорина надевала все более антикварные бриллианты в надежде, что он профинансирует фильм, в котором она наконец сыграет Екатерину Вторую или хотя бы Светлану Аллилуеву; пока Дина с Лизой приучали его к мысли, что теперь это его фестиваль до конца жизни и он «в ответе за тех, кого приручил»; пока Олеся во все более короткой кожаной юбке и все более глубоком декольте предлагала ему выгодно купить ее компании; пока Даша с Наташей мели подолами, объясняя, что он желанный гость в их дворце на Рублевке; пока Инга намекала на его неизлечимые болезни… Влад ждал, когда кончится день, наполненный охотничьими улыбками рыб-барракуд, и начнется ночь, в течение которой он будет делать только то, что ему интересно.

В постели им было здорово, но Ольга при этом еще и с ответственностью пионервожатой вправляла ему мозги, объясняя, «как нам обустроить Россию». Однажды Влад разозлился, намотал ее волосы на палец и легонько дернул:

– Что ты меня все время грузишь? Не боишься, что мне это надоест?

– Не боюсь, – ответила Ольга. – Я по своей природе «гуманист-просветитель». И ты у меня на крючке и никуда не денешься.

– И в чем же твой крючок? – усмехнулся он; светало, и они устали заниматься сексом.

– В том, что ты все время ждешь, когда я попрошу у тебя денег на свою организацию, а я – не попрошу!

– А почему?

– Потому что есть фонды. И с их руководством я не спала. Планета еще не в такой серьезной опасности, чтобы я спасала ее своими немолодыми гениталиями!

А следующей ночью задала ему совсем простой вопрос:

– Влад, ты верующий?

– Нет, – сказал он.

– И как же ты живешь?

– А что?

– Ну а что с тобой будет после смерти? Из тебя будет лопух расти, или душа твоя поселится в другое место?

И он замер, как ребенок, пораженный хитрой загадкой. И даже глаза у него стали немного испуганными.

– Да я про это как-то не думал…

– Как это? Нормальный человек задается этим вопросом в отрочестве.

– Ну, считай, что я недоразвитый. – Он обиделся и отвернулся.

– А я так и считаю… – грустно констатировала она.

Влад был очень честолюбив, и мысль о том, что у него нет чего-то существенного, убивала. Особенно в форме пренебрежения нравящейся женщины. Он молча оделся и вышел из номера. Ольга поняла, что это финал.

Днем они избегали даже смотреть друг на друга. Вечером его помощник – а за кадром все время маячили помощник и два охранника – подошел к Ольге и извиняющимся тоном сказал:

– Шеф просил передать, что хотел бы пригласить вас поужинать. Машина будет в восемь ждать сзади отеля.

Ольга кивнула.

В целом Канны ей не понравились. Сытая, влажная, маленькая деревня. Знаменитая звездная дорожка оказалась с гулькин нос, непонятно, как на ней помещалось масштабное шоу.

Ольгу раздражали похабный Дворец фестивалей; бесконечная толпа, фотографирующаяся на фестивальной дорожке возле отпечатков звездных ладошек; бабки, загорающие топлес; глазеющие на них, открыв рот, арабы в галабиях и бедуинских платках; громкий мат многочисленных бритоголовых русских; открытые автомобили, на которых для самопрезентации проезжали сто метров от отеля до пляжа; нереальные цены; загорелые бомжи на претенциозной Круазет; буржуа, обедающие на палубах пафосных яхт…

Раздражало и то, что на пляжах пить и курить нельзя было никому, кроме новых русских. С ними просто не связывались. Одним словом, раскрутившийся за счет кинофестивалей французский Зажопинск. Одно из самых захудалых мест страны.

Ольга искренне не понимала, из каких соображений именно здесь строили дома Мериме и Мопассан. Если бы не Старый город – ле Сюке, выходить с пляжа было бы незачем. Другой вопрос, что и Старый город был среднеарифметическим историческим Средиземноморьем.

Вечером Ольга осторожно нырнула в машину, возле которой стоял помощник. Влад был внутри, но ехали молча, не желая говорить при водителе. Зашли в ресторан, сели перед окном с невероятным видом на залив.

– Ты тут был? – спросила Ольга.

– Нет. Помощник нашел. По каталогу. Говорит, это лучшее место.

– Тебе не надоело жить по каталогу?

– По-твоему, я должен работать собственным помощником?

Они были жутко напряжены, и это кончилось бы взрывом, если бы не специально обученный официант, брызжущий заботой и говорящий по-русски, как во всех дорогих местах.

– Заказывай сама, а то опять будешь недовольна, – предложил Влад.

Ольга заглянула в меню, от столбика цен ей чуть не стало дурно. Сказала:

– Белого вина и сырную тарелку. Все!

Влад пожал плечами, взял винную карту, ткнул пальцем в два места. И добавил:

– Есть мы не будем, но фуа-гры, спаржи и устриц все-таки принесите…

– Ты не ужинал? – подколола Ольга.

– Ужинал. Но только лузеры сидят за пустым столом.

– Ты бы еще рататуй заказал.

– Я забыл, это суп такой?

– Не-а, овощное рагу по цене черной икры… Как раз для тех, кто боится выглядеть лузером в глазах официанта.

– Оль, я хотел поговорить с тобой, – сказал он деловым тоном.

– Говори…

– Я решил завтра улететь. Дела. И вообще.

– И что? – Она, конечно, выпендрилась на встречу и маску для лица сделала, но не видела в отношениях ничего, кроме курортного романа, теряющего прелесть при вывозе.

– Я по жизни точно знаю, что если баба начинает хамить, значит, пора ставить точку.

– Хамить – это иметь другую картину мира?

– Называй как хочешь, но я слишком занят, чтобы в этом разбираться.

– Не разбирайся. Твое право. С моей стороны может быть только сожаление от того, что человек, ворочающий миллионами, не имеет времени разобраться с собой. Это опасно для окружающих…

– Чем?

– Тем, что если бы тебе было выгодно этот несчастный авианосец взорвать посреди купающихся людей, ты бы его взорвал. Потому что у тебя вместо шкалы «хорошо – плохо», шкала «миллион – два миллиона».

– Ты вообще что обо мне знаешь? Ты знаешь, сколько денег я перевожу на благотворительность? Ворам! Потому что проверять, куда они попадают, некогда! – чуть не заорал он.

– Так и я о том, что тебе с собой разбираться некогда. И некогда разбираться, кому ты деньги переводишь. С чего ты взял, что ты занимаешься благотворительностью, если ты даже не знаешь, где они оседают? Это благотворительность только по отношению к собственной совести! И к ворам!

Официант принес поднос с едой, начал торжественно и медленно открывать бутылки.

– Побыстрее! – шикнул на него Влад, и тот ускорился, как фильм, поставленный на перемотку. – Давай не портить последний вечер, – предложил он. – Ты уже доказала, что все, что для меня значимо, для тебя не значимо. И наоборот. У меня одноклассник такой есть. Уважаю. Оля, я хочу сделать одну вещь. Хочу купить квартиру твоей дочке. Надеюсь, тебя это не оскорбит? – победно усмехнулся он.

Ольга пожала плечами:

– С чего ты взял, что не оскорбит?

– Это как раз адресная благотворительность. С детдомами не получается адресно, а здесь получится.

Ольге показалось, что он издевается.

– Влад, похоже, ты так давно живешь среди отбросов, что уже забыл, что бывают люди, для которых цель не оправдывает средства…

– Да прекрати ты. Мой одноклассник тоже живет в хрущевке и грубо отвергает мои предложения. Но у него высокие амбиции. А дочь твоя тут при чем? Она – молодая девка и хочет нормально жить.

– Ты полагаешь, я должна ей сказать: «Девочка моя, я тут на фестивале удачно дала одному крутому, и это мой гонорар! Потому что твой папа – неудачник и никогда не заработает тебе на квартиру!»

– Но это же правда! Твой муж действительно неудачник! – напомнил он.

– Ты хочешь улучшить наследственность моей дочки? Чтобы у нее был не только папа-неудачник, но и мама-проститутка? Хороший пример для подражания… – захохотала Ольга.

– Но я мог бы сделать по-другому. Я мог бы взять тебя на хороший оклад. На очень хороший оклад. А ты можешь туда не ходить – езди на свои экологические конференции! – предложил он новый вариант.

– А в чем разница между оптовой проституткой и розничной? Ты все хочешь упростить отношения до привычных. А зачем?

– А затем, что в Москве… в которой я редко бываю… мне… извини за выражение, некуда тебя деть! Ну, я имею в виду время и структуру коммуникации. – Он говорил так, словно искал удобную финансовую схему для работы мелкого сегмента своего бизнеса.

– Так и нет проблем. Мне тоже некуда тебя деть в Москве, в которой я бываю часто. Просто скажем друг другу «спасибо» за дивное время, проведенное со зверем другой породы. – Она говорила это не для того, чтобы завлечь его закрывающейся перед носом дверью, а просто считала, что курортные романы не переводятся на домашний язык. – У тебя есть мой мобильный. Этого достаточно. И давай сменим тему и не будем портить последнюю ночь.

Последняя ночь и вправду была восхитительной. Даже восхитительнее первой. Но она была последней – утром Влад уехал. А на рецепшене ей передали запакованную коробку, в которой оказалось очень дорогое колье.

Ольга продала колье через шуструю подружку в десять раз ниже его себестоимости и купила сыну новый компьютер. Другой возможности купить его у семьи не было.

Они еще дважды виделись с Владом. Первый раз он пытался ослепить ее своим очередным шизофренически дорогим пригородным домом. Второй раз – таким же новым автомобилем. А все, что касалось тела, изменило им. Ушла не половина, а все девяносто процентов восторга от прикосновений друг к другу. Видимо, отношениям был необходим бульон Лазурного берега.

Помощник Влада включил Ольгу в поздравительную рассылку компании, и теперь она в составе тысячи нужных и приятных людей получала дорогие обезличенные презенты к Новому году, Восьмому марта и дню рождения.

На первый презент Ольга решила достойно ответить. Она часто бывала в шоколадном кафе-бутике «Конфаэль» на Никитском бульваре. Раз в неделю на голову сваливался очередной иностранный журналист или эколог, от которого надо было отделаться малой кровью, и Ольга разработала стандартный маршрут.

Приглашение в «Конфаэль», на горячее «утка в шоколаде» или «креветки в белом шоколаде», быстро снимающие тему «У вас тут в третьем мире».

Выяснив конфессиональную принадлежность, пока иностранец пил кофе, заходила в нишу магазинчика и покупала: мусульманину – мусульманскую шоколадную коллекцию, иудею – иудаистскую, христианину – христианскую, атеисту – шоколадный кремль. А потом просила официантку вручить подарок гостю на прощание.

Одуревшего после этого от счастья иностранца можно было быстро провести через Калининский к Манежу и Кремлю и многозначительно сказать ему:

– Поверьте мне, для знакомства с Красной площадью необходимо время и одиночество… – И без всякого чувства вины оставить его напротив каменного Кремля с «Конфаэлью» в пакете. В идеале на эту отработанную акцию уходило полтора часа, и, назначив встречу на семь, в половине девятого Ольга уже прыгала в вагон метро, едущий к дому.

Так вот, в ответ на первый дежурный подарок Влада Ольга отправила с помощником купленные в «Конфаэле» шоколадные наручники и чемоданчик с шоколадными долларами и еврами.

Влад позвонил на следующий день, холодно спросил:

– И что ты хотела сказать своими символическими сладостями?

– Хотела сказать: «Съешь оковы своих денег и стань свободным и счастливым!» – игриво ответила Ольга.

Он помолчал, потом сказал:

– Странно… А мне показалось, что это означало: «Подавись своими деньгами! И хорошо бы тебя посадили!»

– Видимо, у тебя сломалось чувство юмора, – предположила Ольга.

– Или у тебя… – ответил Влад.

Больше она не отвечала на подарки. Как-то рассказала всю историю Наташе, без имен и адресов. Та выпучила глаза:

– Олюсик, малыш, почему ты не взяла деньги на квартиру?

– Брать можно только то, что можешь отдать, – попыталась объяснить Ольга. – Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

– По-твоему, я живу в мышеловке? – удивилась Наташа.

– По-моему, да.

– Ты – дура. Я бы взяла! У моей племянницы тоже нет дома. И я очень переживаю за девочку, – вздохнула Наташа.

– Ну так поселите ее в своей гробине, там полно места.

– Нет, у нее, конечно, есть плохонькая двушка на Арбате. Есть маленькая квартирка в Берлине. На лето есть еще в Монако. Но там так неуютно, там просто невозможно жить!.. – пожаловалась Наташа.

Опыт общения с богатыми продемонстрировал Ольге, что они отличаются от остальных только атрофией гуманитарных ценностей. И еще тренированностью на запах денег, как у таможенных спаниелей на запах наркотиков. То, мимо чего пройдет нормальный человек, защекочет богатому ноздри, и наоборот.

И тренировали его на этот запах кинологи папа с мамой, с детства дав директиву – твоя ценность в том, что ты богат. После чего выросший спаниель шарил руками по пространству, не понимая, в каком месте его обманули и почему его не ценят ни за что, кроме денег.

Когда приехали к имению барона, нещадно палило солнце. Выгрузились у стилизованной башни с зубцами, и Лера собрала всех посреди оливковых плантаций возле здоровенных бочек, в каких у нас хранят нефть. По раскаленной пыльной дорожке подошел красивый молодой мужчина в черном костюме, с черными очками, задранными на волосы, и нежно пропел:

– Бонджорно, синьоре!

– Здорово, здорово, – откликнулась толпа. – Веди нас, парниша, в тень.

– Это молодой барон! – объявила Лера, и девушки мгновенно выпрямили спину и выставили грудь, а молодой барон что-то приветливо залопотал. – Он говорит, что очень рад видеть вас в имении и будет счастлив познакомить вас с его жизнью.

– Выпить и закусить дадут? – недовольно спросили из толпы.

– Конечно, вас ждет шикарный обед в усадьбе. Молодой барон говорит, что Италия – мировой лидер производства оливкового масла в мире!

– А нам в прошлом месяце в Испании сказали, что Испания! Переведите ему! – возмутились из толпы.

– Он говорит, что Испания – лидер производства второго и третьего отжимов. А Италия – лидер производства поставок масла первого холодного отжима! А то, что испанцы делают, на его взгляд, вообще не масло, – переводила Лера. – Вы про испанцев-то не очень, итальянцы терпеть не могут испанцев. Примерно как у нас грузины и армяне. Итальянцы считают, что испанцы примитивно одеты, что у них нет вкуса, что они закрытые, скучные и очень громко орут.

– А итальянцы не орут? – удивились из толпы.

– Орут? Не то слово! Но они все равно считают, что испанцы орут громче. Русские по сравнению с ними просто глухонемые, в автобусе когда едешь, по телефону говорить невозможно, – пожаловалась Лера. – Молодой барон говорит, что хочет научить вас различать разные отжимы оливкового масла…

– Я этого не вынесу. Пусть в тени объясняет! – взмолилась Печорина.

– Он сказал, что сейчас, через минуту, вас поведет в тень. Итак, маслом экстра-класса считается натуральное оливковое масло первого отжима без нагревания. За ним идет натуральное оливковое масло первого отжима без нагревания из оливок, поврежденных при сборе и транспортировке. Следующим является смесь рафинированного и натурального оливкового масла. И на последнем месте стоит смесь рафинированного, натурального оливкового масла и масла из жмыха.

– Это то, которое у нас продают… – вздохнули в толпе.

– Баста! Мы с Куколкой пошли под оливу, – объявил Ашот Квирикян и двинулся в глубину плантаций.

– Молодой барон хочет, чтобы вы запомнили, что оливковое масло полезно при ожирении, предупреждает болезни сердца и сосудов, налаживает пищеварение и улучшает кожу. А кислоты, содержащиеся в нем, похожи на состав материнского молока, – тараторила Лера. – Все, он почти закончил эту часть. Он говорит, что те, кто хочет посмотреть, как масло попадает в эти цистерны, должны пойти за ним в помещение завода. Там он расскажет, как отличить натуральное оливковое масло от подделки…

Перегревшиеся и любопытные рванули за молодым бароном и Лерой, остальные разбрелись. В заводике висели правильные железяки, прессы, краники, трубочки, бадьи, измерялки. Молодой барон страстно излагал про измельчение оливок до получения коричневатой массы, про ее намазыванье на диски гидравлического пресса, про стекание масла из-под пресса, про кручение в центрифуге.

– А чего он так старается? Просто весь наизнанку вывернулся? – спросил Шиковский.

– Ну, он хочет, чтоб вы потом купили масла… – подмигнула Лера.

– Да мы купим, мы все купим, пусть только посадит в тенек и накормит! – запричитала Лиза Золотова.

Ольга выскользнула в приоткрытую дверь цеха, там было тихо. Огромное лимонное дерево роняло пухлые переспелые лимоны на асфальт. Они светились на солнце в ветвях, как фонарики, а упавшие лопались и морщились от жары. Мимо равнодушно пролетали осы и пчелы. Ольга приподнялась на цыпочки и сорвала лимон. Он сумасшедше пах.

Когда вернулась, в здании заводика все еще толпилась экскурсия, а молодой барон, пожираемый дамскими взорами, вещал с помощью Леры:

– Запомните, цвет масла зависит от сорта и спелости оливок. А вкус масла зачастую зависит и от того, где выросли оливки. А вот определить подделку на глаз не можем даже мы, но мы вам подскажем, как это сделать. Если вы поставите бутылку с оливковым маслом в холодильник до ноля градусов, то настоящее оливковое масло застынет, превратится в густой кисель, а подделка останется жидкой.

– А я, наоборот, всегда застывшее выбрасывала, думала, что это подделка, – расстроилась Вета, она всю экскурсию старалась стоять от барона не то что на расстоянии шепота, а просто на расстоянии поцелуя.

– И еще запомните, что при покупке оливкового масла надо обращать внимание на срок годности. Масло довольно быстро портится. И с возрастом становится хуже. В отличие от вина, с производством которого мы сейчас будем знакомиться! – закончил он речь изящной виньеткой, сделав приглашающий жест рукой.

– Ну, блин, наконец-то! – выкрикнул Андрей Николаев. – Кому чифир, а кому кефир…

Группа экскурсантов двинулась за молодым бароном и Лерой. Однако винзаводик оказался почти в километре, и этот километр надо было пилить по раскаленной дороге мимо рядов олив с серебристыми листьями. Понятно, что по пути те, у кого были силы не только бороться с тепловым ударом, но и ругаться, высказали об Италии, итальянцах, принимающей стороне и собственных организаторах все, что было в их ненормативном лексиконе.

– Он сказал, что одна такая хрень стоит десять тысяч евро, а еще жди, когда на ней начнут вызревать оливки… – недовольно сказала Галя Упырева, словно все это время молодой барон уговаривал ее купить и унести с собой оливковое дерево. – Лучше эти деньги в банк положить, они больше принесут, чем землю копать.

– А по-моему, мужчины, делающие масло и вино, очень поэтичны… можно сказать, настоящие мужчины! Тем более бароны! – с тоской в голосе ответила Печорина. – Я обязательно куплю масла в Москву.

– Если в чемодане разольется, все вещи испортит. А я хочу накупить фирменных вещей. Зря, что ли, в Италию ехала, – призналась Галя.

– Вы не учитываете мой гастрольный стаж! – напомнила Печорина. – Мы же как жили? Из всех стран мира возили и вино, и масло, и еду, и одежду. На международный фестиваль приезжаешь, все иностранцы на просмотры, а ты – рысцой в ближайший секонд-хэнд и чемоданы набиваешь… А потом что себе, что семье, что подружкам, что на продажу. Все в ресторан, а ты – кипятильником пакетный суп в номере варишь… Так что паковать научилась!