Текст книги "Чувствуй себя как дома (СИ)"
Автор книги: Мария Британ
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Вокруг корпуса вьют гнездо дороги, шумят машины, пульсируют разговоры, но от этого движения по замкнутой траектории нас ограждает забор. Как хорошо, что мы наблюдаем за городом через железные прутья, иначе давно бы исписали себя, как любимый мелок.
Услышав шаги, Тора выпрямляется и запрокидывает голову. Я приземляюсь на ступеньку выше.
Тора кутается в растянутую кофту и наматывает на мизинец пояс.
– Не сердись на меня. Я хотела тебя переубедить.
– Зачем?
– Мой брат… – Всхлип. – Он погиб из-за Zahnrad. Тоже не любил отсиживаться в стороне. Как ты.
Короткое «как ты» – и нет железной Торы. Она снова Хлопушка, тонущая в необъятной кофте. Маленький оловянный солдатик, брошенный в очаг.
Я раскрываю рот, но не произношу ни слова. Сказать «соболезную»? Глупо. «Все будет хорошо»? Вершина идиотизма. Поэтому я просто прикасаюсь кончиками пальцев к Ториным волосам. Теперь она пахнет не только яблоками. Добавился запах гари и капелька горечи. Сейчас, на этой лестнице, ее огнеупорный костюм – я.
Тора вытирает запястьем слезы и поворачивается ко мне.
– Ты не думай. Я бы ни за что не подвергла тебя такой опасности. Экзаменатор не вмешивается, если ученик справляется сам. А я… Я полностью контролировала действия дома. Клянусь. Там, за телевизором, были рычаги, я их настраивала. А конструкции, которые шевелили мебель, замаскированы в стенах… Такой вот эффект присутствия.
– И с кем же я разговаривал?
– Одна приятельница помогла…
– Приятельница? – проглатываю смешок я. – Голос был мужской!
– Имитация, Захар, имитация.
– Имитация Ворона? – мрачнею я.
– Мне так легче.
– Ты… Ты обводишь наши ладони. В поселке…
– А как иначе? – Тора гладит каменного кота. – Я же обещала. Если мы не забудем об отпечатках, не забудем и друг о друге.
Я обнимаю ее за плечи.
– Но я забыл. Прости, прости, прости…
– Ты ненавидишь меня?
– Что? – моргаю я.
– Из-за Ворона.
Я стискиваю зубы, обнимаю Тору крепче и – молюсь, чтобы наше мимолетное счастье не ускользнуло. Но оно уже под землей – похороненное по соседству с засохшими корнями травы.
– Ненавидишь.
– Нет.
– Я сделала это, чтобы ты, наконец, отцепился. Спровоцировала тебя, лишь бы ты уехал в город и больше не возвращался в поселок, – чеканит Тора, не сводя с меня глаз. – Пашка ничего не смыслил в Zahnrad и выполнял мои команды. Я бы сама не смогла. Потом были разборки… Но – бесполезно, кому нужна заброшка? Пашка отделался штрафом. Я – долгой беседой с родителями.
– Ты затеяла это, чтобы расстаться со мной?
– Ворон давно хотел на море. Он устал, Захар… – жмурится Тора и распутывает пояс. – Неважно. Я его верну.
– Вернешь? Ты о чем?
– Еще не время. Подожди немного. Ты же умеешь ждать?
– Ждать? – внезапно начинаю хохотать я. Горло сводит, а я будто выплевываю осколки. В ушах звенит голос Ворона. – Мы же собирались отремонтировать его!
– Захар…
– Он плакал, когда рушилась крыша. Нестерпимо.
– Пожалуйста…
– Я заставлял Пашку жрать дерьмо. Надеялся, что он подавится и помрет прямо там!
– Замолчи! Все дома обречены! Все! Ворон бы тоже заболел! Он бы прихлопнул тебя, как назойливого комара! Ты об этом мечтал?
Тора подскакивает и, зыркнув на каменного кота, как на злейшего врага, исчезает в корпусе.
Теперь мы вдвоем с накипью, парень. Не грусти, привыкнешь.
Ты об этом мечтал?
Я мечтал купить новый чайник, дурочка. Но ты купила его раньше меня.
Глава 16
Анна
ПОСЛЕ
Я окунаюсь в полумрак. В доме Лидии душно. Вентилятор обдает жаром лицо, трещит, играет с занавесками. До тошноты пахнет чем-то сладким. Если бы я зажмурилась, то, наверное, решила бы, что попала в кондитерскую.
Но передо мной – протершееся дряхлое кресло и пушистый белый кот, похожий на Облако. На столе – клетка, в которой, по-видимому, давно не живет птица.
Пожелтевшие обои частично прикрывает плакат Кайли Миноуг.
Лидия падает на табуретку и извлекает из кармана потрепанного халата веер. По морщинам текут капли пота, как вагонетки по американским горкам.
– Пришла-таки. Молодец. Герой. Садись в кресло.
И я слушаюсь ее, подчиняюсь, как марионетка.
– Чаю?
Я не успеваю ответить: Лидия подпрыгивает и несется в кухню. Кот семенит за ней.
Из комнаты мне удается разглядеть лишь плиту и холодильник с выцарапанным кривым лицом. Для худеющих, должно быть. Посмотрел на такое чудо, испугался, и живот уже не урчит.
Стук вентилятора усиливается. Или это… подрывник, и у меня поехала крыша?
– Как зовут вашего кота? – спрашиваю я, чтобы заглушить неприятный звук.
– Гроза.
– Серьезно?
Чайная ложка бьется о стенки чашки.
– Вполне. Он меня охраняет.
– От чего?
– От домов.
Лидия возвращается с чаем. Я делаю крохотный глоток – вроде бы не яд. Обычный черный с десятью ложками сахара. Стараюсь не морщиться, выпрямляю спину.
– Зачем пришла?
– Расскажите мне о… сгоревших домах.
Кот трется об мои ноги. Я люблю животных, но сейчас, рядом с полоумной старухой, в странном доме, Гроза будто читает мои мысли. Или гипнотизирует меня. Или проклинает. Или…
Скрывает что-то. Да, именно скрывает.
Лидия залпом выпивает чай, подозрительно отдающий спиртом.
– Для начала уясни кое-что: тот, кто интересуется огнем и часами, рискует сгореть сам.
– Почему?
– Потому что это не твой мир, а гостям здесь не рады. Дома умеют строить виселицы, не сомневайся.
– Перестаньте запугивать меня своими сказками! – вспыхиваю я, а у самой руки дрожат так, что чай едва не выплескивается.
– Существует легенда: дом, познавший огонь, но не погибший, находится и в мертвом, и живом мире одновременно, – усмехается Лидия и наклоняется ко мне. На зубах – кляксы фиолетовой помады. – Такие дома навечно связаны с призраками, а призраки любят исполнять мечты. Не бесплатно, естественно. Поэтому люди приносят им подарки – фотографии, письма, книги, украшения. Такой вот обмен.
– И… У кого-то сбывалось?
– Ты ведь сама знаешь ответ. Или хотя бы догадываешься. Не будь дурой, герой.
Я допиваю чай. Тошнотворная сладость течет по пищеводу.
– А вы верите?
– От моего «нет» что-то изменится?
– Мне важно…
– Не связывайся. Мы даже не представляем, о чем мечтаем. – Голос Лидии высыхает и рассыпается песком по полу.
– Вы жили в поселке, когда мне было десять?
Лидия молчит, кот сворачивается клубочком. Лишь жужжание вентилятора нарушает тишину.
Хотя нет, все же это тиканье в моей голове.
Напряжение растет, лязгает, двоится, но, к счастью, Лидия произносит:
– Да. Ваш дом был красивым.
– Вы часто видели нас?
– Маму твою… Маму – да. Тебя – нет.
Мне чудится, что Лидия хочет схватить меня и швырнуть в клетку. Что эта загадочная старуха хранит ее специально для гостей.
– Неужели я… не гуляла по поселку? Почему нет?
– Мы гуляли в разное время.
– Что вам известно о моей маме?
Лидия расплывается в улыбке. Морщины текут по глазам. За этой старой пятнистой кожей прячется что-то важное, но старуха не желает со мной делиться.
– Тора любила фиолетовый. Бегать и падать. Играть на скрипке. Тартини.
– Джузеппе? – внезапно осеняет меня. – Какую композицию?
– «Дьявольскую трель».
– Мне бы найти человека, который играет на скрипке… – закусываю губу я. Пальцы впиваются в ручки кресла. Еще немного – и я пущу корни.
– Диана. Играет превосходно. Виртуозно, – сообщает мне Лидия шепотом, как давней подруге о свежей сплетне.
– Отлично.
Я поднимаюсь.
– Надеюсь, тебе понравился чай, Аня.
– Да, спасибо… – …волшебница, а не повар. – Мне пора.
И я спешу, спешу – на обед, заняться книгой, поплавать в море – куда угодно, лишь бы подальше от засахаренных обоев и законсервированной хозяйки.
Кот мчится за мной.
– Ты ему понравилась.
– Правда? – хмыкаю я.
– Чистая.
Гроза вновь об меня трется.
– Защитить пытается.
– От чего?
– От домов, герой. От домов.
Я киваю и шагаю прочь. Герой. Лидия словно привязала меня к себе.
Перед глазами снова и снова всплывают губы с фиолетовой помадой.
* * *
Я стучусь к Ди и успеваю миллион раз отругать себя за страх и нерешительность, прежде чем замок щелкает. В нос бьет запах яблок. Лишь в псевдо-доме Вячеслава я слышала его так же отчетливо.
– Заходи, – роняет Ди и прислоняется к дверному косяку. Белое кружевное платье – или ночная рубашка? – электризуется, липнет к ногам.
Я проскальзываю в номер. Эта комнатка меньше моей. Чересчур громоздкое кресло выглядит, как огромная бородавка на молоденьком личике. Подоконник завален яблоками, а на кровати лежит потрепанная записная книжка с котом на обложке.
Вопрос бьет в спину внезапно:
– Долго пялиться будешь?
– А? Что? – моргаю я. – Нет. Я не пялюсь.
Ди подплывает окну, хватает яблоко и впивается в него зубами.
– Будешь? Сегодня купила. Вкуснотище.
– Сыграй мне на скрипке, пожалуйста, – неожиданно легко для самой себя выдаю я.
Ди бледнеет и, кажется, сливается с цветом платья. Смотрит на яблоко так, словно мечтает его раздавить.
– Вот как. Что именно? И зачем тебе?
– Чтобы вспомнить. Мы ведь с тобой знакомы, да?
Ди отправляет огрызок в открытую форточку и ныряет в шкаф. На пол летят платья, крутки, фиолетовые колготки, и уже через миг на это разноцветное месиво из тканей падает скрипка.
– Что играть?
– «Дьявольскую трель».
Ди прижимает инструмент к шее. Лицо бледнеет еще сильнее, руки трясутся, будто она едва сдерживается, чтобы не огреть меня скрипкой.
– Не пожалеешь потом?
– Только если не вспомню.
Ди касается смычком струн и начинает играть – быстро, метко, четко. Тонкой извилистой тропкой выкладывает дорогу в ад. Усмехается, зовет меня за собой и беззвучно шепчет: «Добро пожаловать домой». Я не узнаю этот дом, не вижу тропки. Я следую за музыкой. А музыка выдергивает из моего естества ниточку за ниточкой, распарывает до основания и вяжет меня заново. Неумело, криво, запутывая все больше и больше.
В висках молотом – тик-так. Снаружи – дорога в преисподнюю.
Добро пожаловать, добро пожаловать…
Танцуй, танцуй, танцуй…
Ди ускоряется. Я отстаю от нее, срастаюсь со стеной, жмурюсь, но музыка тянет, тянет меня дальше. Размазывает по полу.
Мам, включи на ночь каприс номер двадцать четыре. Я без него не усну.
Мам, я вчера чуть не утонула, представляешь?!
Мам, а давай погуляем?
Ма-а-а-м, научи меня кататься на велосипеде.
Мама!
Но мама не любила кататься на велосипеде и не гуляла со мной. А вот Паганини – гулял. Раскрашивал улицы в зелено-серый и постоянно куда-то торопился.
Я же торопилась только к маме – чтобы она погладила мои родинки на лбу и в очередной раз произнесла: «Тебя поцеловал бог». А я почему-то думала, что меня заклеймили в преисподней.
Мама считала, что ад простирается вокруг дома. Я – не могла жить в нашем раю. Мне было тесно. Я задыхалась и кого-то искала.
Или наоборот – пряталась. Под кроватью. Господи, как же мало оттуда видно! Я, например, однажды следила из-под кровати, как мама сует мой подарок ко дню рождения в шкаф, и ничегошеньки не разглядела. Но чтобы подружиться со смертью, крохотной полоски обзора мне вполне хватило. Эта дама… пахнет полынью и железом. Тикает. Как же бойко она тикает!
Мне было десять.
Часы сломались, а она по-прежнему тикает и марширует в ногу со мной.
Преданная подруга.
Музыка исчезает мгновенно.
Больно, больно, больно, больно, больно…
Мам, а давай погуляем?
* * *
Вечереет. Голова трещит, звенит, плавится. Слишком громкая в этом поселке тишина. В моем номере – особенно. Я в вакууме. Меня пеленает сон, но упасть на кровать я не успеваю – звякает телефон.
Черт. Забыла, что обещала Рите отчитываться каждый вечер. Она… волнуется. Да, волнуется. Узнать бы, почему.
Я наполняю легкие воздухом – до отказа – и распахиваю форточку. Горело-соленый запах вечера электризует меня, заряжает, как батарейку.
– Алло, – улыбаюсь я так, что вот-вот сломается челюсть. – Как ты?
Тяжелый вздох.
– Ну слава небесам. Где ты пропадала? Я уже собиралась ехать! Совсем сбрендила?
– Прости, – лепечу я. – Закрутилась.
– Ты что-то выяснила?
– Нет.
– Выкладывай, – рявкает Рита.
– Пока нечего выкладывать, честно! Сняла комнату у одной семьи. Хороший ремонт, отличная столовая…
– Не слышала, что там есть настолько комфортабельные условия.
– Илона и Павел очень гостеприимны…
– Кто? – Шуршание. Нервное хихиканье. – Ты что, прикалываешься?
– Нет, с чего бы? Прекрасная семья, и цены у них невысокие.
Армия мурашек ползет по спине. Из открытой ванной текут, пачкают меня обои-кровоподтеки.
– Илона уехала из поселка десять лет назад, – хрипит Рита. – Ее муж Павел погиб. Бред же! Аня… Аня, это реально они?
Меня лихорадит, комната теряет объем. Я будто погрузилась в 2D-игру и теперь могу ходить лишь вдоль стенки. Бежать или пятиться – без права повернуть. Драться или дрожать. Удобно, когда нет выбора.
– Она блондинка, – выдавливаю я.
– Блондинка.
– Любит возиться с помидорами и картошкой.
– Да.
– Йогу обожает.
– Да, мы с ней поэтому и общались. Тренировали друг друга.
– Муж тайно мечтает кататься на доске.
– Он погиб на доске! – Молчание. – Аня, родная, ты точно в порядке? – Голос Риты обволакивает меня приторной сладостью. Так сестра разговаривает, когда…
– Я здорова! – Слезы душат меня, и я пинаю коленом стену. – Здорова. Клянусь, это не галлюцинации.
Рита всхлипывает. Не верит, дуреха.
– Паша утонул. Да, он любил кататься на доске, но он, черт побери, мертв! А Илона переехала в город и долго лечилась у психолога. Вечные истерики, все дела. В доме Градинаровых никто не живет!
– Врешь.
– Нет, Аня! – рыдает Рита. – Умоляю тебя, возвращайся! Пожалуйста! Или я подключу маму, и тогда за тобой приедет твой психиатр!
– Как, по-твоему, я могла их выдумать? Ты же сама сказала, что они существовали!
– Возможно, ты вспомнила соседей, и твой мозг спроецировал прошлое.
Возможно, ты дружила с ними, откуда я знаю! Аня, хватит. Эта затея ни к чему хорошему не приведет. Где ты живешь? С кем? Почему там? Книга не стоит твоего рассудка. Возвращайся.
Небо, мы миллион лет не обсуждали мои приступы, а сейчас… Сейчас словно очистились от скорлупы. Приблизились друг к другу на миллиметр.
– Я здорова. – Я здорова? – У них есть сын. Темыч.
– Я звоню маме.
– Рита… Дай мне шанс, – шепчу я и сползаю на пол. – Я во всем разберусь. Буду звонить тебе по вечерам. Да и вообще… Неужели тебе на меня не наплевать?
– Ты, должно быть, удивишься, но я не сволочь.
Рита бросает трубку. Я с трудом подавляю желание поиграть телефоном в баскетбол и закинуть его в форточку вместо кольца.
Тишина давит на уши.
Экран телефона вспыхивает. Появляется сообщение от Риты: «Будь осторожна».
Обещаю, сестренка.
Я захлопываю окна, задергиваю шторы, проверяю, хорошо ли закрыла дверь. Здесь, в маленькой комнатке, я в безопасности. Кто бы ни были эти люди – я не сдамся. Илоны и Павла нет.
Их нет.
Мой мозг – поцарапанная пластинка. Он фальшивит. Заставляет зажимать уши и ждать, когда фильм закончится. Но вот беда – он не закончится никогда.
И если так, я выстрою из него сюжет. Это единственное, что я умею.
Мне не страшно.
Я заплету косу, закутаюсь в кофту, выпью бокал красного и спущусь на первый этаж. Поздороваюсь с Илоной и Павлом. И с Темычем – обязательно. Сегодня он будет окунать игрушки в чай и визжать на весь дом, что они тонут. Илона позовет меня на утреннее занятие, и я с радостью соглашусь.
А потом мы пойдем к морю. И уж там я пойму, где обрывается реальность. Я ухвачу ее за край.
У-хва-чу.
Глава 17
Захар
ДО
Утром ко мне в комнату вламывается Лида.
– Уже шесть, а ты до сих пор валяешься? Не стыдно? Подъем! – ворчит она. – Через час у нас тренировка. Ты что, еще не позавтракал? Если тебя стошнит на меня, будешь покупать мне новый костюм!
Пока я сползаю с кровати, она кладет на стул форму.
– Не в брюках же тебе заниматься. Ах да, и не забудь, что вечером вы с Торой отправитесь в увлекательное путешествие под названием «Генеральная уборка в спортзале». И завтра тоже. И послезавтра. Всю неделю, герой!
За завтраком я усердно пялюсь в тарелку, но в какой-то момент не выдерживаю и бросаю взгляд на Хлопушку, сидящую у окна. Она не замечает меня. Я подавляю желание рвануть к ней и сгрести в охапку.
Нельзя. Вечером.
Почти не жуя, я проглатываю сырники.
И ругаю себя за то, что думаю о чем угодно, но не о том, как спасти матушку. Да, мне заплатят что-то вроде стипендии, и я потрачу ее на операцию. Но для этого я должен усердно учиться.
Я заявляюсь в спортзал на пять минут раньше. Лида сооружает на голове гульку и поочередно подтягивает к груди колени.
Здесь просторно и от этого неуютно. Половицы скрипят, краска частично облезла. Пахнет резиной и потом.
– Чего рот раскрыл, герой? Разминайся! Если заработаешь растяжение, сам лечиться будешь.
Мы наматываем круги по залу, затем – разогреваем мышцы рук. Я чувствую себя рубашкой, накинутой на швабру и вымывшую весь корпус.
Раз – становимся в планку.
Два – я убеждаю себя, что когда-нибудь это закончится.
Три – Лида говорит, чтобы я втянул живот.
– Какой-то ты хилый совсем. – Накрашенные фиолетовой помадой губы расплываются в улыбке. – Ладно, пошли в основной зал.
Лида юркает за хлипкую дверь между лавками, и я тащусь следом.
Основной зал. Нет, это определение не соответствует тому, что нас окружает. Комната похожа на жилище сумасшедшей вязальщицы, обмотавшей мебель и стены нитками. Здесь тебе и спальня, и гостиная, и кухня. Три в одном. Под потолком колыхается люстра. А с ней – и железный монстр, состоящий из зубчатых колес и цилиндрических катков. Он приветствует нас, радуется, что у него гости.
Мы в логове паука. Он строит дом – обматывает комнату паутиной, коллекционирует вещи, выброшенные людьми на помойку. Мечтает отомстить за скрипящий шкаф и шатающийся стул. От них несправедливо избавились. А ведь они – его друзья.
Я жду, когда он помашет нам лапами из-за трельяжа. Секунда, другая…
Хм.
Слишком мило для паука.
Слишком миниатюрно для мохнатого чудовища.
Вместо монстра из-за трельяжа выпрыгивает Ди. Та самая Ди, из университета. Ее губы искусаны до крови, кулаки – в ссадинах. Глаза – две божьих коровки.
– Диана, это Захар. Захар, это Диана, – нарушает тишину Лида.
Ди подходит к нам. Африканские ниточки-косички лезут ей в лицо.
– Мы знакомы, – цокает она. – И… Я Ди. Не Диана.
Я и забыл, какой у нее мужской, ледяной голос. Голос-колючая-проволока.
Стоп. Кажется, так разговаривал со мной псевдо-Ворон.
Странное сочетание. До сегодняшнего дня я был уверен, что у божьих коровок и колючих проволок нет ничего общего.
Но оно есть. И зовут его Ди.
– Тогда ты, Захар, наверное, в курсе, что Диана занимается всего полтора месяца и уже достигла неплохих результатов. – с нажимом продолжает Лида. – Посмотрим, чего достигнешь ты.
– Хватит болтать, – встревает Ди и выуживает из шкафа каску и бронежилет. – Лови.
– Зачем? – вскидываю брови я.
– Мы называем эту комнату Иркой. Ей сорок, у нее ожирение, и она очень-очень злая.
– Оригинально.
– Красный крестик на полу, по центру, видишь? Топай туда, – командует Лида.
– Но… Он же под люстрой, да?..
А люстры в домах с Zahnrad падают, как гнилые яблоки.
– И что? Вперед, герой.
Ди облокачивается на стеллаж с книгами и скрещивает руки, точно сейчас начнется комедийная передача, которую она ненавидит всем сердцем.
Девушки следят за мной и толкают, толкают пристальными взглядами в капкан. Им удалось замаскировать его под крестик, но меня не обманешь.
– Да ладно тебе. – Лида хохочет и дает мне подзатыльник. – Шучу я, шучу, вместе будем учиться. Я же тренер, как-никак.
Она тащит меня к крестику, а я тем временем натягиваю бронежилет и каску и прислушиваюсь к ощущениям. В комнате ничего не тикает и не грохочет. Она мертвая. Но радоваться рано: конструкции под потолком угрожающе покачиваются.
Мы с Лидой застываем под люстрой.
– Прояви максимальную реакцию, – шепчет она мне на ухо. – Будь надоедливой мухой. Зли эту толстую тетку, она ведь хочет тебя прихлопнуть! Вновь и вновь выскальзывай из-под газеты и жужжи что есть мочи.
– Не очень обнадеживает, – хмыкаю я.
– Ты до сих пор не понял, герой? Пока ты в корпусе, засунь свою надежду в задницу! Диана, включай эту махину! Первый уровень!
Ди шагает к разноцветным рычагам, встроенным в стену. Их здесь, должно быть, больше, чем лосин у Лиды.
Щелчок.
«Потолочный монстр» оживает. Комната начинает танцевать: вздрагивает шкаф, скользит улиткой потрепанный диван, трещит зеркало.
– Часы на подоконнике, – сообщает Лида таким тоном, будто подоконник находится в шаге от нас, а не в другом конце зала.
– Смеетесь?
– Не бойся, в девятый кабинет тебя никто не потащит. По крайней мере, ближайшие пару месяцев.
Лида пихает меня, и я пролетаю несколько метров, как та самая надоедливая муха. Только без крылышек. За спиной что-то лязгает и бьется. Люстра?..
– Надеюсь, ты усек, как важна концентрация? Подъем, Захар, подъем!
Я тру ушибленный бок и встаю.
Веревки-паутины трутся об мебель, вращают колеса под потолком, «активируют» диван. Тот переключает скорость с черепашьей до гоночной и несется в нашу сторону. Если бы не космическая реакция Лиды, из нас бы вышли зачетные отбивные.
Дверца шкафа дает мне пощечины деревянными ладонями. Столы охотятся за моими ногами. Их дети-стулья тренируются на Лиде.
У меня с комнатой получается неплохой вальс. Но вот беда: она – толстая тетка, а я – особо опасная муха, которую нужно лупить мебелью.
Где-то за нашими спинами смеется Ди.
Тело ноет, но я не имею права на отдых.
Часы совсем рядом. Вот он, кухонный стол, а за ним…
– Рано радуешься. – Лида хватает меня за локоть. – Гляди, что висит под потолком.
Я запрокидываю голову. К движущемуся механизму прикреплены ножи.
– Серьезно? – Я пячусь, но пьяный стол тут же напоминает, что зря. – У вас были смертельные случаи?
– Да. Ты что, не гулял по нашему кладбищу? – округляет глаза Лида.
– По какому кладбищу?
– О боги, да я шучу. У тебя же каска!
Секунда – и первый нож застревает между половицами.
Вдох-выдох.
Я срываюсь с места. Плевать, что мимо меня проносятся острые лезвия, что одно из них едва не задевает запястье, что я катастрофически медленный. Лишь бы добраться до часов и прекратить этот ад. Выключить его, как телевизор.
Будет глупо, если я подохну прямо на занятии.
Я представляю, что уклоняюсь от дождя.
Когда я добегаю до часов, сердце превращается в маленькое торнадо, засасывающее легкие, да и остальные органы – тоже.
На меня наваливается Лида, и мы падаем, задев танцующий кухонный шкаф. С полки сыплются яблоки. В сантиметре от моего виска пролетает лезвие.
– Не забывай считать ножи, дурень. Их было десять. Ровно десять, – злится Лида. – В итоге я спасла тебя шесть раз. Придется заниматься с тобой, пока ты сам не научишься читать их мысли.
– Чьи мысли?
– Домов.
– Но я умею!
Мы поднимаемся и отряхиваемся.
– Я не об этом, Захар, – отрезает Лида, плюхаясь на подоконник. – Читай наперед, будь быстрее и проворнее. Иначе тебе не выжить. Уяснил?
– Ай-ай-ай, Лида загоняла новичка. – Ди возится с рычагами и периодически косится на нас. – Нельзя же так.
– Ладно, – сдается та. – Свободен, герой.
После произошедшего дико и непривычно просто идти к двери. Просто пинать ботинком шкаф. Просто прощаться и благодарить за занятие.
– А Тора тоже прошла… это? – интересуюсь я, замирая у выхода.
– Да. Все десять уровней за три месяца. – Лида как ни в чем не бывало подбирает упавшее яблоко и откусывает от него. – Есть, куда стремиться, правда?
* * *
После тренировки я сижу в библиотеке и изучаю часовые механизмы, но продвигаюсь всего на пару страниц. Мышцы ноют, я едва сдерживаюсь, чтобы не застонать.
Вечер подкрадывается незаметно. Поужинав, я спешу в зал. Недавно я тренировался здесь с Лидой и Ди, и дощаной пол плавился от отжиманий. Сейчас же все остыло. Затвердело. Мои шаги непозволительно громкие. Я скриплю, как ржавый робот. Превратиться бы в брусья и присоединиться бы к их выпотрошенному спокойствию – я согласен терпеть даже запахи резины и пота.
Тора пришла раньше меня и уже накидывает тряпку на швабру. Я присоединяюсь к ней.
– Как ты?
Вопрос звучит глупо, но ничего умнее я не придумал.
– Как обычно.
– А как ты обычно?
Я вдруг понимаю, что ни черта о ней не знаю. И это неправильно. Незаконно.
– Пишу песни, играю на скрипке. Давлю дома, как колорадских жуков. – Она смотрит на меня исподлобья. – Чего нахмурился? Удивлен?
– Нет, но… Странно, что у тебя такая широкая подошва.
Я мою правую часть спортзала, Тора – левую.
– Расскажи мне о Zahnrad, – прошу я.
– Что именно?
– Все.
– Ну… Хорошо. – Тора яростно налегает на швабру, будто только что ей подвернулся самый жирный в мире колорадский жук. – Дома сходят с ума. Оказывается, они не добрые и совсем не друзья. Эти твари теперь на стороне Пашки, ясно? – Хлопушка застывает. Между нами – лавка и пять канатов, и это больше, чем бесконечность. – Клянусь, они приложат максимум усилий чтобы грохнуть тебя. Готовься к худшему.
– А… Если бы Ворон выжил? Как по-твоему, он бы свихнулся?
– Да. – Тора швыряет тряпку в ведро и чересчур усердно ее полощет. Вода разбрызгивается. – Если бы он выжил, погиб бы ты. А все началось с того, что Бруно подарил домам чувства.
Он с детства мечтал заниматься тикающими механизмами. Приехал из Кельна – у него были какие-то проблемы в семье – и остался у нас. Начал свои исследования… И продал Zahnrad нашим, из поселка. Как он и ожидал, дома ожили. Ученые радовались, но… недолго. Каменные существа оказались больными и жестокими. Они умеют контролировать внимание. У них прекрасная интуиция. Они транслируют будущее через телевизоры и радио. Пугают и сводят с ума. Обожают скрипку. Музыка их успокаивает, поэтому среди спасателей всегда должен быть хотя бы один скрипач.
Наша задача – искать часы. Мы Стая. Мы обязаны их истребить. Растоптать. Разбить. Ведь когда «сердце» ломается, дом сгорает.
– Но как же Ласточка?
Тора выпрямляется и зыркает на меня так, точно хочет придушить тряпкой.
– У Ласточки нет сердца. – Ее глаза готовы сжечь спортзал. Уничтожить корпус. Нет, Хлопушке не нужен ни огнеупорный костюм, ни оружие. А вот тем, кто с ней рядом, страховка не помешает.
– Она же живая.
– У Ласточки нет сердца, – повторяет Тора.
– А если Бруно найдет на нее документы?
– Не найдет. Их нет.
Я ухмыляюсь. Откуда в тебе так много сил, Хлопушка? Поделись. Подари мне всего пару капель.
Тора за миг преодолевает лавку и пять канатов и упирается пальчиком в мою грудь.
– Проболтаешься кому-то – я тебе лично рот зашью.
– Я не проболтаюсь, обещаю.
Хлопушка не доверяет мне. Как она посмела подумать, что я ее предам?
Мы ведь вместе. Всегда вместе. Наше безумие никуда не делось. Я его отыщу.
Мы молча домываем спортзал, а затем расходимся по комнатам, так и не вспомнив друг друга.
* * *
«Есть, куда стремиться, правда?»
Я стремлюсь, Лида. К ней, к моей Хлопушке, разгоняюсь до темпа легкоатлета, до скорости самолета, но Тора неизменно маячит у горизонта.
Непозволительно близко к звездам.
Мы не ругаемся, но и не видимся. Сомнительный выигрыш. Тора работает, ездит на задания и возвращается… другой. Она – черно-белая фотография, вывернутое наизнанку платье. А я всего лишь пытаюсь вывернуться. Пока – тщетно.
По воскресеньям из спортзала часто доносится музыка. Однажды я решился и заглянул туда: группка спасателей с Лидой в главе играли на скрипке. Увлеченно, отчаянно репетировали убийство. Лида тренировала их, как тренирует меня: без права на ошибку, до изнеможения. Нет, ее место не в спортзале. Ее место в городском оркестре. Как и Торино.
А я… Я скучаю по живым потолкам. Иногда я представляю, как возвращаюсь в поселок, к Ворону, а рисунки наших ладоней и Облака стерты.
Но я запретил себе туда ездить. Сосредоточился на тренировках.
Теперь дома мне не друзья.
Теперь они мои пациенты. Обреченные.
Я повторяю это по вечерам, перед сном. Боюсь забыть лица родителей в ту ночь. Забыть, какого черта я учусь на убийцу.
Чтобы окончательно не спятить, я записываю воспоминания о домах в толстую тетрадь. Получается почти книга.
Это увлекает. «Почти книга» тяжелеет, а я, наоборот, теряю килограммы. И нет, я худею не только из-за отжиманий и прочей ерунды. У мальчишки по прозвищу Кирпич новоселье. Его дом пахнет бумагой и приятно шуршит. Я бы переехал вместе с ним, но мне нельзя. У меня мама. Она мечтала удалить Воробью фантазию, а в итоге он удалил ей кожу. Нарядился в нее от крыши до подвала.
И погиб.
Как же ты мог, Воробей…
Ты обещал мне, что не заболеешь.
Мы ведь друзья?
Это Кирпич спрашивает, выглядывая из нового дома. Я боюсь его разочаровывать, но все же отвечаю, что теперь мы с Воробьем как врач и пациент. Жаль, я поздно решился. Не успел отправить его на море сам.
Вскоре у меня появляются деньги, и я отвожу их матушке. Впервые навещаю ее после произошедшего. Давно хотел, но… тру?сил все время.
Я едва осмеливаюсь обронить «привет» этому кровавому комку, перемотанному бинтами, сгустку, по немыслимой причине живому. Матушка почти не шевелится и не разговаривает. Ей срочно нужна операция по пересадке кожи. Свою у нее украли.
Я ищу в перекошенных чертах лица хотя бы что-нибудь знакомое – морщинку на лбу, ямочки на щеках, но ничего нет. Это не моя мама. Это работа бездарного скульптора, у которого вместо красивой женщины получилась каша, раскрашенная в алое.
Между матушкой и прошлым – огромный обрыв. Дом отпустил ее в вольное плавание. В открытое море.
Я ерзаю на краю кровати, касаюсь мизинцем перемотанного запястья. Она вздрагивает и отдергивает руку.
Скажи, мам, что со мной не так? Скажи, что не так с моими друзьями? А с тобой? Что с тобой не так?
Ответь, мам.
Обещаю, я подарю тебе новую кожу. Только ответь.
Но она лишь стонет. Зараза под называнием Zahnrad добралась и до нее.
Я возвращаюсь в корпус постаревшим на двести лет. Почему я до сих пор живой? Где морщины? Я смотрю на спасателей – в столовой, в коридорах, на занятиях. У них такая чистая кожа…
Одолжите ее для моей матушки. Пожалуйста. Чтобы она защитилась ею от бездарного скульптора.
Маме холодно без кожи. Что, если она подхватит насморк?
Но всем фиолетово. Все фиолетово.
Мне так паршиво, что вечером, отзанимавшись, я не добираюсь до спальни и в – о чудо! – безлюдном коридоре сползаю на пол. Прислоняюсь затылком к стене, и рядом прислоняется швабра.
Компания не самая удачная.
– Захар?
Из темноты выныривает Тора. Надо же, она помнит мое имя!
Наши комнаты находятся далеко друг от друга, но у Хлопушки нет выбора: чтобы добраться до своей спальни, ей нужно пройти мимо моей.
Я тянусь к Торе, хочу убедиться, что она настоящая.
– Все наладится. – Она приземляется в сантиметре от меня.
Обнадеживает. Может, ты одолжишь кожу, Хлопушка?
Я стискиваю зубы. Тора ничего не спрашивает, и я благодарен ей за это. Кажется, молчание нас мирит. По крайней мере, в безмолвии я понимаю ее куда лучше.
