Текст книги "Погасить Черное Пламя"

Автор книги: Мария Гинзбург

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Федор старался не смотреть в ту сторону.

Ему было двадцать семь лет, большую половину которых он провел в Армии Мандры, сначала в чине боевого ротного мага, а затем волхва Ящера при сводном дивизионе. Таким образом, Федор знал толк в смерти. То, на что он не хотел смотреть сейчас, противоречило не только его воззрениям как священнослужителя, но и как воина. На подобную штуку решился бы и не всякий некромант, а некромантия была запрещена Кругом Волшебников Мандры. В официальном письме Черного Пламени сегодняшнее безобразие объяснялось стратегической необходимостью. Он, Федор, должен был освежить в памяти и проверить по сводным таблицам описание аур всех известных сепаратистов, и тщательно проверять ауры всех, кто будет проходить мимо тела ненаследной принцессы Железного Леса. В случае обнаружения сепаратиста его требовалось немедленно задержать. Император, видимо, в своем дворце совсем забыл, как выполняются настоящие стратегические операции. И Ежу было понятно, что большая часть пригнанных на площадь эльфов окутает свои ауры магическим коконом. Такие коконы искажали истинный рисунок силовых линий и скрывали подлинный уровень способности управлять Чи. Но даже если Федор узнал бы кого-нибудь, попыткой задержать сепаратиста жизнь волхва Ящера и закончилась бы – вместе с жизнями мандречен, солдат и мирных граждан, в этот роковой день оказавшихся в Бьонгарде.

«Он бродит с зажженной шутихой по сеновалу», мрачно подумал Федор об императоре Мандры. – «И скоро из этих искр разгорится пожар, в котором сгинет не только сарай, но и дом… Темные эльфы никогда не любили нас, но терпели. Своей выходкой с гросайдечами он озлил их до предела. И все равно продолжает тыкать в задницу разъяренного медведя пикой, смоченной в уксусе. Да, когти медведя слишком коротки, чтобы достать охотника; а судьба пики, которую взбешенный зверь разгрызет в щепу одним движением челюсти, никого не волнует…».

В такт своим мыслям, Федор глянул направо, где выстроились солдаты Анджея в красных мундирах и черных шапках. Лица солдат были серьезно-серенькими. Как и их духовный пастырь, они понимали, чем может кончиться сегодняшний день. Сегодня была самый короткий день в году, и до заката оставалось не больше трех часов. Но Федор опасался, что сегодня немногие в Бьонгарде увидят, как солнце ныряет за зубчатый край леса.

Федор смотрел, как солдаты открывают ворота, как серая брусчатка площади скрывается под ногами заполнивших площадь горожан. Вскоре площадь заполнилась живым варевом до предела. Люди и сидхи стояли плечом к плечу, и трудно было даже пошевелиться. Население Бьонгарда намного возросло с тех пор, как была сделана эта площадь, а Анджей выполнил приказ императора и собрал на ней всех, кто только мог ходить. Над толпой висел негромкий гул. «Словно пчелиный рой», подумал Федор. – «Разбуженный, выгнанный из улья, еще не построившийся для атаки, но смертельно опасный».

За его спиной раздались приятные, но мрачноватые звуки – герольд заиграл королевский гимн в знак того, что их величества прибыли. Федор не обернулся, но склонился в официальном полупоклоне. Когда он выпрямился, рядом с ним уже стоял Анджей. Воевода явился точно вовремя, как того требовал светский протокол. Федор глянул ему в лицо и обмер. Он почувствовал, как сердце проваливается куда-то, проваливается… И хотя боевой маг был всего шесть аршин ростом, сердце его пролетело, как ему показалось, не меньше двух саженей, прежде чем достигло дна души.

Воевода Армии Мандры в Бьонгарде был по уши накачан лислором.

– Ты с ума сошел, – пробормотал Федор.

Герольд тем временем зачитывал со свитка церемониальное оповещение о целях сегодняшнего собрания. Как будто хоть кто-нибудь на площади не знал, зачем его пригнали сюда.

– Сошел, – согласился Анджей. – Мы все здесь сумасшедшие. Черное Пламя сейчас шурует Эрустимом в своей заднице, и ему вставляет не по-детски. Мне не нужна волшебная палка, чтобы словить кайф. Я сам мастак их кидать. Мне хватит и лислора…

Федор вздрогнул. Сказанное Анджеем соответствовало действительности. «Но что же это такое», мелькнуло у мага. – «Когда подобную правду о правителе, правду отвратительную и гнусную, знает каждый солдат? И не боится говорить об этом?»

– Ты не боишься? – спросил он вслух.

Анджей беззвучно засмеялся, обнажив кривые, как у гуля, зубы.

– А мне на все насрать. Можешь заложить меня. Меня не тронут.

– Почему ты так уверен? – спросил маг.

– А больше никто не поедет в этот гнилой край, – ответил мандреченский воевода.

– Это начало конца, – пробормотал Федор.

– Нет, волхв, – неприятно хихикая, сказал Анджей. – Это уже конец, смерть, распад и разложение. Понимаешь?

– Но зачем ты наширялся, как последняя шваль? – с тоской осведомился маг. – Решил умереть героем?

– Нет, – сказал Анджей. – Я отпущу их, если они захотят уйти. Но если я сегодня погибну, то там, куда мы попадем, лислора мне точно больше не дадут.

Он замолчал, положил руку на рукоять палаша и выпрямился, залихватски выпятив грудь и расправив плечи. Лислорер или нет, Анджей оставался опытным придворным. Воевода нюхом ощутив момент, когда королева расправила юбки и поднялась с места, чтобы произнести надгробную речь.

Создатели башни Светлого Всадника не исключали мысли, что часовой на дозорной площадке окажется в числе последних защитников королевского замка. В отличие от обычных открытым всем ветрам площадок эта напоминала собой перевернутый граненый стакан. На донышке его разместилась сама статуя, а в ребрах «стакана» находились длинные, узкие, от основания до самого верха площадки, бойницы. Таким образом, партизаны могли наблюдать за всем, что происходит на площади, не опасаясь быть замеченными. Ваниэль и Глиргвай встали по обеим сторонам одной из бойниц. Первым им бросился в глаза страшный ледяной куб и черно-синее тело в нем. Девушки смотрели на него в молчании. Кулумит задумчиво разглядывал наносы снега, тянущиеся от бойниц через всю площадку. Поэту они показались бы снежными змеями. Партизан подумал только о том, что зимой в Бьонгарде преобладают ветры с северо-востока. Затем Еж тоже перевел взгляд вниз, на площадь перед дворцом. Оттуда донесся гул вливающейся на нее толпы.

Марфор вовсе не торопился полюбоваться зрелищем. Ему доводилось участвовать в гражданских войнах, и эльф уже был сыт подобным по горло. Он изучал следы, оставшиеся в центре площадки от чего-то тяжелого. Судя по форме трещин, разбегавшихся от центра площадки лукавыми морщинками, здесь когда-то стояла мортира. Марфор перевел взгляд. Так и есть – бойница напротив была расширена и даже немного скруглена, чтобы можно было беспрепятственно вести огонь из пушки. Темные эльфы в дни своей независимости, как и сейчас, не очень-то полагались на магию, предпочитая ей неизменность химических реакций.

Марфора захлестнул леденящий страх и омерзение, которые испытал его Синергист при взгляде на площадь. «Ты забыл, куда пришел?», осведомился Марфор телепатически. – «Что, никогда не видел такого раньше?». «Посмотри сам», лаконично ответил Кулумит. Марфор вздохнул, и подошел к бойнице.

«Что это?», спросил его Синергист.

Марфор помедлил с ответом. Он рассматривал огромное решето, зависшее над площадью. Решето перекрывало все свободное пространство, от стены до стены, но находилось чуть ниже дозорной площадки, и поэтому Марфор мог разглядеть его во всех подробностях. Магическая конструкция переливалась красным, синим, голубым. Марфор не мог видеть Чи Земли, но не сомневался, что при создании решета были использованы силы всех четырех стихий. И не только они. Там, где струны решета пересекались, вниз свисали длинные языки алой слизи. Подобно чудовищным щупальцам, они тянулись к эльфам и людям, находившимся на площади. Марфор видел, как лес щупалец чуть колыхается – казалось бы, под ветром. Но магические конструкции не подвержены воздействиям извне. Когда эльф понял, в чем причина такого, на первый взгляд хаотичного движения, ему стало совсем пакостно на душе.

Алые языки слизывали с посетителей их Чи, но не все и не любое. Решето, зависшее над площадью, пило страх, боль и гнев собравшихся на ней. Чи перекачивалось вверх, и струны решета разбухали; а над ним медленно, но все набирая силу, закручивалась воронка, узким концом обращенная к небесам.

«Что это?», повторил Кулумит. – «Ты это видишь?»

«Да», – ответил Марфор. – «Но вряд ли это замечает кто-нибудь, кроме нас. Я думаю, мы видим это только потому, что мы с тобой Синергисты. И потому, что мы находимся вне зоны охвата этого… решета»

– Ваниэль, ты ничего странного на площади не видишь? – спросил Кулумит вслух.

– Нет, – отвечала принцесса сквозь зубы. – Но того, что я вижу, постыдился бы голодный орк-людоед…

«Это не эльфийские чары, или я ничего не понимаю в магии», добавил Марфор, продолжая разглядывать магическую решетку.

«Почему?»

«Частично эта магическая конструкция сделана из мертвой силы… Видишь, вон тут должен был узел в решетке, а его нет, а конструкция держится».

«И?»

«Значит, он там есть, но узел сделан из Цин, раз мы его не видим. И это сделано мандреченами… Кто-то сосет жизненную энергию тех, кто сейчас на площади. Пьет их ужас и боль»

«Но зачем?», растерянно спросил Кулумит.

Марфор пожал плечами.

– Ее величество королева Ниматэ желает говорить со своими поданными! – прокричал герольд.

Снег перестал идти, и даже солнце выглянуло из-за туч. А лучше бы не выглядывало. В его лучах ледяной куб заискрился, заиграл разноцветными бликами, словно праздничная игрушка на елке. Лучше бы его припорошило снежком. Черное, изуродованное тело бы тогда скрылось за белой вуалью. Грудь Ниматэ сдавило так, что стало больно дышать. Но она поднялась со своего трона. Королева слышала, как тяжелый вздох покатился по толпе – ее увидели, несмотря на то, что Ниматэ, как и большинство темных эльфов, была невысокого роста. Королева заглянула в пергамент, который ей дал кто-то из придворных. Слезы застилали ей глаза, и королева ничего не смогла разобрать, хотя основные моменты речи знала. Но Ниматэ с детства помнила, что нет ничего более глупого и болезненного, чем рыдать на морозе. Моруско просил мага мандречен, чтобы он разрешил королю читать написанную магом речь. Да и обычно на публичных церемониях выступал король. Но Федор сказал, что это требование самого императора, и королева должна произнести речь сама.

Ниматэ еще раз взглянула на свиток.

«Дерзкие сепаратисты », «Ежиха, это чудовище в обличье полуразумного существа, нашла свой давно заслуженный конец ».

Она смяла пергамент. Шум толпы стих, пора было начинать речь. Королева чувствовала на себе взгляд мандреченского мага. Если бы Ниматэ оказалась не в состоянии произнести речь, Федор должен был сделать это вместо нее.

Но сегодня на площади перед королевским дворцом должны были прозвучать совсем иные слова, чем написанные на смятом пергаменте.

– Приветствую вас, граждане Железного Леса, – начала королева звучно. – Сегодня, согласно ультиматуму императора Мандры, мы должны были выдать ему наших сестер и братьев, которые ведут свою отчаянную, но бесполезную борьбу. Сегодня Железный Лес сгорел бы.

Краем глаза она видела непроницаемое лицо воеводы Анджея, и слышала звенящую тишину, повисшую над площадью.

– Но этого не случилось. И я должна осудить вас, осудить тех, кто спас наш лес – ценою своей жизни.

Ниматэ слабо махнула рукой со свитком в сторону ледяного куба.

– Заклеймить позором тех, кто бился до последнего. Назвать их трусами, подлецами и преступниками.

Маг мандречен задумчиво кивал в такт словам королевы.

Пока то, что она говорила, практически не расходилось с согласованным текстом поминальной речи. Некоторые речевые выкрутасы вполне можно было списать на манеру эльфов выражаться.

Ваниэль судорожно стиснула кулаки.

– Она мне больше не… – прошипела принцесса.

Марфор, стоявший сзади, обнял ее – одной рукой прижал руки эльфки к бокам, а второй закрыл ей рот. Ваниэль была так поглощена происходящим на площади, что даже не стала вырываться. Кулумиту, смотревшему на парочку, миниатюрная принцесса в объятиях рослого тэлери показалась взлохмаченным воробушком, которого обвил собой уж.

«Не торопись», телепатировал Марфор принцессе.

– Но сегодня я, королева Ниматэ, скажу вам иное. Я говорю вам – боритесь до последнего! Все и каждый! Если Железному Лесу суждено сгореть, пусть мы все сгорим в нем!

Королева медленно опустилась на свое место. На лице мандреченского мага Федора застыло выражение лица человека, который проснулся от сладкого сна и обнаружил себя в одной берлоге с медведем. Мандреченский воевода не шелохнулся, но над верхней губой Анджея выступили капельки пота, несмотря на мороз. Королева слышала, как ахнула, загудела и подалась вперед толпа…

Но ей было уже все равно. Разорвут ли ее в жестокой драке, сгноят ли мандречены в тюрьме за попытку бунта, такую же бессмысленную и бесполезную, как и вся деятельность Ежей.

До самой последней минуты Ниматэ надеялась на ошибку. На то, что погиб кто-то из двойников дочери. Королева знала, что сейчас среди бесшабашной молодежи модно делать такие же наколки, как у партизанствующей принцессы.

Но Ваниэль не отзывалась на телепатеммы. Впрочем, как и Рингрин.

Анджей видел, как лицо Федора, раскрасневшееся от мороза, заливает черно-синяя бледность. Воевода шагнул вперед и зычно, так, что его голос раскатился над всей площадью, ударился о стены и эхом отразился от них, крикнул:

– Так сказала Ниматэ, королева Железного Леса! Церемония прощания с телом принцессы начата! Отдадим дань скорби! Проходим по одному, не толпимся!

Он отдал еще пару-тройку команд. Солдаты создали коридор, по которому можно было подойти к ледяной гробнице, а затем покинуть площадь через ворота в ее дальней части, уже предусмотрительно открытые. И толпа, уже загудевшая, как осы, в чье гнездо ткнули палкой, закачавшаяся от стены к стене, как опара над кастрюлей, вдруг успокоилась. И тоненьким ручейком стала вливаться в воронку из красных мундиров, над которыми колыхались черные медвежьи шапки.

Федор перевел дух.

Лислорер или нет, Анджей свое дело знал.

– Сканируй, – пробормотал Анджей негромко, не меняя выражения лица. – Ты помнишь, что тебе поручили?

Федор горько усмехнулся.

– Темные эльфы не самые сильные маги, но дураков среди них нет, – ответил он так же тихо. – Половина из них в магических коконах, так что ауру мне не видно. Неужели ты будешь арестовывать кого-нибудь?

– Я не темный эльф, я поланин, но я тоже не идиот, – усмехнулся Анджей. – Я просто напомнил, тебе же еще отчет писать.

Как ни странно, мысль о скучной, никому не нужной рутине ободрила мага. Сейчас необходимость написания бюрократических бумажек вдруг оказалась символом стабильности, неизбежности – и, в конечном итоге, самой жизни.

Эльфы проходили по коридору из мандреченских солдат, опускались на колени перед жутким кубом, вставали и двигались дальше. Перед застывшей, как изваяние, королевой Ниматэ, многие снимали шапку и чуть кланялись, выражая уважение к горю матери. Федор заметил, что под шапками обнаруживаются не только черные, как уголь, шевелюры темных эльфов, но и светлые, соломенные и белые как снег волосы мандречен. Люди скорбели вместе с эльфами. Кто-то, конечно, поступал так чтобы не дразнить остроухих соседей, с которыми жил бок о бок, кто-то просто повиновался инстинкту стаи и действовал как все, но кто-то ведь и правда сочувствовал.

И скорбь по убитой принцессе была первым чувством, которое и мандречены, и темные эльфы разделили между собой – первым почти за полтораста лет.

«Вряд ли Черное Пламя добивался слияния душ, когда устраивал этот цирк», подумал Федор. Он ощутил неприятный озноб. Скорее всего, это было нервное. Маг тепло оделся перед тем, как идти на площадь.

Анджей наморщился.

– Ты чувствуешь запах или глючит меня? – спросил он.

Маг рассеянно втянул воздух носом.

Ваниэль не заметила, кто первый бросил на вершину ледяного куба алый цветок. Но уже через десять минут над площадью плыл стойкий, терпкий аромат тюльпанов – небольших, скромных цветочков, которым было так далеко до пышных роз и прямолинейных гладиолусов. Но принцесса любила именно их, и ее подданные об этом знали. Желтые, красные, фиолетовые и розовые тюльпаны скрыли изувеченное тело, залитое в лед.

– Какая качественная иллюзия, – пробормотал Кулумит.

Марфор покачал головой:

«Это не иллюзия. Это настоящие цветы. Трансформировать свою Чи в цветок не так уж сложно. Нужно только отдать не переработанную Чи стихий, а каплю своей собственной жизненной силы».

Ваниэль плакала. Тихонько, почти не всхлипывая. Марфор поэтому и заметил этого не сразу. Эльф разжал объятия. Принцесса повернулась к нему лицом, стирая слезы варежкой.

«Сбылась мечта каждой женщины», передал он. – «Побывать на своих похоронах… Ты помнишь уговор? Ты слушаешь мысли?».

– Да, – сказала Ваниэль. – Потому и плачу. Да ты послушай сам.

Марфор настроился на свободное сканирование, когда словно растворяешься в океане импульсов, плещущем вокруг тебя. Мысли людей было сложно разобрать среди мыслей эльфов, которых все же было больше на площади. Но человеческий мозг придавал телепатическому импульсу характерную окраску, которую ни с чем нельзя было перепутать.

… ну зачем, зачем. Ну, убили – но зачем выставлять? …

…Праздник они им хотели испортить. А испортили нам. Слава Ярило, хоть лес не сожгли….

… Бедная девочка, за что же так…

… Девка, конечно, дура. Неохота было во дворце сидеть, крестиком вышивать, все туда же, за мужиками. Романтики захотелось, партизанить. За любовником небось и увязалась. И что теперь? Нас всех порешат за одну тупую пи*ду…

…Ноги мерзнут…

… Скорее бы уже, не простудился бы мой Даня. Выдернули вместе с ребенком, его уже чуть не задавили тут…

… Надо валить отсюда. Возвращаться в Волотовку. Они и так нас ненавидели, но теперь поднапрягутся и ТАААК возненавидят…

… Опара уйдет у меня…

… о Ярило, какой ужас. Над мертвой – зачем так издеваться? Да еще мать заставлять смотреть….

… надо было не убивать, а допросить. Или сменять на наших, мой Златомил-то у них уже три года…

… Велика доблесть – снасильничать девку всем отрядом. Им, небось, по ордену дали каждому. А когда мы из ущелья Шайтана вышли, нас спросили, почему мы остались в живых. Там должны были подохнуть…

…Какие красивые цветочки…

… Зря, ой зря. Раньше хоть в Бьонгарде можно было жить, а теперь ведь перережут всех…

«Ну что?», осведомился Марфор.

– Ты выиграл, – пробормотала принцесса. И спросила несколько смущенно: – Ты уедешь со мной?

Марфор кивнул.

Внизу вдруг что-то сверкнуло, раздался короткий треск. Толпа взвыла и отхлынула от башни Светлого Всадника к помосту, на котором сидели король с королевой. До сих пор думалось, что площадь перед дворцом забита до отказа. Тем более удивительной казалась легкость, с которой освободилось не меньше трети пространства, явив взорам мокрую брусчатку.

И на этой брусчатке галочкой мандреченской цифры «V» расходились два выжженных черных пятна. От них поднимался сладковатый, но жуткий запах.

– Что там такое? – пробормотала Глиргвай, вытягивая шею.

– Странно, – удивилась Ваниэль.

Марфор молчал.

Но что бы это ни было, разглядеть источник происходящего было невозможно. Очевидно, что он находится практически под ногами партизан, в арке башни.

Когда на площадь вошел кузнец Тирбен, около десятка эльфов уже покинули ее через дальние ворота. За что впоследствии неоднократно благодарили Мелькора в своих молитвах. Почти никто не обратил внимания на кузнеца – ну, опоздал, с кем не бывает, тем более что на эту церемонию никто особенно не рвался. Разве что мандреченский патрульный, стоявший у ворот, хотел отругать за позднее появление, но увидел, что перед ним человек, и замолчал. Главным требованием сегодняшней директивы было обеспечить явку эльфов для прощания с телом их принцессы. Да и было в облике вошедшего нечто такое, что связываться с ним не хотелось.

Только Федор заметил высокую фигуру в черном суконном плаще, появившуюся в арке. Что-то зацепило его взгляд. Уже потом маг понял, что сработал профессиональный инстинкт, и у Разрушителя, и у него самого. Тирбен не захотел выходить на открытое пространство, хотя на стенах королевского дворца лучников уже двести лет как не было; а Федор заметил странный жест, который кузнец сделал левой рукой. Жест, который не мог быть ничем иным, кроме прелюдии к заклинанию. Такого заклинания Федор не знал, и именно это показалось ему странным. Маг увидел, как кузнец сильным движением бросил что-то перед собой – что-то очень небольшое, бело-розовое. И этих предметов было два. «Дохлые мыши, что ли?», еще успел подумать Федор. Трупы зверьков использовались при наложении проклятия Гендермеса. Но это было не проклятие Гендермеса, в чем боевой маг мандречен убедился в следующую секунду.

Из левой руки мужчины вырвалась черная молния. Рваный зигзаг соединился с белыми предметами еще в полете. Они безобразно разбухли, превратились в подобие великанских сосисок, и накрыли собой стоявших на площади людей и эльфов. Раздался короткий хлопок. Толпа шарахнулась в стороны.

Федор смотрел на два выжженных черных овала, размером с бочку, геометрически почти безукоризненных.

Это было все, что осталось от оказавшихся под «сосисками» эльфов и людей.

Боевой маг мандречен моргнул.

– Откуда он взялся? – пробормотал ошеломленный Федор.

– В Бьонгарде некросов много, – ответил Анджей.

Воевода не обладал способностью управлять Чи, но магия часто применялась в ходе военных действий. Не узнать некроманта по примененному им заклятью не смог бы разве что совсем зеленый новобранец.

Человек вышел из-под арки и двинулся вперед. Как Федор и ожидал, он выглядел мужчиной в годах – лицо его было изборождено морщинами, как морда крокодила. Но в то же время, двигался мужчина легко и уверенно.

– Он не некромант, – произнес маг.

– Да? – удивился Анджей. – А кто, солистка детского хора?

Услышав крики, королева посмотрела в сторону арки, откуда они доносились.

Мужчина двигался по опустевшей площади с непринужденной грацией гигантского паука. Ниматэ даже знала, зачем он, почти неуловимо для глаза, покачивается из стороны в сторону. Мандречены сняли секреты лучников, раньше стоявших на стенах крепости, и мужчине нечего было опасаться. Но привычка слишком глубоко въелась и слишком часто спасала жизнь человека, чтобы он мог вот так сразу от нее отказаться.

В отличие от Федора, королева Ниматэ сразу узнала его. Возможно, эльфке в этом помог запах – жуткий аромат даже не сгоревшего, а мгновенно истлевшего мяса, тянущийся от двух черных пятен на площади.

… Черный, сверкающий сталью, словно лапа гигантского паука, зигзаг вылетел из руки высокого мужчины. Ареанн не успел даже закричать. Зигзаг накрыл его вместе со свитой. Сын короля серых эльфов и его свита распались в прах. Мелкую черную пыль закрутил ветер. Ниматэ не смотрела на смерч, танцующий по двору замка. Как завороженная, эльфка смотрела на высокого мужчину в черной, доходящей почти до самой земли рубахе. Талию мужчины обхватывал ремень с массивной серебряной пряжкой, изображавшей ящерку с задранным вверх хвостом. Хвост этот, подобно скорпионьему, кончался непропорционально огромным жалом.

Мужчина уже снова поднимал руку. Эльфка прижалась к стене, надеясь, что он ее не заметил. Ниматэ ощутила лопатками все неровности барельефа. Пучок Цин был готов сорваться с кисти Разрушителя. Ниматэ видела серо-черное сияние над кончиками его пальцев, словно он стряхивал с руки ртуть.

Эльфка услышала резкий голос и чужую речь. Мандречь была очень мелодична, что внушало еще больший ужас. Разрушитель обернулся на звук. Это оказался его брат по оружию в такой же черной рубахе. Второй Разрушитель что-то сердито говорил, показывая на Ниматэ.

– Как хочешь, Игнат, – сказал первый Разрушитель на тэлерине. По небрежной утонченности артикуляции чувствовалось, что это его родной язык.

У эльфки потемнело в глазах. Она прокляла тот миг, когда поддалась на уговоры старшей фрейлины и надела полупрозрачное платье из переливчатого тергаля. «Лучше бы он меня убил», подумала Ниматэ. О том, чем занимаются Разрушители с пленными – как с девушками, так и с юношами, – ходило много грязных и отвратительных историй.

Ее грубо схватили за руку. Эльфка открыла глаза. Покрой ее широкого рукава предусматривал удобный клапан для кинжала, который принцесса никогда не оставляла пустым. Разрушитель, которого назвали Игнатом, тащил Ниматэ через двор Трандуиловых Чертогов. Здесь мгновение – или вечность – назад в строгих церемониальных позах стояли послы темных эльфов и, в не менее строгих позах – принц эльфов серых, принимающий свадебный поезд. Теперь от них всех остался лишь черный ветер. Пепел лез в глаза и забивал нос и уши. Пах он почему-то жареной говядиной. Когда ладонь Ниматэ уже ощутила прохладную твердость рукоятки кинжала, Разрушитель остановился и показал на распахнутые ворота.

– Уходи, – сказал он на тэлерине. – Прочь! Понимаешь меня?

Ниматэ, не веря своим ушам, смотрела в лицо Разрушителю. На острые, эльфийские кончики ушей, торчащие из-под коротких волос. Разрушитель усмехнулся. Клыков у него тоже не было, зубы были ровными, как у эльфа.

– Слишком маленькая, – сказал Разрушитель. Акцента в его речи почти не чувствовалось, разве что звук «р» выходил у него слишком грубым. – Живи еще.

Она на всю жизнь запомнила этот миг, вырванный из ослепительно яркого летнего дня. Неумолчное журчание Димтора, черный пепел, жирными хлопьями висящий в воздухе.

И голубые, с прожилками, как два обломка мертвой бирюзы, глаза Разрушителя.

Он чувствовал, как люди и эльфы шарахаются в стороны, освобождая ему дорогу, но он почти не видел, куда идет, и почти не замечал, что делает. Использовать пальцы Змееслава в Черном Плевке перед тем, как выйти из арки, его заставил инстинкт воина, который заставляет боевую ведьму метнуть файербол на крышу заведомо брошенного дома.

Около помоста кузнец остановился. Он поднял глаза, увидел зеленые и фиолетовые ленты, бессильно поникшие без ветра, темного эльфа в костюме таких же цветов и эльфку в траурном черном наряде.

– Я тебя помню, – произнес он.

Над площадью висела такая тишина, что казалось – они здесь одни. И нет обезумевшей толпы, чье тело он распластал на две половинки.

– Я тоже помню тебя, Разрушитель, – сказала эльфка. – Игнат твое имя?

– Да, – ответил он. – Когда-то меня звали так.

– Лучше бы ты убил меня тогда, Игнат, – произнесла королева Ниматэ.

– Я не мог, – ответил Разрушитель.

– У тебя тоже горе, Игнат? – спросила Ниматэ осторожно.

Игнат растерянно глянул на свою руку, где темнел перстень-кастет.

– Да, – сказал он. – Я потерял сына. Он руководил той тройкой, что летела на юг Железного Леса. Он пал в засаде…

«Кем же еще может быть сын основателя Цитадели», сообразила Ниматэ. – «Конечно, химмельриттером…».

– А я, как ты знаешь, потеряла дочь, единственный плод моей любви, – стараясь, чтобы голос звучал ровно, произнесла она. – Но твой сын погиб с честью, а моя дочь…

Она замолчала. Не хватало только расплакаться на морозе. Моруско незаметно для других, ободряюще сжал ее ладонь. Ниматэ вцепилась в руку мужа. Так, словно ладья, на которой она плыла, разгрызли жадные волны, и ей после изнурительной борьбы со стихией наконец подвернулось под руку что-то твердое и плавучее. В этот момент даже не смотришь, что тебе послали боги – а просто хватаешься. В известном смысле, Моруско и был тем самым предметом, за который держишься, не глядя. И вот уже много лет он удерживал королеву на бурных волнах. Ниматэ начинала задумываться о том, что, возможно, пора и приглядеться к тому, что тебя держит.

Она украдкой глянула на мужа и улыбнулась ему. Это была не обычная, ослепительная улыбка королевы, которая по праву считалась самой красивой эльфкой в Железном Лесу. А улыбка убитой горем, измученной женщины. Моруско удивился – он еще никогда не видел, чтобы жена его так улыбалась. А затем, непонятно почему, у него потеплело в груди.

Ваниэль вздрогнула. Она была единственной на площади, кто понял, что бросил Разрушитель перед тем, как войти на площадь. Это были пальцы. Два пальца, отрубленных у трупа потому, что иначе никак не получалось снять с руки необычный – и очень дорогой, по словам мародера – перстень. Принцесса даже знала, где теперь это украшение. Увидеть его сверху она, конечно, не могла. Но стальной зигзаг, вырвавшийся из левой руки кузнеца, был точно таким же, как тот, что сбросил с березы одного из лучших лучников отряда Черной Стрелы.

– О Мелькор, – пробормотал Кулумит. – Кузнец Тирбен – один из Разрушителей, что воевали в нашем лесу…

– Ангмарец воевал на стороне Разрушителей? – осторожно спросила Глиргвай.

Кулумит смущенно пожал плечами.

– Нет, что ты, – рассеянно ответила за него принцесса. – Ангмарец – это чудовище-полубог, которого Морана призвала на защиту Железного Леса. Когда Разрушители заняли Трандуиловы Чертоги, Ангмарец встал на старой тропе и не пустил их к Бьонгарду. Он один противостоял сотне Разрушителей. Если бы нашелся кто-нибудь, чтобы перекрыть старую тропу у Келенбороноста, нам не пришлось бы выдать ледяных эльфов на смерть.

– А что с ним было потом?

– Ангмарец охранял Бьонгард, когда в него после войны приехала Разрушительница Пчела. Конечно, уже был мир… но кто их знает, этих Разрушителей. Я его помню, он летал над городом на ужасной такой твари.

Ваниэль сделала несколько скупых, но емких движений, долженствующих изображать ужасную тварь. Художественной выразительности жеста принцессы можно только позавидовать. Партизанка узнала тварь Хелькара по пантомиме Ваниэль.

– А когда Балеорн и Пчела уехали в Фейре, Ангмарец исчез, – заключила принцесса. – А ты откуда о нем знаешь?

– Я слышала одну старую песню, – пробормотала Глиргвай.

Ваниэль перевела взгляд на Марфора. Лицо эльфа было надежно спрятано под бинтами. Только светлые глаза чуть поблескивали в узких, как бойницы, прорезях маски. Так блестит на солнце ручей, текущий по снегу.

Теперь и ненаследная принцесса темных эльфов знала цену оригинального перстня, который впору было назвать кастетом. И не меньше половины долга лежало на Ваниэль. Морана, богиня темных эльфов, приучила своих детей ничего не брать в долг.

Но чем можно выплатить виру одному брату за другого?

Игнат смотрел на ледяную глыбу.

– Дракон пожрал наших детей, – произнес Разрушитель.

Он сказал это очень спокойно, негромко, словно бы просил передать за пиршественным столом хлеб – но в этот миг тюльпаны, скрывавшие собой залитое в лед тело принцессы, исчезли.