Текст книги "Когда не все дома (СИ)"
Автор книги: Мария Болдина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
О субботней больнице – 3
– Ну, Викуся, нам пора, до завтра, моя хорошая, береги себя, слушайся доктора, – быстро собралась Елизавета Павловна.
Виктория была поражена такому лояльному отношению своей мамы к вдруг появившемуся ухажёру. Зато Кристина надулась как мышь на крупу и встретила гостя взглядом нехорошим, но промолчала, покорно пошла вслед за бабушкой.
– Добрый вечер, – поприветствовал всех разом Половцов, придержал дверь для выходящих в коридор, плюхнул на соседнюю кровать ещё один пакет приношений, а сам присел на стул, не дожидаясь приглашения, беспардонный и просто излучающий благодушие. Если бы существовал дозиметр счастья, он в его присутствии зашкаливал бы. Вика решила не поддаваться.
– Как Вы прошли, там же пускают только указанных при поступлении родственников? – недовольно спросила она его.
– Корочки показал, – объяснил нежданный посетитель, – дежурный врач не приветствовала, но и отказать не посмела.
Такому разве откажешь – Вика критически осмотрела мужчину – косая сажень в плечах, яркий джемпер, модно побритая голова, и мягкая улыбка во всю харизму. Энергичный, обаятельный, молодой, моложе её лет на пять.
– Что вы врачу сказали?
– Что вы – важный свидетель.
– Почему не соучастник? Или, того хуже, главный подозреваемый? – Виктория была зла на всё мужское население планеты и поддерживать лёгкий разговор, балансирующий где-то на грани флирта, не желала.
– Вы же знаете что это за отделение? – прямо спросила она.
Капитан, мгновенно став серьёзным, неопределённо повёл рукой, что можно было расшифровать, как «да, приблизительно знаю».
– Вас не смущает, что я беременна? – продолжила свой допрос Виктория.
Нахально и многозначительно молчащий полицейский в штатском протянул руку и осторожно погладил её кисть, лежащую поверх одеяла. «Просто маньяк какой-то», – сделала выводы Вика, мгновенно, словно от огня, отдёрнув руку. Половцов не обиделся и не смутился:
– Давай уже переходить на ты, – предложил он, – не первый день знакомы, на прошлом каверзном деле в твоём заведении пуд не пуд, но полкило соли вместе съели, а сколько твоих чудесных пирожных я при расследовании схомячил.
То ли это была глупая шутка, то ли случайная оговорка, но Вика решила одёрнуть собеседника:
– У нас учреждение, образовательное учреждение, а заведение – это… хм… у мадам Жозефины, – и тут же добавила, явно напрашиваясь на комплимент, – Вам понравилось безе?!
Он кивнул. Она разулыбалась. И напряжение из разговора неожиданно ушло. Вот что делает вовремя вплетённая в беседу лесть, впрочем, почему сразу лесть – есть достоверно доказанный факт: Вика прекрасно готовит, в этом Половцов убедился лично.
– Я плохо умею на ты, профдеформация, – объяснила Виктория.
– Любую деформацию можно выправить. И зови меня Алексеем, можно просто Лёшей.
Вика изумлённо распахнула глаза. Что он говорит? Что там собрался выправлять? Как, извините, его называть? Просто Лёша?
– Вам не подходит, – резко заявила она, смутилась, потом исправилась, – тебе не подходит, – и задумчиво добавила – Моего деда по отцу звали Алекс, он был из поволжских немцев.
– Мой дед, кубанский казак, говорит: хоть чёртом зови, только хлебом корми, – добродушно согласился на Алекса капитан. Он немного смягчил дедово присловье, вообще-то речь там шла о водке, которой следовало поить того, кто согласен назваться чёртом.
Половцов любовался хрупкой женщиной и согласен был на любое имя.
Её русые волосы сегодня были заплетены в косу и эта причёска делала Викторию похожей на гимназистку, именно на гимназистку, а не на школьницу. Было в её лице, в манере держать себя что-то из позапрошлого века, такая девушка была нарисована в учебнике литературы, когда проходили то ли Пушкина, то ли Лермонтова: прямой пробор над высоким лбом, настороженный и смущённый взгляд, тонкая шея, узкие запястья, длинные нежные пальцы.
На безымянном белел след от обручального кольца, а кольца не было. Он отлично помнил, что ещё вчера она носила его, хотя для капитана полиции не было секретом, что отношения со своим гражданским мужем Виктория не регистрировала. Что-то случилось вчера вечером или сегодня утром, что-то такое, что выбило Вику из колеи привычной жизни, бросило на больничную койку и заставило снять кольцо с безымянного пальца. Он узнает, на то и полиция, чтобы выяснять обстоятельства произошедшего. Но женщине, которая ждёт ребёнка, остаться без опоры, очень страшно. Не каждая выдержит. А эта держалась, не рыдала, не жаловалась и даже улыбалась.
О мандариново-лимонном настроении
Две недели, оставшиеся до Нового года Вика пролежала в больнице, каждый день её навещали мама с Кристиной и – тяжёлый вздох – Половцов. И если с кровной роднёй всё было ясно и понятно, то с – ещё один душераздирающий вздох – Алексом царила полная неразбериха. Вика постоянно сбивалась с ты на Вы и обратно, краснела, ругала себя за глупое смущение. А незваному гостю неровное и нервное общение, похоже, нравилось. И такому ли незваному-нежданому? Вика не прогоняла его, не просила дежурящую на вахте санитарку не пускать к ней Половцова, не жаловалась врачу. Себе врать не стоило: она ждала его, внимание этого мужчины ей было лестно, но непонятно совершенно. Не то чтобы у Виктории была заниженная самооценка. Нет. Она знала, что красива, умна, умеет держать себя. Может быть, она даже слишком высоко себя ставила. Но, по её мнению, бравого капитана полиции должны были бы интересовать юные, лёгкие, весёлые, не обременённые детьми и мужьями девушки. Она Половцову совершенно не подходила. И он ей, совершенно…
Но… хм… Алекс (когда же она, наконец, привыкнет, называть его по имени!) ухаживал так настойчиво, в то же время, не переходя тонкую черту «приличий», которую Виктория провела между ними. Он не лез с объятиями и поцелуями, даже не заговаривал о будущем, крайне редко позволял себе нарушать её личное пространство, держал дистанцию. Может быть, поэтому каждое его прикосновение обжигало.
К тому же совершенно не вписывалось в привычные рамки отношение строгой Елизаветы Павловны к творящемуся у неё на глазах безобразию. Взгляды на семейную жизнь у мамы Виктории были безнадёжно устаревшими и незыблемыми. Все сексуальные революции и провозглашённые свободы ничего в её правилах, восходящих, как казалось Виктории, ещё к «Домострою», изменить не смогли. Она с трудом смирилась с Вадимом и с тем, что у дочери нет штампа в паспорте, смягчилась только после рождения внучки. Теперь же, сталкиваясь с Половцовым в больничных коридорах, она мило отвечала на его приветствия, улыбалась и даже иногда останавливалась поболтать. Оборону держала только Кристина: сквозь зубы еле слышно шептала «здрасть», демонстративно отворачивалась, гордо вскидывая подбородок. Наверное, если бы Виктория взяла с неё пример, Алексей Половцов очень скоро бы отступился, не стал бы навязываться.
Тридцатого декабря ударили морозы и в этот же день в палату к Вике вопросительными шагами, делая остановку после каждого продвижения, вошла Оксана Михайловна.
– Здравствуй, Вика.
«Надо же, и эта тоже просочилась в больницу неизвестно как, минуя список посетителей», – в очередной раз удивилась Виктория и, как положено примерной невестке, поздоровалась и кое-как улыбнулась.
– Я тут к подруге зашла, потом к тебе решила заглянуть, – верно расшифровав немой вопрос в глазах хозяйки палаты, объяснила посетительница.
Правильно, пропускной пункт внизу, а между этажами сторожей не поставишь. Пришла в одно отделение – оказалась в другом.
– Викуся, как ты тут, умница наша.
Вика поёжилась, услышав, как чужая ей женщина называет её детским домашним именем. Раньше такого за Оксаной Михайловной не водилось.
– Вика, – вновь вернулась к прежнему обращению пожилая женщина, очевидно, тоже почувствовав фальшь в своём сюсюканье, – может, расскажешь, как дела-то твои?
– Ну, какие дела, Оксана Михайловна? Вот, – Виктория развела руками, – две недели уже лежу, стараюсь не вставать. А Вы проходите, присаживайтесь. Как у Вас дела?
Вежливость давалась легко, а особой теплоты между Викторией и матерью Вадима никогда и не было. Посетительница села на стул, порылась в своей объёмной сумке, вытащила оттуда пакет с мандаринами и коробку дорогих конфет, пристроила их пока у себя на коленях. Вика улыбнулась и поблагодарила, слова её звучали сухо и неискренне и, и, конечно, вовсе не потому, что крохотный холодильничек в палате ломился от оранжевых фруктов: мандаринов, апельсинов, хурмы.
Запрещённые врачом витаминно-аллергенные продукты посетители несли ей центнерами, если не тоннами. Виктория раздавала цитрусовые медсёстрам и санитаркам, загружала конфеты в рюкзачок дочке для друзей и подружек, всерьёз подумывала о том, чтобы собрать посылку гуманитарной помощи, но пока не определилась с адресатом. Однако фруктово-шоколадные запасы пополнялись быстрее, чем расходились.
– Что случилось, Вика? – Оксане Михайловне надоело ходить вокруг да около, – Вадим говорит, ты на его звонки не отвечаешь?
Вика по-прежнему не была готова к разговору ни с Вадимом, ни, тем более, с его родственниками. Но разговор сегодня сам пришёл к ней в изысканном кашемировом свитере, с руками, унизанными дорогими кольцами, демонстрируя все свои 3D-преимущества: достаток, довольство, доброжелательность. Тошнотворную горечь этот разговор надеялся сгладить её любимыми конфетами в золотистых фантиках. И как прикажете поступить? Сделать вид, что ничего не произошло и она, как верная Пенелопа, по-прежнему ждёт своего мореплавателя из дального путешествия, а все странности списать на капризы беременной женщины? Врать, что-то придумывая на ходу? Отмалчиваться? Устроить скандал и выплеснуть все подозрения, весь страх, скопившийся в душе за эти дни?
– Оксана Михайловна, милая, – Виктория тоже добавила сахара в голос, как это сделала недавно её собеседница, – может быть, Вы мне расскажете о Дине?
Чужое имя, на которое все эти зимние недели даже в мыслях было наложено табу, обожгло гортань. У Виктории перехватило горло, она закашлялась, но не отвела взгляда, пристально изучая выражение лица той, что сидела напротив. И Оксана Михайловна смутилась, лицо у неё пошло красными пятнами, а руки стали лихорадочно перебирать мандарины в пакете. В палате надолго повисла тишина, потому что, как казалось Виктории, говорить больше было не о чем. Но неожиданно у её собеседницы слова нашлись:
– И вот этот твой бурный роман и беременность неизвестно от кого – это твоя месть мужу, я правильно понимаю!? Ты хоть подумала, какой пример дочери подаёшь? Вот уж от кого-кого, а от тебя такого я не ожидала, ведёшь себя как …! – и Оксана Михайловна громко и чётко припечатала Викторию грязной базарной бранью.
Слова эти знают все, но каждый использует их на свой лад. Кто-то не употребляет их никогда, кто-то даже думает исключительно нецензурно, а отдельные личности ругаются редко, но метко. Оксана Михайловна была именно из последних, и слова её попали в цель. Сначала Вике показалось, что сердце у неё остановилось, потом оно понеслось диким галопом и стук его отдавался в горле, в висках и, самое страшное, в животе.
В этот момент дверь в палату распахнулась, порог стремительно переступила девушка с голубыми глазами и фиолетовыми волосами, за ней шла санитарка со стопкой белья, и замыкал шествие высокий худощавый парень с большой дорожной сумкой.
Видно было, что Оксана Михайловна хотела добавить что-то ещё, но, взглянув на вошедших, осеклась, поднялась со стула, небрежно бросила свой пакет с фруктами и конфетами в ноги Викиной кровати и с гордо поднятой головой неспешно вышла из палаты. Пакет раскрылся, мандарины покатились на пол, Вика внимательно смотрела, как шлёпаются на линолеум оранжевые шары.
– Ничего себе, с такими словами явилась, но мандарины подарить не забыла, – удивлённо сказала вслед Оксане Михайловне бойкая девушка и, обернувшись к замершей на своей кровати Вике, сочувственно спросила, – Что, Виктория Петровна, свекровь?
Вика на вопрос не ответила – не до того было, она сдавленным голосом попросила санитарку:
– Врача позовите, пожалуйста.
Потом зажала рот рукой, глубоко вдохнула, пытаясь унять тошноту, но не сдержалась, и её вывернуло на одеяло.
Всё утряслось достаточно быстро: Викторию осмотрела врач, успокоила и тут же распорядилась что-то вколоть, санитарочка перестелила постель, соседка по палате разложила вещи и устроилась на своей кровати, завернувшись в нарядный вязанный плед, как в мантию.
– Сегодня, так и быть, полежу, но завтра вечером я здесь не останусь. Сам сюда ложись, если тебе так нравится, – раздражённо выговаривала она мужу, сидевшему на подоконнике.
– Оля, Сергей Игоревич просил понаблюдаться и отдохнуть после дороги.
– Отдыхать я буду дома. И меня уже третью неделю наблюдают, достаточно. Чувствую себя белой лабораторной мышью. Кстати, сам ты у хирурга не был.
– Швы сняли, что мне там делать, я уже даже не хромаю.
– Но и стометровку не бегаешь.
– Я и раньше не бегал.
– Зря.
Вика слушала неторопливую семейную перепалку и умилялась, как на воркующих голубков, просто отдыхала душой.
Казалось бы, ей надо было огорчиться, что палата теперь перестала быть её личным пространством, но в четырёх окрашенных в бежевый цвет стенах всю прошедшую неделю было одиноко и даже чуть-чуть жутко. Она была знакома с Ольгой Ястребовой, родительницей одного из своих воспитанников, видела её на собраниях, здоровалась, случайно столкнувшись в коридорах детского сада. Ольга тоже узнала заведующую, назвала по имени и отчеству, но о сыне пока не заговаривала. А ведь именно его Виктория Петровна возила в травмпункт накануне того дня, как попала в больницу.
Половцов пришёл со своим традиционным визитом за час до ужина. Муж Ястребовой к тому времени уже ушёл, а сама Ольга, сидя на кровати, раскладывала какой-то хитрый пасьянс из распечаток, заполненных плотными столбиками цифр. Она деликатно делала вид, что не слушает и не слышит, да и разговор, как обычно, был ни о чём и обо всём на свете: от школьных воспоминаний до блюд китайской кухни, – и на упоминании о жареных шелкопрядах Вике снова стало нехорошо. Алексей спешно достал из тумбочки лимон, отрезал от него небольшую «горбушку», подал Вике, потом выдвинул из-под кровати тазик, предусмотрительно оставленный там санитаркой, сходил, намочил полотенце, повесил его рядышком на спинку стула, пояснил:
– На всякий случай…
Вика со смущением следила за этими манипуляциями. Рыцарь. Как и полагается, без страха и упрека. Осталось ему только встать на одно колено и склонить голову в поклоне. И тут Алексей, словно подслушав её мысли, опустился на корточки рядом стазиком, оперся локтями на край кровати и тревожно заглянул в лицо своей даме сердца:
– Что-то ещё? Помочь?
Вика крепко стиснула в зубах лимонную корку. Этот фрукт тоже был запрещён врачом к употреблению, но кислота, до крови разъедающая губы и дёсны, спасала от тошноты. С трудом сглотнув, Виктория пробормотала сквозь зубы и лимон:
– Алекс, уйди, а.
Половцову было её очень жалко, Вика лежала бледная, со страдальчески сведёнными бровями. Он легко поднялся, пододвинул стул с полотенцем поближе к кровати и вышел, пообещав на прощание сразу три вещи: прислать дежурную медсестру, позвонить перед отбоем и прийти завтра. Что делать с этим паладином, Вика не знала.
Когда дурнота прошла, а Ольга сложила свою бумажную работу на подоконнике аккуратной стопочкой, они решили поужинать вместе. Виктории, как лежачей больной, поднос принесли, а Ольга за своей порцией сходила к раздаче. Правильная и пресная больничная еда, сдобренная домашними вкусностями, в компании пошла гораздо веселее, чем все предыдущие дни, откуда-то появился аппетит. Когда дело дошло до компота, Вика ожила, на щеках появился румянец. Здесь тоже пришлось перейти на ты, глупо выкать друг другу, лёжа на сохранении и обсуждая традиционные заботы всех «сумчатых», как со смехом обозвала пациенток их отделения Оля.
Удивительный выверт человеческих взаимоотношений: чувства и мысли, которые скрываешь от тех, что роднее некуда, вдруг выложишь в купе поезда или в больничной палате и останешься перед чужаком, точно голый. Душа – без одежды, когда видно каждое её движение, каждый скрытый полезными привычками и правильным воспитанием дефект, и даже совсем неприглядные болячки окажутся на виду, протяни руку, если не брезгуешь, и дотронешься. И, бывает, случается чудо: откровенный разговор и прикосновение чужого слова, взгляда исцеляют душевные боли, раны перестают кровоточить, отшелушивается наросшая за годы скрытых страданий короста – тогда душа оживает и, встрепенувшись, белой птицей летит к счастью, к мечте, откуда только силы берутся.
И Виктория неожиданно открылась не маме и не штатному психологу больницы, периодически навещавшему пациенток, а этой новой подруге. Рассказала и про звонок феи Динь-Динь, и про беременность, о которой по нелепому стечению обстоятельств муж, наверное, уже узнал, и узнал не от неё, про свекровь, прознавшую о Половцове и о "скрываемой" от мужа беременности, сложившую два и два и явившуюсяся навестить Вику с кучей претензий и пакетом мандаринов.
– Как это? Ничего не поняла! То есть Алекс – это не муж? И не… – Ольга замялась, подбирая подходящее случаю слово. Любовник, сказанное в глаза новой подруге, бледно-серой тенью лежащей на больничной койке, показалось грубоватым и превращало жизнь в пошлый анекдот, от словечка возлюбленный веяло пафосом. Ну, и как назвать мужчину, пытающегося окружить беременную женщину трогательной заботой?
– Он просто знакомый, – с нажимом произнесла Вика.
Ольга, услышав выданную Половцову характеристику, состроила смешную мордашку.
– Просто знакомый, который делает вид, что влюблён, – в ответ на пантомиму уточнила Вика.
– Переигрывает, – вынесла Оля свой вердикт.
– Считаешь? Да… Тоже думаю, что для первой юношеской влюблённости он староват.
– Ну, у некоторых это безумие каждый раз как в первый. Знаешь, есть у нас в администрации завода один экземпляр…
Вика почти не вслушивалась в ворох чужих сплетен, своей неразберихи хватало.
– Значит, это не Алексова маман приходила к тебе ругаться матом? – вернула Ольга собеседницу из внутреннего мира в реал.
– Нет, – улыбнулась Виктория, в интерпретации Ольги ситуация уже не казалась страшной и болезненной, она стала смешной.
– Тогда мне он нравится.
– Кто? – не сразу сообразила Вика.
– Твой Алекс.
– Бери, – легко согласилась Виктория.
– У меня муж и я его люблю, – отказалась от щедрого предложения Ольга.
Виктории хотелось ответить, что у неё тоже муж, но пришлось остановиться. Муж-то у неё есть, но этот конкретный муж есть не только у неё. Сколько их, таких как она и докопавшаяся до правды Дина? В каждом порту? До этого дня Вика ещё сомневалась, корила себя за недоверие, за страх перед откровенным разговором с тем, с кем прожила больше десяти лет. Сегодня Оксана Михайловна сначала испуганным молчанием в ответ на незатейливый вопрос, потом дикими обвинениями и неприкрытой злостью подтвердила все подозрения, теперь можно твёрдо и уверенно сказать: мужа у неё нет, всё, точка.
А Половцов есть. Непонятно пока, зачем он ей. Неизвестно, что будет дальше. Но Виктория решила, что зря она так разбрасывается. Любовь, даже и чужая, она, как ягода-земляника: если рассыплешь, то обратно как было не соберёшь, больше половины перемнёшь и растеряешь.
О новогодье
На Новый год новой Викиной подруге удалось отпроситься домой. Ольга, действительно, чувствовала себя прекрасно, считала родных, сдувающих с неё пылинки, перестраховщиками и не боялась ни токсикоза, ни осложнений, ни далёких пока родов.
Саму Вику врачи постельный режим просили не нарушать и праздничную ночь провести подальше от шумных компаний, фейерверков и даже детских хороводов. Она без возражений и сожалений осталась в больнице. В этом году душа праздника не просила, душа просила покоя. Но покой, как писал поэт, нам только снится. Викторию, задремавшую после обеда, разбудили гости. В больничную палату торжественно вошла Кристина. В руках дочь несла ёлку, обмотанную бечёвкой, живую, душистую, небольшую, росточком ровнёхонько с саму Кристину, что называется, метр с кепкой.
– Сегодня постоит, а завтра заберём, чтобы не ругались, – объяснила девочка.
Елизавета Павловна вошла следом за внучкой с коробкой новогодних игрушек, сообщила:
– Салаты и пельмени я вручила твоему Половцову, обещал привезти. А ёлку ему твоя дочь не доверила. Он, кстати, просил передать, что сегодня дежурит, но на полчасика заглянет обязательно.
«Вот как! И тут Алекс числится за мной, и даже наравне с Кристиной. Дочь моя и Половцов тоже мой», – удивилась Вика, но спорить не стала, возражать в такой ситуации – верный способ погореть. Все только ещё больше уверятся в том, чего и в помине нет.
– А нам разрешили с тобой посидеть до утра, но при условии, что мы не будем пить и дебоширить, – продолжала рассказывать о своих планах Викина мама. – До утра мы, конечно, не просидим, не те люди, а устанем – приляжем. Кровать есть, плед и подушка у нас свои, соседка твоя, думаю, до завтрашнего обеда не покажется.
Виктория была рада своим и благодарна врачу, позволившему нарушение режима. Она вроде бы и привыкла к палате и больничным строгостям, но остаться сегодня вечером одной, лежать и смотреть в потолок или экран… Новый год всё-таки.
Вечер по всем прогнозам должен был стать тихим и благообразным, но Кристина взялась самостоятельно устанавливать ёлку. Сборная металлическая крестовина в её руках превратилась в шаткую, люфтующую в каждом сочленении конструкцию, похожую на уменьшенную копию злобного пришельца из фильма ужасов.
– Вот видишь, бабулечка Лизочка, этот винт будет держаться за ёлкину ногу.
– Уж вижу, и бедную ёлкину ногу особенно, – горестно покивала головой бабулечка Лизочка, – как ты на деда своего похожа, тот тоже за всё хватался, чего не умел…
Елизавета Павловна, вспомнив покойного мужа, горестно махнула рукой. Девочка, шестым чувством угадав, что её вовсе не похвалили, засопела над своей поделкой и каким-то хитрым образом закрепила её на стволе дерева.
Когда ель рухнула в третий раз, пол был уже усеян обломками веток и хвоей. Кристина безнадёжно испортила своё нарядное платье пятнами смолы, но хозяйственных рук не опустила.
– Может быть, дождёмся мужчину? – осторожно спросила девочку самая старшая и опытная из присутствующих женщин.
– Это ты про маминого полицейского? – подозрительно сощурилась Кристина.
«И дочь туда же, – сделала выводы Виктория, наблюдавшая за происходящим с кровати, – надо же! Мамин полицейский».
– Это моя ёлка! Я сама! – гордо провозгласила Кристина Вебер.
Виктория узнала в маленькой феминистке себя.
Когда живёшь с тем, кто большую часть года в море (или, как теперь выяснилось, в параллельной семье, с которой ты не пересекаешься) приучаешься надеяться только на свои силы. И о какой борьбе за свои права можно говорить, когда самостоятельности у тебя так много, что и хотелось бы отдать часть, переложить на кого-нибудь заботы, а не на кого. Вбить гвоздь в стену, починить капающий кран – твои проблемы. Поход в кино – с подругами. В ресторане побываешь только на выпускном у подготовишек, с родителями, детьми и аниматором в костюме свинки Пепы. В салоне красоты появишься для того, чтобы сногсшибательно выглядеть на утреннике в детском саду. Полная независимость. Кристина тоже примеряла на себя такую жизнь, росла деловой и самостоятельной.
Елочку так и не поставили, облезлая и измученная, окончательно охромевшая, она слегла. Её нарядили в лежачем состоянии. Заглянувший на огонёк Алексей Половцов, поняв, чьих рук это дело, оценил креатив высоко, похвалил дизайнера. Кристина на него даже не посмотрела, включила игнор, вместе с планшетом прилегла на соседнюю кровать и, отвернувшись к стене, под взрослые негромкие разговоры о погоде незаметно заснула. Защитник правопорядка предупредил присутствующих, что будить детей в новогодний вечер – преступление. Спорить с ним никто не стал.
Далее Алексей на полном серьёзе рассказал, как накануне они выезжали на кражу и при попытке проникновения в частный жилой дом был задержан с поличным Дед Мороз. Сейчас идёт следствие, дедушка в КПЗ, поэтому попросил его, Половцова, разместить несколько коробок под ёлкой семейства Вебер. Подарки ровной шеренгой по одному легли рядом с ёлкой. Но загоститься Половцову не позволила работа. Прочитав очередную эсэмэску, он посетовал на то, что преступный мир не дремлет и ему не велит, пожелал Елизавете Павловне и Виктории Петровне здоровья и счастливого Нового года, себе пожелал спокойной ночи и счастья в личной жизни, лихо опрокинул в себя чашку остывшего чая, закусил конфеткой и ушёл.
В палате, как в той загадке, остались две мамы, две дочки, бабушка и внучка.
Дочка-внучка, накрытая пледом, сладко спала, а две мамы, немного подумав, распаковывать подарки решили утром вместе с Кристиной, потому что разворачивать хрустящую обёртку и открывать коробки гораздо интереснее рядом с ребёнком, который ещё умеет визжать от восторга и звонко хлопать в ладоши от радости. Дети способны заражать окружающих искренней верой в чудеса.
А пока Елизавета Павловна расправила льняную салфетку с собственноручно вышитыми в уголках веточками омелы и начала накрывать праздничный подоконник.
– Молодец, Алексей, всё доставил, – она извлекла из пакета контейнеры и судочки.
– На еду даже смотреть не могу, – пожаловалась Вика.
– Тогда бери пример с дочери: отвернись к стеночке, ладошку – под щёчку и спи. Я и одна президента послушаю, а потом рядом с Кристиной пристроюсь. Выспимся как следует.
Вика сделала так, как ей советовала мама, сосчитала до тысячи, но сон не шёл.
– Маам? – потревожила она Елизавету Павловну, смотревшую какой-то советский фильм по внучкиному планшету.
– Что, моя лапочка?
– Почему ты не ругаешь меня за этот глупый роман? На тебя не похоже.
– Ну, во-первых, я пока романа не вижу, ни глупого, ни умного.
Виктории, так и лежавшей лицом к стене, было слышно, как её мама улыбается.
– А во-вторых? – она решила идти до конца и выяснить отношение своей строгой мамы к происходящему.
– Во вторых, много всего, – Вика услышала горестный вздох. – Почему-то сегодня со мною не поздоровалась Оксана Михайловна, посмотрела холодными глазами. С чего бы?
Вика не стала ничего объяснять, её мама не стала настаивать на откровенности. Они пару минут помолчали, а потом Елизавета Павловна продолжила размышлять вслух:
– Если всё у вас с Вадимом гладко, никуда ты от него не денешься. А мужское внимание… Мужу полезно знать, что жена у него – красавица и держаться за неё надо крепко. А тут… Какой матери понравится: он мурыжит, ведёт время, второй ребёнок в проекте, а о том, чтобы оформить отношения, даже речи нет. А этот Алексей прямо говорит – женюсь.
– Кому он такое говорит? – вскинулась Вика, привстала с кровати, обернулась, с укором посмотрела на маму.
Но Елизавету Павловну отработанные воспитательные взгляды не сбили с настроя, она сама педстаж имела солидный и потому говорила твёрдо, гнула свою линию:
– Мне. В первый же день, как познакомились, так и сказал. Вроде как благословения попросил.
– Глупость какая, мама! У меня за спиной! Как ты можешь?!
– Ну как же за спиной, вот, рассказываю. И не бойся, без твоего согласия не выдам.
Елизавету Павловну, очевидно, забавляла ситуация, она шутила, а Виктория, не найдя нужных аргументов, растерялась:
– Так же нельзя. Так не бывает, – пролепетала она.
– А как бывает? Я же видела, какая ты была в тот день, когда мы тебя в больницу провожали. На тебе лица не было. Ни сил, ни надежды. А вечером, как появился твой Половцов, ожила, перестала в пустоту смотреть. Я и решила: человек он вроде бы неплохой, пусть попытает счастья.
– Это ты меня счастьем считаешь?
– Тебя. Ты как раз та жена, что дороже жемчугов, и только такой идиот, как Вадим, этого не ценит. А мальчик этот простоват, конечно…
– Мам, ну какой мальчик, к тридцати, наверное. И простые академий не заканчивают и карьеру в полиции не строят, – зачем-то бросилась на защиту «мальчика» Вика.
– И хорошо, что не так прост, как кажется, тебе с ним не скучно будет.
– С вами не соскучишься, – Виктория уже пожалела, что начала этот разговор, они с мамой никогда всерьёз не ссорились, но и сходились во мнениях тоже нечасто. Так и оставались каждая при своём. Обиднее всего бывало, когда мама оказывалась права.
Ночными новогодними разговорами, как это ни странно, Виктория нагуляла аппетит. Надо было пользоваться, пока организм разрешал. Вика села в кровати и попросила подать себе чего-нибудь эдакого.
Ох уж эти мамины новогодние пельмени. Лёгкой такую еду назвать нельзя, но как же вкусно. Получив в руки тарелку, Вика вспомнила дружные пельменные вечера. В их семье принято было пельмени и вареники лепить вручную, не используя формы, ускоряющие процесс. И никуда не денешься, такова семейная традиция – стоять локоть к локтю, смотреть, как проворно работают родные руки, и стараться не отставать. Мука лёгким облаком поднимается над столом, оседает на лицах, добавляет чуть сладковатый привкус добрым шуткам и сплетням. И каждая из стряпух лепит сообразно своим умениям и чувству прекрасного. Так тётушка Вики Маргарита Павловна создавала пельмени с толстым витым краем, крупные, продолговатые, похожие на лапти. Елизавета Павловна предпочитала нарезать тесто маленькими квадратами, заворачивая комочек фарша в "косыночку". И в этот раз тонкое тесто забавно топорщилось уголками, но ни один шовчик не разошёлся. Была у них и другая давняя традиция: начинить одну из пельмешек вместо фарша дроблёным орехом с мёдом, а вторую – горошинами чёрного перца. И что судьба преподнесёт за праздничным столом, того и следует ожидать в наступающем году. В этот раз сочная и нежная начинка ничуть не жгла нёбо: оберегая свою Викусю, Елизавета Павловна не положила специй, может быть, только в бульон была брошена горошина душистого перца. Вика ела и жмурилась от удовольствия.
– Чудесно. И надо же, до сих пор тёплые, – оценила она, подцепив на вилку пельмешку и отправив её в рот.
– Представляешь, в полиции есть кухня, – сообщила ей Елизавета Павловна.
– В смысле? – насторожилась Вика.
– Без всякого смысла, Викуся. Я отдала туда с полсотни пельменей, не голодать же им в новогоднюю ночь, и попросила Алексея, перед тем как ехать к нам, сварить и откинуть два десятка, а кастрюльку потеплее укутать. Он её в шапке-ушанке привёз. И она указала рукой на особенность сервировки, которую Виктория поначалу не заметила: эмалированая кастрюля с пельменями плотно стояла в перевёрнутой форменной шапке с кокардой.
