Текст книги "Книга предсказанных судеб"
Автор книги: Мария Очаковская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
16. Алик Поленов
Москва. Наши дни
В тот день никаких особенных дел у Алика Поленова не было, он просто сидел дома и с величайшим мастерством ничем не занимался. Он то брал газету и присаживался на диван, то включал телевизор, то курил, то зависал у холодильника, хотя его содержимое Алику и без того было известно: три яйца, кусок засохшего козьего сыра под стеклянным колпаком, увядший пучок кинзы и банка испанских каперсов, привезенных бывшей женой. Год назад Поленов с ней развелся, хотя правильнее было бы сказать, что это она с ним развелась.
– Александр (жена всегда называла его только по имени, ее раздражали «глупые детские прозвища»), наши отношения зашли в тупик, – сказала Ирина и съехала.
Спустя короткое время Поленов понял, что в тупик зашли и его отношения с начальством на работе. На этот раз он, действуя на опережение, сам написал заявление об уходе. И не пожалел.
Теперь, не обремененный ни женой, ни работой, он находился в состоянии непрерывного творческого поиска либо одного, либо другого. Предпочтения свои он, разумеется, отдавал работе как более перспективной и менее хлопотной задаче. Хотя тут не угадаешь, потому что женщины Алика Поленова любили, в известном смысле он был даже избалован их вниманием, а вот с работой дело обстояло иначе. В наше время хорошее базовое образование (Алик закончил исторический МГПИ и, надо отдать ему должное, закончил с блеском, на защиту его курсовых сбегались девчонки со всего потока) и большой опыт работы, увы, не гарантируют достойной должности. А учитывая, что трудоустройством Поленова всегда занималась его бывшая гиперактивная супруга, положение его было незавидным. Но временные трудности Алика не тяготили, он не унывал, а даже, наоборот, пребывал в отличном расположении духа и наслаждался свободой.
На очередном витке безмятежного фланирования по квартире Поленову позвонила Ольга Колесникова.
«На ловца и зверь бежит», – подумал он, потому что сам собирался ей звонить.
Они познакомились еще в институте, долгие годы их связывали теплые приятельские отношения. Если, конечно, не брать в расчет их непродолжительный роман, случившийся на втором курсе, легкий, безобидный и ни к чему не обязывающий. Кто кого бросил, они с Ольгой выяснять не стали, просто забыли об этом и остались друзьями.
Тем более что Алик давно заметил – Колесниковой нравятся мужики постарше, возрастные. После увлечения институтским преподом по фонетике Ольга влюбилась в бородатого мэнээса с кафедры перевода. Позже, на стажировке в Алжире, у нее случился роман с намертво женатым шефом. Несколько лет длились ее страдания: «Я не могу разбивать чужую семью». Ну а потом началась эта злосчастная аристократическая эпопея. «Голяк потомок отрасли старинной» оказался игроком и мотом. Ну, просто Кречинский какой-то, да еще на двенадцать лет старше. Поленов видел его два раза, и месье граф ему не понравился.
Вообще-то Ольгина «геронтофилия» частенько служила поводом для его шуток. К примеру, прогуливаясь с ней по бульвару, Алик мог неожиданно остановиться как вкопанный, дергая ее за руку:
– Стой! Смотри, Ольга, кто сидит! – говорил он.
– Где? Кто? – с интересом спрашивала она.
– Да вон там, видишь, на лавке, с белой бородой и слуховым аппаратом. Как он тебе?
– Иди в жопу! – отвечала она.
В качестве вероятных и наиболее перспективных женихов Алик частенько предлагал ей обратить внимание и на Владимира Зельдина, и на Сергея Петровича Капицу, не сбрасывать также со счетов академика Яблокова или уж по крайней мере Иосифа Кобзона.
Но если говорить серьезно, Алик Поленов переживал за Ольгу, потому что был очень-очень к ней привязан. «Как ни редко встречается настоящая любовь, настоящая дружба встречается еще реже…» – с грустью повторял он слова классика, в глубине души продолжая надеяться.
Он считал, что Ольга достойна лучшего и все мужики, которых она, повинуясь какому-то странному селективному чувству, себе выбирает, козлы и ее не стоят. По искреннему убеждению Поленова, Ольга являла собой образец самой настоящей славянской красоты. Яркие серые глаза, гладкая нежная кожа, волна густых пепельных волос, идеальная фигура, когда есть и грудь, и попа, но в то же время все изящное, тонкое, хрупкое, гибкое. А в дополнение ко всему вышеперечисленному чудесная обаятельная улыбка с легким прищуром глаз и трогательными ямочками на щеках.
Сегодня у образца славянской красоты голос был на редкость деловой:
– Поленов, ты чего делаешь?
– Я? Да вообще-то я… то есть у меня… – замялся он. – А что такое?
– Срочно приезжай ко мне!
– Почему такая срочность?
– Потому. Приезжай, жду. – Без объяснений она повесила трубку.
«Хорошенькое дело. А ведь даже не сказала куда, к тетке или на дачу», – недовольно подумал Алик, но на дисплее мобильного высветился телефон Нининой квартиры, и он поплелся одеваться.
Через полтора часа Поленов уже стучал в ее дверь – звонок, по обыкновению, не работал. Бросив на пороге короткое «привет», Ольга взяла его за руку и с загадочной улыбкой повела в комнату.
– Ты одна? А где тетя Нина? А где наш замечательный сын?
Алик послушно плелся за ней, заглянув по дороге на кухню, но там никого не было. Лишь по радио блеющий голос пел про вечную любовь.
– Слушай! Тут такое дело, хотя нет, потом… – Не ответив на его вопрос, Ольга подошла к шкафу, достала оттуда довольно объемный предмет и торжественно положила перед ним на стол. – Лучше сначала посмотри!
– Что это? – шепотом спросил Поленов, заинтригованный странным поведением подруги, и с удивлением уставился на нечто, завернутое в крафт-бумагу.
– А ты разверни! – уперев руки в бока, предложила она. – Только осторожно.
Поленов подчинился, но ворча и приговаривая:
– Зна-а-ем мы вас. Все б вам посмея-а-а-ться над товарищем. Вот я сейчас это открою, а оно с зубами! И ка-а-ак прыгнет на меня, как укусит. Все б вам дураком меня выставить. Нет чтобы прямо сказать, Поленов – ты полено… – Остановившись на полуслове, Алик застыл с открытым ртом, глядя на то, что показалось из-под нескольких слоев оберточной бумаги…
17. Кантарелла
Франция, Бургундия, графство Помар, 1499 г.
Рассказчица привстала и, подвинув к себе благоухающее попурри [46]46
Попурри – керамический сосуд с отверстиями для сухих ароматных трав.
[Закрыть]искусной работы, вдохнула аромат лаванды и розмарина.
– Как долго сухие соцветия способны хранить запахи лета… Тогда на перевале Рансево мы с Мишелем собирали горную лаванду, она немного отлична от той, что растет на равнине. Сразу после возвращения из паломничества батюшка дал свое согласие на наш брак с графом де Рабюсси, и мы обручились.
Однако вернемся к событиям того злосчастного дня, – продолжила графиня. – Итак, после хорошей выволочки, устроенной жене, его светлость вскочил на коня и спешно отбыл со свитой в Дижон. Визит его, по счастью, предполагал быть продолжительным. Мне же прежде всех дел надлежало скрыть следы супружеского внимания, прибегнув к помощи одной из моих камеристок, не знающей себе равных по части свинцовых примочек, меловых белил и румян. Вскоре с этим удалось справиться, и мы с детьми, проводив последних гостей, отправились на прогулку. Свежий воздух разбудил наш аппетит, и по возвращении я распорядилась, чтоб нам подали обед раньше обычного и в малых покоях, дабы избежать встречи с кузеном Анри, господином Вийоном или де Клержи. Возможно, то был пошуз из разных сортов рыбы, который так искусно приготовлял мэтр Мартен, а также сыр с медом и миндалем. После обеда няня увела детей в их комнаты. Я же решила, не откладывая, поделиться с фра Микеле своими наблюдениями о подозрительных сапогах господина Вийона и направилась в библиотеку. Там, по обыкновению, он находился все светлое время суток, уходя лишь на закате перед вечерней. Сидя за столом у раскрытого окна, он трудился над составлением Помарского часослова, ибо в замке не было отдельного скриптория, как в монастырях. Я, не раз наблюдавшая за его работой, искренне восхищалась его умением и талантом. Как искусно он использовал все эти мудреные инструменты – правильцы для графления строк, рожки с чернилами, самые разные перья, острый нож, чтоб их чинить, кисти, а также пемзу для шлифовки пергамента.
Возможно, вам стоит напомнить, что работу над драгоценным часословом начал еще ваш прадед, отец моего мужа. До его кончины прежние скрипторы, сменяя один другого, успели закончить лишь первую часть книги, содержащую псалмы, молитвы, песнопения и прочие тексты суточного богослужебного круга, и их работа заняла преизрядно времени. Потом за дело взялся мой муж и призвал в Помар нового скриптора, брата Микеле. Увидев однажды при дворе часослов, сделанный по заказу герцога Беррийского, супруг пожелал, чтоб во вторую часть его книги были включены тексты из медицинских, астрологических трактатов, а также семейные хроники. Точное жизнеписание семьи Помар де Рабюсси: все рождения и крестины, обручения и свадьбы, поединки и войны, болезни и похороны. Не забудьте и об иллюминациях, которые вы, листая ныне часослов, так любите рассматривать. Все выглядит просто, когда имеешь дело с законченной работой.
Встретив меня приветливой улыбкой, фра Микеле тотчас вернулся к событиям, случившимся накануне.
– Увы, предмет нашей беседы будет не из приятных, – сказал он и достал со шкапа неизвестный мне доселе «Трактат о ядах». – Этот ученый труд, миледи, содержит наиболее полный список всех ядовитых веществ, когда-либо созданных алхимиками. Я ознакомился с ним, и для меня многое прояснилось. Взгляните сюда. – Он раскрыл заложенную закладкой страницу. – Здесь под литерой «К» приведено название одного нового яда, характерным признаком действия которого являются мгновенно седеющие волосы…
– Кантарелла, – прочла я и немало удивилась. – По-итальянски это означает «заставляющая петь»? Однако какое странное название!
– Согласен с вами, – подтвердил монах. – Но это странное название тотчас пробудило мои воспоминания. Помните, миледи, я уже упоминал одного еврея-алхимика из Умбрии? Именно от него я впервые услыхал об этом поистине дьявольском изобретении. При мне он похвалялся, что такого яда никогда прежде не существовало. Ибо кантарелла способна убивать как мгновенно, так и через день, или месяц, или даже через год. Смотря по дозе. И когда несчастная жертва думает, что наслаждается кушаньями и вином, она на самом деле уже мертва. Хитрый алхимик не пожелал открыть мне состав яда. Но теперь, полагаясь на трактат, можно заключить, что основу его составляют внутренности черной свиньи, которые, извлекая из нее in vivo [47]47
При жизни ( фр.).
[Закрыть], оставляют гнить, а затем высушивают перегнившую массу.
– О! Пресвятая Богородица! – воскликнула я. – Какие мерзости способен творить человек!
– Это так, госпожа. Но все же для нас важно другое. Кантарелла, и название его служит тому подтверждением, – это яд, изготовленный в итальянских землях, где-то в Умбрии, возможно, в Тоскане или Генуе. Не оттуда ли прибыл и тот, кто привез его в замок, а затем подсыпал в кувшин с пассетом?
– Ах! Боже мой! – в страхе вскричала я, ибо вчера, слагая мадригалы в мою честь, господин Вийон обмолвился, как еще совсем недавно стоял на мосту Rialto в Венеции и пел гимн всем влюбленным.
И я не медля рассказала брату Микеле о сапогах, что были на поэте.
– Не обмолвился ли господин поэт, кто сделал ему такой подарок? – спросил монах.
Я покачала головой. Разговор наш продлился еще довольно времени, мы строили предположения, терялись в догадках. По какой причине или по чьему наущению странствующий поэт замыслил убийство моего мужа? В конце концов мы условились не сообщать о наших подозрениях никому, пока дело не прояснится, учитывая, что поэт Вийон – гость его светлости.
– Что ж, будем наблюдать и слушать, – согласилась я, признав правоту брата Микеле.
А он благоразумно сменил тему беседы:
– Нынче нарочный привез письмо из Брюгге. Мне надобно поторопиться и закончить работу к приезду иллюминаторов. Труд этих братьев-художников ценится весьма высоко, будет неразумно заставлять их ждать. Сорок пергаментов в часослове, как мы и условились, оставлены девственно чистыми и ждут, когда их покроют чудесные рисунки и узоры. Хорошо бы напомнить его светлости об этом – что он желал бы выбрать в качестве сюжетов?
– Сколько мне помнится, из тех сорока десять пергаментов граф предполагал оставить для жизнеописания следующего хозяина Помара, – с улыбкой ответила я. – Пока Роллан мал и удостоился всего одной записи, в которой вы так чудесно описали его крестины. Ваш слог выше всяких похвал.
– В таком случае мне следует торопиться, – сказал брат Микеле, – и я покорно прошу вернуть мне часослов, чтобы продолжить работу.
– Помилуйте, разве он не у вас? – удивилась я, так как твердо помнила, что после чтения книги распорядилась тотчас отнести ее обратно в библиотеку.
– Сожалею, мадам, но уже два дня я его не видел, – заверил меня монах.
И мы оба, немало озадаченные, принялись искать часослов, сначала в библиотеке, затем, призвав слуг, устроили дотошные поиски в моих покоях, после чего переместились в комнаты к детям, а заодно опросили всех, кто только мог его видеть.
Но, увы, драгоценной книги нигде не было – она загадочным образом исчезла…
18. Часослов
Москва. Наши дни
…Перед ним на столе лежала книга, вернее, даже in folio, потому как ни под один стандартный книжный размер она не подходила, примерно сантиметров пятьдесят в длину и тридцать в ширину.
Прошла секунда, две, три, а Поленов все молчал, не в силах ничего сказать, в немом благоговении склонившись над драгоценным манускриптом. Ольга тоже молчала. Из включенного на кухне радио донесся знакомый мотив песни:
– …три желанья, у меня есть три желанья, нету рыбки золотой!
– У Пугачевой, может быть, ее и нет… Но у тебя, Колесникова, золотая рыбка определенно имеется, – сдавленным голосом выдавил из себя Алик. – По-другому объяснить появление этого… предмета я лично не могу.
Он протянул руку, но тотчас ее отдернул, так и не решившись дотронуться до переплета книги. И какого переплета! Цельнокожаного, благородного цвета горького шоколада, с узорным тиснением. По центру передней крышки красовался замысловатый герб, изготовленный из золотой пластины, инкрустированной мелкими кабошонами бирюзы и жемчугом. Края крышки были снабжены ажурными медными зажимами и застежкой с замочком, так же дополненным перламутровой инкрустацией. На тоновом обрезе страниц и на тисненном золотом корешке, немного пострадавшем от жука-короеда, гербовый узор повторялся.
– У тебя перчатки есть? – тихо спросил Алик.
– Зачем? – удивилась Ольга.
– Затем, что так полагается!
– Какие изволите – замшевые или одноразовые медицинские?
– Тащи медицинские!
Сев на стул, Поленов натянул перчатки и, буквально задержав дыхание, раскрыл книгу. Ольга пристроилась рядом с ним.
– Господи! Да неужели такое возможно!!! Умоляю, Колесникова, откуда это у тебя?
– Я разве не сказала? Это мне Шарль на днях передал – наследство внука от бабушки.
– Вот это ба-а-бушка! – почтительно протянул Алик, как он и предполагал, книга оказалась рукописной.
На первой же странице из тончайшего пергамента, предваряемый изумительной по красоте буквицей, шел аккуратный текст, выполненный черными чернилами довольно крупным, ровным почерком. Текста было немного, искусный цветочный узор обрамлял его так, что на странице оставались большие поля – маргиналии, покрытые узорами, до того мелкими, что нужна была лупа, чтоб их рассмотреть, но в то же время на удивление четкими. И буквица, и маргинальные рисунки дополнялись зеленым, синим, красным и золотым цветом. От времени краски нисколько не выцвели и оставались по-прежнему яркими, сочными. Вообще, сохранность книги поражала. Лишь кое-где по старому пергаменту страниц, наползая на текст или узор, проступали светло-коричневые разводы.
– Ты только представь, Поленов, кто-то, листая между делом книгу лет эдак двести назад, пил кофе и запачкал страницу, – предположила Ольга, указывая на пятна.
– Куда без перчаток! – остановил ее Алик. – Это фосинги! Невежа! Временные пятна. И никакие не двести лет! Вещь значительно старше.
– Пусть будет старше, – послушно согласилась Ольга и, размышляя вслух, продолжила: – Текст-то действительно на старофранцузском… И если вспомнить, что говорил Реформатский о процессе формирования современного французского, то вполне вероятно, что книга пришла к нам из какого-нибудь XVI века. А ты сам-то как думаешь?
– Пока никак. Надо смотреть, может, что-то в тексте попадется, – уклончиво ответил Алик, медленно листая книгу. – И сделай одолжение, сядь, не отсвечивай.
На следующей, раскрытой им странице оказалась изумительная по красоте иллюстрация. Поленов, не совладав с чувствами, выкрикнул:
– Нет, Колесникова! Это же просто что-то невозможное!
Как маргинальные узоры и буквицы, иллюстрация имела абсолютно первозданный вид, нисколько не потускнела от времени. Казалось, художник только закончил свою работу и свежие краски еще не успели просохнуть. На иллюстрации изображалась сцена из сельской жизни. Сложная многофигурная композиция показывала весь труд крестьянина в мельчайших деталях: полевая страда, сбор урожая, косьба, обмолот. На ярко-желтом пшеничном поле в различных позах застыли фигурки людей: косари с косами, погонщики волов подле повозок, крестьянки, срезающие серпами созревшую ниву, рядом на зеленом лугу пастухи с овчарками, загоняющие отару овец в овчарню. И над всей этой сельской идиллией в сопровождении свиты – феодал, хозяин, господин, облаченный в какие-то невообразимо роскошные одежды. Он сидит верхом на коне и пристально наблюдает за работой своих крестьян.
– У меня просто нет слов! – с трудом выдавил из себя дипломированный историк.
– Да уж, впечатляет! – поддакнула Ольга. – Особенно иллюстрации, правда же? Их тут много.
– Колесникова, ты не поверишь! Я даже в Ленинке такого не видел, когда сидел в отделе ценных книг! «Апостол» Ивана Федорова в сравнении с этой роскошью просто подпольное издание газеты «Искра».
– Ну, ты скажешь! Даже обидно как-то…
– Между прочим, ни для кого не секрет, что книги Ивана Федорова были бедно оформлены, дай бог, в две краски. Хотя, конечно, сравнение неправомочное. У него станок, а тут вещь рукописная.
– А переплетец-то каков! А? – продолжила Ольга, чувствуя, что показала книгу правильному человеку. Ей нравилось наблюдать за его реакцией.
– Фантастика! Сразу видно – французская работа! – с тем же воодушевлением откликнулся Алик и стал объяснять, что французские переплеты в свое время считались лучшими в мире, а еще про иллюстрации, которые раньше назывались «иллюминации».
– Только представь, какова должна быть кисть, чтобы добиться такой точности! – Алик снова погрузился в созерцание.
Постояв рядом, Ольга нетерпеливо ткнула его в бок:
– Ну, ты чего затих?
– Слушай, вполне вероятно, что фолианту этому лет четыреста или даже больше, я смотрю тут… – Поленов оторвался от книги и выпрямился. – Постой, а что, собственно, нам скажет профессиональный переводчик? Ты хотя бы прочесть что-нибудь пробовала?
Ольга с виноватой улыбкой посмотрела на него и закусила губу.
– Пробовала! Как будто ты не в курсе, что старофранцузский отличается от современного. Прочесть, наверно, и можно, но сложно! – с досадой в голосе произнесла она.
– Тогда вперед!
– Хорошенькое дело – вперед. На это все-таки время нужно, – отозвалась Ольга. – Ну, ладно, давай найдем ту страницу, которую я уже пыталась переводить. Там еще на картинке всадники…
Она подошла к секретеру, взяла ручку, лист бумаги и какой-то старый учебник, видно, он лежал у нее наготове, потом села, подвинула к себе книгу и задумалась. Алик застыл рядом, переминаясь с ноги на ногу, и, чтобы поощрить переводчицу, погладил ее по голове.
– Да не стой ты над душой! Ты мне мешаешь! – вскинулась Ольга. – Чайник лучше пойди поставь.
Сложив губы скобочкой, Поленов неохотно удалился на кухню и загремел там посудой.
– А где же тетя Нина с Денисом? – донесся его голос.
– Я их на дачу вчера отвезла.
Минут через десять на пороге с подносом в руках появился Поленов и, не решаясь поставить его в опасной близости от книги, сервировал чай на журнальном столике. Ольга с насупленным лицом грызла ручку.
– Ну, чего? Не выходит каменный цветок? – в нетерпеливом предвкушении он склонился над подругой.
– Чего-то не ахти. – Ольга взяла листок с переводом и, отхлебнув чаю, принялась зачитывать то, что ей удалось перевести. Впрочем, судя по выражению ее лица, получилось довольно коряво – она то и дело путалась и сбивалась: – Значит, так: «На пятый день светлого праздника Рождества Христова, при большом скоплении людей, коих собралось более тридцати…» Среди них, как написано, были бароны и благородные рыцари, а также еще кто-то, но никак не разберу кто. – Она подняла вверх указательный палец. – «… в сопровождении высокородной жены Элинор и других жен».Словом, вся эта шатия-братия « воздала должное доброму бургундскому вину, какового имелась целая бочка». Прости, Поленов, я не поняла точно, по какому поводу они так кутили. После бургундского один из них, знамо дело, затрубил в рог. А потом, как написано, прозвучало троекратное: «Рано или поздно, да сбудется!» –громко продекламировала Ольга.
– А-а, понял, понял! Это, по-видимому, их боевой клич, – перебил ее Алик. – Тогда у каждого рыцаря имелся свой, и он провозглашал его в торжественные моменты.
– Ишь ты…
– Да, так. Я, например, знаю клич французских королей – «Монжуа Сен-Дени!». Он обращен к их небесному покровителю, святому Дионисию. Ну а дальше что?
– Дальше чья-то благородная жена толкнула речь, и все куда-то удалились… – закончила Ольга свой блистательный перевод и снова виновато улыбнулась. Ямочки на ее щеках показались и тотчас пропали.
– Понятно. Хау мач воч. МГИМО инглиш стади, – скептически резюмировал Алик.
– Вот свинья! Еще издевается! Сам бы попробовал, тут вместо обычного спеллинга какая-то мешанина из лишних букв… Мне же нужно время, чтоб вчитаться.
– Ладно, Олька, пошли перекурим это дело.
Потом они вышли на балкон. Было ветрено и прохладно. Вечерело. Внизу в темном дворе завыла собака.
– Короче, Колесникова, я все понял, – с серьезным видом продолжил Алик, – французская бабушка передала внучку настоящий средневековый часослов.
– Часо… что?
– Ча-со-слов. Слово Божье на каждый час. Были раньше такие книги, кстати, весьма популярные. Нечто среднее между церковным календарем и молитвословом. Вроде подсказки тем, кто не особенно разбирается в церковном богослужении. Там были извлечения из Евангелия, из книг пророков, возможно, что-то ветхозаветное…
– Какой ты, Поленов, умный.
– По крайней мере, мне по силам прочесть заголовок «Ave Maria», «Saint Nicolaus» хоть на старофранцузском, хоть на старовенгерском. Эх… – Алик уважительно зацокал языком, – эксклюзивная штука, такие делались только на заказ!
– Постой, но откуда в таком случае взялись благородные жены, хлещущие доброе бургундское?
– Насколько я понимаю, в часословы по желанию заказчика включались тексты вполне себе светского содержания. И с иллюстрациями то же самое. Что сеньор хотел, то и нарисовали.
– Вообще-то Шарль мне сказал, что это семейная хроника графов де Рабюсси.
– Ну а я тебе о чем? Графы забашляли, чтоб увековечить себя и всю свою многочисленную родню. В любом случае даже по тем временам это стоило бешеных денег. А про нынешнюю цену и говорить нечего.
– ???
– Рискну предположить, что ваше с Денисом финансовое положение теперь сильно поправится, – бодро заключил Поленов.
– Думаешь, действительно это дорого стоит?
– Дорого – понятие относительное. Для кого-то десять тысяч грина дорого, а для кого-то… Мой тебе совет, обязательно надо со специалистом проконсультироваться. У меня, кстати, есть один знакомый, я могу с ним связаться.
– Пока не стоит, – с сомнением протянула Ольга.
– Нет, кроме шуток! Тут большими деньгами пахнет. Правда, продать такую книгу будет о-о-очень даже непросто и небыстро. Это вам не ювелирка какая-то. Но есть специализированные аукционы, букинистические. Ты все-таки подумай, – продолжал развивать свою мысль Поленов.
– Звучит, конечно, заманчиво. Нина вон тоже всполошилась. Но, увы, не тот случай… – подумав, ответила Ольга.
– Что значит не тот? Тебе что, деньги не нужны?
– Дело в том, что книгу мне передали с условием – не продавать. Ни под каким видом, ни при каких обстоятельствах.
– Причина?
– Фолиант – семейная реликвия, как бы пафосно это ни звучало. Сорделе объяснил мне, что книга передавалась из поколения в поколение. Одному Богу известно, через какие коллизии она прошла и сколько высокородных графов, сидя без гроша в кармане, размышляли над тем же самым вопросом: продавать или не продавать. Как видишь, не продали. – Ольга вдруг посерьезнела.
– Мысли высокие, но непрактичные.
– Может, и так. Но я знаю одно. У моей свекрови имелись все мыслимые основания расстаться с этой книгой. Но она этого не сделала. Более того, скорей всего, берегла и прятала ее от идиота-сына. А уж как нужно было исхитриться, чтоб ее в диппочте через границу перевезти! Сорделе небось всех ветеранов Иностранного легиона на ноги поднял.
– Да, но ты же у нас мать, у тебя Денька, а у него астма, – попытался возразить Поленов.
– Именно потому что Денька! Понимаешь, Аньес отдала книгу не мне, а ему. Он ее наследник. Он – Помар де Рабюсси.
– Ах, вот как мы теперь заговорили! – театрально развел руками Алик. – И с каких это пор вы столь радикально изменили свое мнение?
– Понимаешь… – Ольга хотела что-то сказать, но раздумала и лишь махнула рукой.
В кармане Поленова ожил мобильный телефон. Взглянув на дисплей, Алик посерьезнел:
– По работе, – зажав трубку, объяснил он.
После короткого разговора Поленов ушел, а Ольга, вспомнив свой позор с переводом старофранцузского текста, схватила потрепанный учебник и, засучив рукава, придвинула к себе часослов. Поначалу непомерно длинные фразы, изобилующие деепричастными, причастными оборотами и незнакомой лексикой, казались ей полной абракадаброй. Но по прошествии некоторого времени текст поддался, и дело пошло. В той главе, как оказалось, речь шла об охоте.
« В назначенный час граф появился на крыльце, и все собравшиеся радостно его приветствовали: бароны, благородные рыцари и их жены – криками, стремянные и доезжачие [48]48
Псари.
[Закрыть] – фанфарами, прочая челядь – поклонами, собаки – лаем, а лошади – ржанием.
…подобно славному Роллану, сиятельный граф протрубил в рог, то была баллонская валторна, чудная своим звуком, разносящимся более чем на десять лье. «Рано или поздно, да сбудется», – трижды прокричали собравшиеся и подняли кубки доброго бургундского вина. Процессия, в которой собралось до тридцати человек, выехала со двора и устремилась в сторону Помарского леса.
Перевернув пергаментную страницу – она была тяжелой, гладкой и, казалось, таила в себе что-то удивительно загадочное и мистическое, – Ольга продолжила читать, все более и более увлекаясь.
«Не будучи склонен сам к охотничьему делу, ваш покорный слуга не был свидетелем того несчастья, что произошло нынче в лесных угодьях. Но даже знания, почерпнутые из рассказов знатных сеньоров, дают мне все основания заключить, что охота на дикого вепря весьма трудна и опасна и, может быть, сравнима лишь с охотой на медведя, каковых в наших краях осталось мало. Однако опасность и риск никогда не служили препятствием для умудренного в охотничьем деле графа де Рабюсси, отличающегося большой храбростью, силой и ловкостью, а также удачливостью, столь необходимой для каждого охотника. Удача, впрочем, в этот печальный для всех нас день изменила Господину. Итак, основываясь на правдивом рассказе барона Анри де Рабюсси, младшего брата нашего Господина, а также на рассказе сеньора де Клержи – оба неотлучно находились при графе, – можно заключить, что вначале ничто не предвещало беды и шло как и должно. Доезжачие объявили графу, что кабан обложен, охота подъехала к его лежке, ищейки подняли зверя, и дюжина гончих, спущенных со смычка, бросилась по следу. На сильном коне граф скакал во весь опор и опередил кавалькаду. Он то трубил в рог, то натравливал собак голосом. И еще одна запасная свора гончих была спущена со смычка.
Быть может, от того, что в тексте то и дело мелькали знакомые имена и названия, картины, нарисованные Ольгиным воображением, были невероятно четкими и живыми, будто все это она буквально видела своими собственными глазами. И маленькая гостиная Нининой квартиры превратилась в непроходимую лесную чащу. На какое-то мгновение Ольге даже показалось, что она слышит, как перекрикиваются между собой охотники, как глухо стучат по земле копыта и доносится лошадиное ржание. Впрочем, это вполне мог быть звук работающего старого холодильника…
«Гончие преследовали кабана до большой поляны. Там, у поваленного дуба, кабан развернулся мордой к гончим и стал в отстой. Известно, что загнанный дикий зверь отличается бесовской силой, непредсказуемостью и особо опасен. За короткое время под ударами его клыков уже пали десять лучших гончих. Вид хрипевшего вепря, ощетинившегося, с налитыми кровью глазами, должно быть, сильно испугал коня графа. Он стал ржать и вставать на дыбы. Когда подоспел барон Анри де Рабюсси и доезжачие, граф, великим умением державшийся в седле, предпочел спешиться. В этот роковой момент кабан сбросил с себя собак, рванулся с места и, чего уж совсем никто не ожидал, двинулся на графа. Как видение, мелькнула его гигантская окровавленная туша, в воздухе сверкнули острые клыки, одного удара которых было достаточно, чтобы распороть бедро Господина, тотчас навзничь грянувшего оземь…»
– О боже мой! – воскликнула Ольга и вздрогнула от неожиданности.
Чтение часослова вызвало у нее смешанные чувства: с одной стороны, благоговение и трепет от соприкосновения с текстами пятисотлетней давности, с другой – страх от осознания того, что все эти события произошли на самом деле, а их участники – далекие Денискины пращуры.
– Кто бы мог подумать! Вроде все так хорошо начиналось, бургундское пили, в рог трубили, и на тебе – кабан задрал. Непостижимо! Просто в голове не укладывается, как жили люди в Средние века. И чего, спрашивается, все они, как маньяки, на эту охоту рвались! И без нее, казалось бы, им несладко жилось – то война, то инквизиция, то оспа, то проказа, то чума. Никогда не знаешь, что ждет тебя завтра.
Мелодично звякнул мобильный – Поленов прислал сообщение: «Не будь дурой. Давай все-таки узнаем, чего стоит эта книженция».
Ольга дочитала последний абзац, в котором безвестный летописец горько оплакивал своего господина, утешаясь лишь тем, что «Господь милостью своей даровал быструю смерть графу Помар де Рабюсси».
