Текст книги "Двойной бренди, я сегодня гуляю"

Автор книги: Мария Елиферова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

15. ЧЕТЫРЕ ВЗГЛЯДА НА БАРНАРДЦЕВ

Из книги проф. Льюиса Асланова «Почему я верю в прогресс» (Оксфорд, 2239).

ВЗГЛЯД 1. АНАРХИСТЫ

Мало кому известен тот факт, что в барнардском мышлении отсутствует понятие «государственная граница».

Этим объясняется видимая неадекватность барнардцев, попадающих на Землю, которая доставляет столько хлопот региональным властям. Нетрудно вообразить, к каким последствиям это бы привело, если бы контакт с барнардцами состоялся лет на сто раньше, когда Содружество ООН ещё не было конфедерацией и регламент пересечения границ был намного жёстче. Исторически единственные границы, которые знали барнардские сообщества – естественные природные границы островов и континентов. Для барнардца сама идея того, что на соседних территориях могут существовать различные законодательства, обусловленные историческим развитием и национальным характером, так же непроницаема, как идея равноправия полов для британца викторианской эпохи.

Причина – в специфике устройства социальной жизни на Барнарде, которая недооценивается нашими политиками и контактными организациями, видящими в барнардцах более или менее экзотическую, но всё же цивилизацию, близкую нашей. Барнардцам вовсе незнакомо понятие «национального», и даже вопрос, есть ли у них государственность, является спорным. Хотя в земной документации обозначение статуса таких единиц, как континенты Таиххэ и Фаар, переводится словом «республика», не стоит поддаваться на игру слов. Они не больше отвечают современным представлениям о республике, чем Исландия XI столетия. В технологическом отношении находясь на одном уровне с Землёй, барнардцы в отношении общественном, политическом и ментальном застряли на дофеодальной стадии железного века. Они мыслят категориями соседской, если не родовой, общины. Достаточно упомянуть, что у них до сих пор отсутствует конституция, которую заменяет им обычное право, а о принципе разделения властей они даже не подозревают.

Земная пресса навязывает своим читателям представление о сообществах Барнарды как о парламентских республиках, во всём подобных нашим. Это либо космополитическая иллюзия, либо издержки неокорректности. Типичный барнардский орган власти, который на Таиххэ называют «ифаа-лой», на Фааре «ахр-фау», а в земных переводах именуют сенатом, вообще не является ни парламентом, ни правительством. Туда может баллотироваться всякий, кто достиг зрелого возраста и способен представить доказательства своего веса в обществе; последнее, однако, означает отнюдь не собранные подписи населения, как мог бы подумать любой землянин, а две или три рекомендации со стороны известных лиц.

Такая вещь, как предвыборная кампания, у барнардцев отсутствует полностью. Населению даже не сообщается никакая информация о кандидатах, кроме их имён под фотографиями. Политических партий на Барнарде нет, и всё, на что вынуждены полагаться избиратели – своё знание о личности кандидата. Потому и голосование носит у них не положительный, а отрицательный характер. Избиратель попросту вычёркивает из списка тех, кто, по его мнению, не заслуживает доверия, простым прикосновением пальца к портрету кандидата на мониторе, и единственная гарантия надёжности результатов голосования – система защиты от случайных касаний; но и она сводится лишь к тому, что система просит избирателя подтвердить удаление и увеличивает портрет кандидата, после чего избиратель должен коснуться его волос (если это мужчина) или серёг (если это женщина). Причины, по которым снимаются кандидатуры, бывают самыми разнообразными, и логика их порой совершенно неприемлема для цивилизованного человека. Наиболее частая причина – то, что имя кандидата «никому не известно» (а как оно может стать известно, если политтехнологии на Барнарде пребывают в самом зачаточном состоянии?). Об уровне общественного сознания барнардцев свидетельствует анекдотический случай не столь давнего времени, когда один крупный писатель и общественный деятель был единогласно исключён из списков после того, как потерял браслет, подаренный ему невестой.

Сам же сенат, несмотря на внушительную техническую оснастку, мало чем отличается от средневекового сельского схода. Сенаторы не получают никакой платы за свою работу и потому вынуждены сохранять основную профессию; правда, имеются свидетельства, что многие работодатели добровольно повышают оплату труда тем, кто был избран в сенат – но нет оснований им доверять, поскольку этот механизм не зафиксирован в барнардских законах и, вероятно, является завуалированной формой обыкновенной взятки.

Здание сената никак не охраняется, кроме простейшей электронной защиты от пожара и взлома, и сами сенаторы не пользуются услугами телохранителей (профессия, на Барнарде неизвестная). И пусть сентиментальные поклонники барнардской культуры (видевшие Барнарду только по телевидению или во время двухнедельной турпоездки) не умиляются: Барнарда отнюдь не рай до грехопадения. Достаточно упомянуть судьбу Фаомы Лаи, 109-го ректора Золотого Университета Таиххэ, боровшегося за укрепление академических и общественных связей между Таиххэ и Фааром. Он был застрелен среди бела дня на улице членом экстремистской группировки «Дети Таиххэ», сопротивлявшейся допуску фаарцев в учебные заведения своего континента. Этот случай совершенно ничего не изменил в общественном быту барнардцев. Хотя Фаому Лаи оплакивали на обоих континентах, барнардцы по-прежнему полагаются исключительно на взаимное доверие.

Жизнь на Барнарде полна риска отнюдь не только для известных политических фигур. Со стороны, в особенности любителям этнической экзотики, барнардцы представляются трогательными созданиями вроде китайских кукол. Не следует обольщаться: каждый взрослый мужчина на Барнарде носит в сапоге складной меч, и вовсе не для украшения. Он готов пустить его в дело, если ему покажется, что собеседник его оскорбил. «Убийство за оскорбление», варварство, давно искоренённое на Земле даже в странах Кавказа, на Барнарде составляет 43 % от всех совершающихся преступлений, если только его вообще засчитывают как преступление; причём виновниками бывают не только мужчины, но и женщины, и подростки. Человеческая жизнь удивительно мало значит на этой планете по сравнению со страхом быть оскорблённым – возможно, этим и объясняется удивительное легкомыслие барнардцев в вопросах безопасности. Единственный страх, который не стесняется демонстрировать барнардец – страх перед оскорблением. Он готов пролить кровь за какую-нибудь фразу или жест, с которыми землянин привык сталкиваться ежедневно, и, если сенаторы решат, что оскорбление действительно имело место, он отделается лишь незначительным наказанием.

Впрочем, и «серьёзные», по барнардскому праву, наказания далеки от общепринятых земных представлений о правосудии. Пенитенциарная система на Барнарде отсутствует как таковая; наказания, унаследованные от древних времён, имеют вид архаических и иррациональных ритуалов, нередко унизительных для человеческого достоинства. Наша пресса, склонная представлять барнадское общество как «особое», «другое», но стоящее ничем не ниже земного и заслуживающее равного уважения, ничуть не менее склонна замалчивать такие не способствующие этой картине эпизоды, как дело Улаи Хоа, генерала Женской Гвардии Таиххэ, в нетрезвом состоянии посадившей аэромобиль на детскую площадку и сбившей ребёнка. По приговору сената она должна была вынуть из ушей серьги и разбить их молотком, а затем вымыть ноги всем родственникам погибшего ребёнка и за каждым отхлебнуть воды – как ни дико это звучит. В то же время Улаю Хоа не только не заключили в тюрьму, но даже не лишили водительских прав (а только права ношения серёг на несколько лет).

Вероятно, только суеверное преклонение перед авторитетом обычая и установленными ритуалами мешает барнардскому обществу с его и без того аморфной структурой, не терпящей никакой организации, распасться до полной анархии. Здесь мы подходим к следующему аспекту -

ВЗГЛЯД 2. ФЕТИШИЗМ.

Вся частная и общественная жизнь барнардца вращается вокруг разнообразных фетишей, составляющих её существо. Это вполне закономерно, так как и религия, и светские правовые ценности на Барнарде развиты крайне слабо: сознание барнардцев не сформировало ни идеи бессмертной души, ни представления о правах личности. То и другое им заменяет доведённое до крайности поклонение фетишам.

Я говорю именно о фетишах, а не символах, поскольку символы призваны выражать некий глубинный смысл. На Земле даже языческие секты почитают не собственно камни и деревья, а то высшее начало бытия, с которым, как они верят, они соприкасаются через эти предметы. Ничего подобного у барнардцев нет. У них отсутствует всякая вера в духовное начало – у них даже нет слов для его обозначения. Если спросить барнардца, почему он съедает орех из храмовой чаши и кладёт туда новый, он не сможет вам этого объяснить. Он только скажет, что таков обычай.

Возможно, самый знаменитый из барнардских фетишей – пресловутый «локон чести». Его обязан носить каждый взрослый мужчина – то есть достигший 20–22 лет. В этом возрасте (а также, если юноша моложе, но женился и зачал ребёнка) ему полагается обрить голову, оставив одну прядь на макушке. Барнадцы искренне убеждены, что в этой пряди заключаются честь и гражданская доблесть мужчины. Существует целый регламент, связанный с «локоном чести»: штатские зачёсывают его на левый висок, военные на правый; лица, запятнавшие свою репутацию, должны отрезать его и не отращивать до тех пор, пока не разрешит сенат. Причём мужчина без локона, с одной стороны, сохраняет полную свободу передвижений, действий и образа жизни, с другой – подвергается изощрённой дискриминации************************

На этом месте компьютер Мэлори подвергся атаке вируса. Чтение пришлось бросить.

16. НА КАКОМ ЯЗЫКЕ ВЫ РАЗГОВАРИВАЕТЕ?

Барнарда, 15 декабря 2309 года по земному календарю.

Доран лежал на койке, серо-белый и мокрый от пота. К его голой груди присосался гибкий диагностический монитор; запястье охватывал наноинъектор. Пожилой врач пододвинул Лаи стул и оглянулся на Лику.

– Я буду говорить на маори, чтобы дама поняла?

– Да, пожалуйста, – кивнул Лаи. Хотя Лике была предложена банкетка у стены, она отказалась. Стоя у изголовья, она ждала, что скажет врач. Лицо врача было усталым и отёчным, седой локон чести подхвачен в петельку красным шнурком. Он подошёл вплотную к койке.

– Я не очень хорошо говорю на маори, извините… Вот что у него.

Он коснулся монитора на Доране; экран вспыхнул.

– Видите? Это микроразрывы в сердечной мышце. Был очень сильный спазм…

– Отчего?

– Не могу сказать. Я не специалист по сердечным болезням.

Лика непроизвольно отметила про себя двусмысленность этой формулировки; в следующий момент она испытала раздражение на собственный полёт ассоциаций и поспешила изгнать эту мысль из головы. Лаи держал тонкую руку Дорана в своих ладонях. Чёрные сосульки слипшихся волос залепили мальчику лицо; Лика с трудом поборола искушение их убрать. Если уж этого не сделали другие, притом, что ему всего четырнадцать…

– Какие у него перспективы? – ровным голосом спросил Лаи. Врач погасил монитор.

– Вы должны приготовиться к тому, что здоровым он уже не будет. Изменения сердечной ткани необратимые. Останутся множественные рубцы…

Он сочувственно поглядел на Лаи.

– Это ваш брат?

– Племянник.

– Понимаю… Ему нужно беречься. Никаких лишних нагрузок. Тогда, возможно, он сможет прожить достаточно долго. Может быть, даже лет до сорока.

У Лики зазвонил телефон.

Патрик, догадалась она и вставила заглушку в ухо. Она не успела ничего сказать – телефон уже отреагировал на тепловое излучение её тела и послал абоненту сигнал, что вызов принят. В капсуле немедленно зазвучал голос Коннолли:

– Я тебя обыскался! Чем это ты, интересно, занимаешься? Совместными походами в синематограф?

– Не смешно, – сказала Лика. Внутри у неё забурлили пузырьки злости на Патрика. – Если тебя так интересует вопрос, где находимся мы с Виктором, мы в медцентре на девяностом этаже. Доран только что перенёс сердечный приступ.

Коннолли засопел в телефон, потом кашлянул и глухо обронил:

– Я к вам. Сейчас поднимусь.

Лика отключила связь. Пришедший в себя Доран левой рукой отгребал с глаз свалявшуюся чёлку. Правая рука его всё ещё лежала на коленях Лаи, державшего его за кончики пальцев. Обменявшись с ним несколькими фразами, Лаи поправил ему подушку. Затем обернулся к Лике.

– Слава богу, ему лучше, – проговорил он по-английски, отвечая на её немой вопрос. Ей лишь сейчас бросилось в глаза, что он пользуется английской фразеологией, которая не слишком соответствует его вере. – Только бы он протянул лет шесть-семь. Так хочется увидеть его с локоном чести.

– А он этого хочет? – не удержалась Лика.

– Этого может не хотеть только ненормальный. Вроде того вашего любителя вестернов… как его звали?

– Миай, – Лика сообразила, что речь идёт о Фоо. Лаи тихонько засмеялся.

– Так я и знал. Он-то пытался уверять меня, что его зовут Майкл.

Лика улыбнулась про себя: Фоо был неисправим. Лаи, однако, придерживался другого мнения.

– А впрочем, он неплохой мальчик, – прибавил он, – только в голове каша. Готов спорить, через год-другой он перебесится и будет отращивать волосы для локона чести.

Он помолчал, глядя в пол. Потом поднял глаза, непривычно суровые.

– А Доран всегда чтил обычаи. Доран – человек на сто процентов. Не каспар-гаузер.

Врач изумлённо наблюдал за тем, как они ведут разговор по-английски. Он привык, что его соотечественники общаются с землянами только на маори, и на лице его читалось любопытство. Наконец он деликатно тронул Лаи за плечо. Археолог повернулся в его сторону.

– Простите, – тихо поинтересовался врач, – на каком языке вы говорите с дамой?

– На английском, – ответил Лаи. – Один из основных языков Земли.

– Ну и ну! И давно вы его освоили?

– Не очень. Учился, правда, долго. Это стоило мне операции на голосовых связках.

– Вот как… И много у вас было травм?

– Не одна, – уклончиво ответил Лаи. – Травмы – естественный результат жизни, вы и сами это знаете.

Он показал глазами на красный шнурок в волосах своего собеседника. Врач кивнул, безошибочно угадав завершение разговора, и отошёл в сторону. Лаи снова поглядел на Дорана. Тот был всё ещё бледен, но уже походил на живого человека.

– Как же тебя угораздило? Ты что-нибудь помнишь?

Не понимавшая их речи Лика чувствовала себя чужой. К счастью, тут появился Коннолли. Она увидела, как врач потянулся к сенсору, открывающему дверь, а затем и самого Патрика на пороге. Ирландец потоптался на месте и нерешительно подошёл к койке, разглядывая бесцветное худенькое личико и закрывающий грудь монитор.

– Извини, – он повернулся в сторону Лики. – Не знал, что всё так серьёзно.

– Говори на маорийском, – автоматически посоветовала она. Лаи привстал со стула. Выражение его лица удивило обоих. Озадаченность. Если не сказать – тревога. Он оглянулся на врача, потом провёл языком по нижней губе. Привычка, водившаяся за ним только в минуты сильного смятения – это заметили ещё в экспедиции.

– Знаете что? – проговорил он, от волнения не справляясь со своим акцентом. – Он говорит, что почувствовал себя плохо возле Науита…

– А это-то здесь при чём? – не понял Коннолли. Лаи снова опустился на сиденье и раздражённо чиркнул по полу носком сапога.

– Лика знает, – сказал он. – Мы с вами видели, ведь правда? Та женщина. Она умерла прямо под памятником.

Лика пожала плечами. Это не было похоже на Лаи. С его-то здравомыслием… Впрочем, сложно проявлять здравый смысл в таких ситуациях.

– Виктор, не считаете же вы, что тут есть какая-то связь?

– А если есть? – упрямо спросил Лаи. Доктор перезаряжал картридж в инъекторе на руке больного. Дождавшись, пока он окончит, Лаи обратился к нему и повторил услышанное от Дорана по-маорийски.

– Что вы скажете?

Врач выбросил пустой картридж в утилизатор.

– Полагаю, простое совпадение, – отозвался он на том же языке. – Я понимаю ваши чувства, вы расстроены, ищете объяснений. Это естественно…

– Я бы поверил, что это совпадение, если бы речь шла ещё об одной старухе. Но вы сами видите – это молодой мужчина, который никогда в жизни не страдал сердечными заболеваниями.

Лаи говорил сухо и отрывисто, почти без интонации – верный признак того, что он начинал выходить из себя. Взгляд врача оторвался от монитора, прикреплённого к Дорану.

– Вы так в этом уверены? Может быть, ему раньше их не диагностировали?

Лаи не ответил. Конечно, гарантий быть не могло; тем более что барнардцы не имели привычки к плановым медицинским осмотрам. Врач положил ладонь ему на плечо.

– Успокойтесь. Вам надо подумать, сколько людей ходит каждый день у памятника. И никто ничего не почувствовал. Это совпадение.

– Как знаете, – сказал Лаи. Было видно, что слова врача его не особенно убедили. – Сколько он ещё здесь пробудет?

– Два дня как минимум. Ему необходима реабилитация.

Лаи хмурился. Рука врача замерла на его плече.

– Вам лучше пойти чего-нибудь выпить. Я понимаю, это было тяжело для вас…

– Хорошо, – Лаи рассеянно подтянул одеяло в ногах Дорана. – Спасибо вам. Что бы я без вас делал…

В углу у барной стойки они чувствовали себя уютнее; беспокойство если и не рассосалось, то притупилось – чего не мог сделать трезвый реализм (все эти «здесь нет нашей вины» плюс «слава богу, жив» плюс «больше ничем не помочь»), сделал алкоголь. Напитки местного производства выдавались в баре бесплатно, зато земной импорт стоил бессовестно дорого, поэтому Лика и Коннолли пили здешнее пиво, оказавшееся вполне сносным. Только Лаи заказал себе настоящего бренди и поглощал его порцию за порцией, сидя на высоком табурете и болтая ногами. Он пил, как пьют барнардцы – не смакуя, не задерживая дыхания, коротенькими мелкими глотками – и опьянел только после четвёртой, что было удивительно при его габаритах. По лицу его разливался лихорадочный румянец, взгляд слегка расфокусировался, но речь оставалась связной. Чересчур, пожалуй, связной, чтобы избежать привкуса, идентичного натуральному безумию. Со стороны было трудно понять, какие мыслительные процессы протекали под его цветастой пилоткой, но результат их сводился к одному и тому же – всё сказанное им крутилось вокруг злосчастного Науита.

– Да оставь ты в покое этот дурацкий памятник! – не выдержал Коннолли. – Или объясни, по крайней мере, какое отношение он имеет к сердечным приступам.

– Если бы я знал, какое, – серьёзно ответил Лаи, прихлёбывая бренди, – я бы уже потребовал от администрации его снести.

Он прищурился и поглядел на ирландца сквозь стекло бокала.

– Ничего, кроме интуиции. Не нравится мне эта статуя, вот что. Может быть, материал, из которого её отлили, токсичный. Вызывает сердечные приступы.

– Виктор, так не бывает, – вмешалась Лика. – Это же не летучее вещество, чтобы отравиться на расстоянии. И потом, там ходят толпы народу. Как, по-вашему, получается, что никто больше не пострадал? Совпадение, только и всего.

– Совпадение? – с хмельной усмешкой Лаи поставил пустой бокал на стойку. – Совпадений не бывает. Хотите наглядный пример?

Говоря, он вытянул руку через стойку, предоставив бармену тыкать в его перстень кассовым сканером. На монитор кассы он даже не взглянул.

– Думаете, я не заметил вчера, в музее?

Этого ещё не хватало, испуганно подумала Лика. Неужто он засёк, как она глазела на него из-за стенда? И сообщит об этом при Патрике? Уж лучше сразу провалиться сквозь пол до первого этажа…

– Вы задержались перед тем портретом. Ну, помните, он сидит вот так, – Лаи оперся на барную стойку и довольно точно скопировал позу человека с портрета. – Вы потому его рассматривали, что он похож на меня?

– Так от вас тоже это не укрылось, – улыбнулась Лика. Ей как-то сразу полегчало. – Заметили, да?

– Ещё бы не заметить, – в его глазах вспыхнуло знакомое обоим лукавство. – Его имя Фаома Лаи. Сто девятый ректор Объединённого Золотого Университета Таиххэ и основатель первой межконтинентальной образовательной программы. При нём впервые состоялся обмен студентами между Таиххэ и Фааром. Это было двести с лишним лет назад. Сейчас это всё рутина, а тогда…

С трудом удерживая равновесие на табурете, он прислонился спиной к стойке.

– Так что совпадений не бывает, – подытожил он, возвращаясь к своему коньку. – И если мне не нравится эта статуя… Что бы там ни говорил доктор…

– Я всё хотела спросить, – перебила Лика, найдя повод отвлечь Лаи от этой темы, – что это за красная тесёмочка у него в волосах? Это что-нибудь означает?

– Это означает, что он совершил убийство за оскорбление.

Никогда мне не овладеть искусством менять тему разговора, удручённо подумала Лика. Коннолли, наоборот, оживился.

– У вас что, и дуэли бывают?

– Дуэли – нет. Их упразднили ещё до Контакта. Но оскорблять-то люди друг друга не прекратили. Вот и случаются… эксцессы.

Обыденность его пьяной болтовни покоробила Лику. Как будто речь идёт об утере файла в базе данных, подумала она.

– Им позволяют продолжать работу?

– А почему нет? Это же «уахха-май», убийство за оскорбление, а не «тиа-фах». Конечно, повышение им запрещено. Никто не может перевестись на более высокооплачиваемую работу, пока он носит красный шнурок.

– И долго его носят? – в Коннолли взыграло любопытство антрополога.

– Чаще всего семь лет, но если ты докажешь, что заступался не за себя, а за другого человека, то только пять.

Лика припомнила слышанные ею разговоры о том, что у барнардцев нет тюрем. Странно, но она никогда не представляла себе, что это следует понимать буквально. Психологически ей было бы проще услышать, что правонарушителей на Барнарде продают в рабство или скармливают тиграм.

– Значит, у вас допускают, чтобы убийца работал медиком?

Она постаралась спросить это как можно более академическим тоном, но голос всё равно вышел дребезжащим – нервным до невежливости. Лаи облокотился на стойку.

– А это-то здесь при чём? Это не имеет отношения к его профпригодности. Вот если бы он уморил пациента по недосмотру, тогда другое дело. Тогда ему пришлось бы сбрить локон чести и оставить профессию.

От выпивки ему было жарко, и он пытался вытянуть одноразовый бумажный веер из коробки на стойке. Коробка опрокинулась, веера разлетелись в разные стороны.

– А, – сказал Коннолли, глядя, как бармен подбирает рассыпанные веера. – Харакири!

– Что?

– Ритуал самоубийства у японцев. Практиковался до середины XX века. Если японец запятнал свою репутацию, он был обязан покончить с собой.

– Ну, у нас это сделать никому не запрещается, – Лаи выразительно чиркнул веером по горлу. – Но обязать человека никто не вправе. Человек – понятие свободное…

Он начал заговариваться; взяв себя в руки, он промокнул лицо салфеткой и поправился:

– Я имею в виду, что не общество даёт человеку свободу – а значит, оно не полномочно её отнимать.

Это было выше понимания Лики.

– Но неужели вас совсем ни капли не беспокоит, что вы идёте лечиться к тому, кто убил человека?

Не стоило этого говорить, в следующую секунду почувствовала она. Лаи отшвырнул веер.

– Этот врач спас Дорана, – его брови сдвинулись жёстким уголком. – Было бы лучше, если бы Доран умер?

Не так уж он и пьян, вдруг поняла Лика. Он смотрел на неё вполне ясными чёрными глазами ощерившегося спаниеля. Верхняя губа приподнялась – того и гляди, гавкнет.

– Вик, – Коннолли встревоженно дёрнул его за рубашку. Лаи не обратил внимания. Он в самом деле готовился сделать «гав». И сделал.

– Значит, по-вашему, – высокомерно проговорил он, – врач должен сидеть взаперти за то, что раз убил одного хама, а десятки пациентов пусть умирают без медицинской помощи?

– Но ведь не он же один… – неуверенно возразила Лика. Лаи быстро вскинул ресницы.

– А если – один? Врачи не бывают лишними.

Она не знала, что на это ответить. Он прибавил:

– Меня не интересует, кого он зарезал три или четыре года назад… раз Доран жив. И, думаю, не только Доран.

– Вик, – Коннолли обхватил его под мышками и стал стаскивать с табурета. – По-моему, тебе уже хватит. Пора отдыхать.

– Наверное, – равнодушно откликнулся Лаи. Он не сопротивлялся. Коннолли поставил его на ноги.

– Пойдём, – недовольно сказал он в сторону Лики. – Потянуло же тебя на метафизику! Толстоевский, блин…

Лика промолчала. Ну его, устало подумала она.

– Брось цепляться, – ответил за неё Лаи. – Пошли.

Было забавно наблюдать за его походкой: четыреста граммов бренди не могли пройти через его организм без последствий. Ступал он довольно твёрдо, однако именно чрезмерная сосредоточенность, с которой он выбирал курс, выдавала его опьянение. Коннолли держался чуть сзади, готовясь, если что, его подстраховать, но необходимости в этом не было. Они благополучно пересекли фойе между баром и лифтом. Лика молчала, чувствуя себя не в своей тарелке. Не говоря ни слова, она переключила сенсорное табло на маорийский и нашла команду вызова.

Пока они дожидались лифта, на площадку выпорхнула компания щебечущих барнардок неопределённого возраста. Тряся серьгами, они стали загружаться в подкатившую кабину. Лика, Лаи и Коннолли, успевшие их опередить, оказались прижатыми к стенке. С большим неудовольствием для себя Лика открыла, что у барнардцев напрочь отсутствует представление о личном пространстве. Местных дам совершенно не смущало то, что они прислонялись к ней и даже к обоим мужчинам. Тут же обнаружилось кое-что похуже раздражающей тесноты. Лифт не трогался с места.

– Перегруз, – сказал Коннолли, отлепляясь от стенки. – Ну что, выходит самый тяжёлый?

– Лучше я, – подал голос Лаи. Коннолли оглянулся на него.

– Хватит джентльменничать. Балласт из тебя никудышный, и потом, ты же упитый в дым.

Он стал решительно протискиваться к выходу. Стоило ему выбраться назад на площадку, как двери кабины захлопнулись, и она рванула вверх. Лаи едва удержался на ногах. Лике стало ещё больше не по себе. Может быть, Патрик и прав, пришло ей в голову. Человек пережил такой кошмар, а она тут влезла со своими комментариями на тему этики. Он-то не учит землян, как им жить, хотя его тоже наверняка многое коробит в земных обычаях… Ну что ей стоило держать свои мнения при себе?

Вся эта история с Дораном, подумала она. Такие вещи выбивают из колеи. Просто тормоза отказывают, и теряешь над собой контроль.

Барнардки покинули лифт через несколько этажей, и они с Лаи остались вдвоём в кабине. Он казался погружённым в себя; улыбка сошла с его лица, он словно и не замечал Лику. Обиделся, тревожно подумала она. Двери лифта разъехались в стороны; это был их этаж. Лаи заторможенно двинулся к выходу, занёс ногу через порог кабины, неловко шагнул и, с трудом удержав равновесие, очутился снаружи. Из-под жилета у него выскользнул какой-то чёрный цилиндрический предмет и с глухим стуком покатился по ковровой дорожке.

– Какой я неуклюжий, – пробормотал Лаи и нагнулся. – Не следовало мне класть его туда…

Он подобрал это чёрное и сунул в голенище сапога. Стряхнув оцепенение, Лика наконец поторопилась выйти из кабины (фотоэлемент терпеливо дожидался команды). Лаи обернулся. Его взгляд был непонятен Лике. Но не враждебен. Скорее наоборот.

– Виктор, – сказала она. Чёрт, как начать? – Я, наверное, очень бестактная?

Он ничего не ответил, но выражение его лица стало яснее. Вопросительное. Он ждал, что она скажет дальше.

– По отношению к вашей культуре… Эта моя потребность доказать, что моя культура – хорошая и правильная.

– Законная потребность. Любой барнардец на вашем месте вёл бы себя точно так же. Да я и сам, – Лаи зажёг свою усмешку, – не прикидывался, будто мне это безразлично.

– Так вы не обиделись? – почти шёпотом спросила Лика. Лаи стоял перед ней, смешно расставив ноги, как бы боясь, что пол уплывёт из-под них.

– За что же обижаться? Вы очень мне помогли сегодня. Если бы не ваша поддержка, мне пришлось бы гораздо тяжелее.

Она вспомнила их минутное объятие в комнате и почувствовала, что снова теряет непринуждённость.

– Должно быть, в земной культуре тоже много такого, что вас шокирует, – сказала она. – Ведь мы с вами тысячи лет развивались раздельно.

– Мы не совсем непроницаемы, – с алкогольной поволокой в глазах проговорил Лаи. – Кое-что в вашей культуре мы оценили. И взяли на вооружение. Например…

Он сделал шаг к ней и, приподнявшись на цыпочках, неожиданно коротко и крепко поцеловал её в губы.

Лика не успела отпрянуть. В её сознании всё перевернулось вверх тормашками; на несколько секунд она полностью утратила способность как-либо реагировать. Его губы оказались твёрдыми – сплошные мускулы – и немного липкими, на шелковистых усах был вкус выпитого им бренди, её обдало облаком горячих спиртовых паров. Опомнившись, она увидела, как он удаляется по коридору в сторону своего номера.

Почти тут же она осознала, что двери лифта, к которому она стоит боком, открыты. Машинально она повернула голову. Кабина стояла на этаже. А внутри… На неё уставился неподвижный, как стеклянный объектив, голубой глаз. Второй глаз был прикрыт спадающей набок рыжей чёлкой, которая могла принадлежать только Патрику Коннолли.