Текст книги "Забавы вокруг печки. Русские народные традиции в играх"

Автор книги: Марина Слепцова

И. МОРОЗОВ И. СЛЕПЦОВА
ЗАБАВЫ ВОКРУГ ПЕЧКИ

Русские народные традиции в играх

От авторов

Эта книжечка предназначена прежде всего для взрослых: в первую очередь, как пособие для преподавателей, ведущих с детьми занятия по программам «Народные праздники и игры», «Основы народной культуры», «Введение в народоведение» и подобным, а кроме того для всех, кто хотел бы дать своим детям представление о старинной русской культуре, культуре преимущественно деревенской, причудливо сочетающей в себе как более новое, византийско-христианское начало, так и предшествовавшее ему, уходящее в глубь веков язычество. Авторы сознательно стремились ко вполне определенному жанру: книга для чтения взрослых с детьми. Некоторые фрагменты книжки, по усмотрению взрослого, могут быть использованы при чтении детям от четырех до шести лет. Но основной корпус текстов рассчитан на школьников с 1 по 5 класс, причем предполагается, что большая часть текстов может быть прочитана вслух. Этим продиктовано особое внимание, которое авторы уделяют разговорному стилю, в том числе и фрагментам живой народной речи, а также диалектной лексике, своеобычным народным речениям и словцам, которые в очень емкой, образной манере передают нам многие существенные особенности традиционной русской культуры XIX века.

Книжка построена на подлинных фольклорных текстах, в основном северно-русских. В этих текстах сохранены не только их словесное, лексическое наполнение, но и некоторые существенные фонетические особенности, оказывающие важное влияние на интонационно-произносительную картину, звуковой образ текста. Помимо «оканья», то есть произнесения звука «о» в безударной позиции (коровушка), можно указать на мягкое «ц», в том числе на месте литературного «ч» (туця-туча), «ё», то есть «о» после мягкого согласного (будет-будет), «и» на месте ударного и безударного «е» (истъ-естъ, заривит-заревет). В некоторых текстах встречается также замена слабого неслогового «л» на «в», близкого к «у» (пришов-пришел, повно-полно) и чередование «ч/ц» в позициях, не совпадающих с привычными для нас (отчю-отцу). Среди морфологических и грамматических отличий от литературного языка, которые могут затруднить понимание, укажем на указательные местоимения «тот», «та», «то», выполняющие роль своеобразного «определенного артикля» при существительных (изба-ma, в избу-ту, на избах-тех), а также на возможность употребления кратких форм прилагательных там, где в литературном языке выступают полные формы (бела лебедушка-белая лебедушка).

Авторы помимо своих материалов использовали фрагменты из книг А.Н.Афанасьева, С.В.Максимова, П.В.Киреевского, И.В.Карнауховой, Н.А.Криничной.

Почему пляшут от печки?

В избе самое главное – печка. В ней и каша кипит, и хлебы пекутся-подрумяниваются, и тепло от нее, и поспать-подремать на ней можно. А кого хворь одолеет – нет лучше снадобья, чем в русской печи попариться. Да-да, прямо с веничком в печку влезть и как в бане попариться. Таких печек «баенных» теперь уж мало где можно увидеть! Не зря в старину говорили: «Печь – нам мать родная». Она и накормит, и обогреет, и хворобу прогонит, и спать положит. А коли встретится доброхот, который тебя словом приветливым обласкает, да горю твоему поможет, про такого скажут: «Ну, словно у печки погрелся, человек-то какой хороший!»

На печи стар и млад длинные зимние вечера коротают, сказками да прибаутками друг друга тешат. А как соберется в избу народ повеселиться, то им сверху на гостей любо-дорого поглядеть. Отсюда и наряды, и уборы хорошо видны, все пляски да игры можно повысмотреть: благо, что многие забавы молодежью у печки затеваются. Недаром говорят про начало всякого дела: «От печки плясать».

После мороза да нелегкой работушки всех на печку тянет как к весеннему солнышку. Вот почему, кто ни разу в деревне не бывал и настоящую русскую печку в глаза не видывал, никогда не поймет, почему в старину говаривали: «На печи – все красное лето!» А про жизнь безбедную да легкую: «Лежи, дескать, на печи, да ешь калачи», – все равно, как в раю, значит! Кому ж после этого на печи полежать да понежиться не захочется. «Хлебом меня не корми, только с печки не гони, – скажут. – Так бы весь век на печи и царствовал». Да только тут уж и до безделья и лени недалеко. Кто весь век на печке лежит, тому не много почету. «Эх, – говорят про него, – лень да отек!»

Да если загодя дров не навозить, не нарубить, то и от печки не велика радость: «У холодной печи не согреешься», «Печь без дров, что гора каменная». Про тех, кто об этом забывает, есть такая сказочка.

«Жили-были в одной деревне муж с женой – Лень да Отек. Вот зима пришла, а у них в избе холодно-холодно и исть нецего: один горшок каши. Лежат оба на пеци холодной и пець затопить сойти неохота, и до каши дойти мочи нет. Лень с краю лежит, ей легче, рукой до горшка дотянется, персты в кашу спустит, ухопит кусок да и съист. Полежит-полежит, снова ухопит и съист.

– Ешь, Отек, кашу, – мужу говорит.

– Еще чего, с места торкаться.

Отеку-то было и есть неохота, хоть в рот запихай, да не разжует, а разжует, так не проглотит.

День прошел, другой. Лень жива, а Отек еле дышит, отощал вовсе. На третий день пал мороз лютой. Вот Лень-то Отека в бок толкает:

– Отек, а Отек, поди дров наноси.

– Ой, лихо! – Отек говорит. – Совсем к печке примерз. Лежали-лежали, вовсе их приморозило. Отек жену в бок толкает:

– Лень, а Лень, иди дров наноси.

– Ой, батюшко, лихо! Дрова-то не рублены.

– А что лихо? Поди – вон бревно длинно у избы лежит, дак ты рамы-то выстави, да ево и запехай в избу-ту, комлем в пецьку. Комель-то подожги, пусть горит, а вершина пусть из окна торцит. Как станет догорать, будем ево в пець подпехивать.

Ну, ладно. Пошла Лень, окно выломала, бревно запихала в пецьку, один конец горит, а другой из окна торцит.

Вот пецька-то прогрелась, а на полу все одно холодно. Лень ногу с пецьки спустит, да и опять скорей на пець: лихо-то сходить, бревно подпихивать.

Вот бревно горело-горело, да и на пол упало, а там и изба занялась. Лень кричит:

– Вставай, Отек, горим!

– Лихо, матушка, вставать, ведь шапку надевать надо.

– Вставай, горим!

– Ой, нет, лихо вставать, азям [1]1
  Азям – старинная долгополая верхняя одежда


[Закрыть]натягивать.

Вот их огонь-то припек, Лень с пеци скоцила да из избы вон. А Отек-то так и сгорел на пеци. Вот и говорят: «Отека-то нет, сгорел, а Лень все по белу свету ходит».

У девочек к печке своя любовь, своя слабость. Залезут на печку стайкой, разложат там куколок, глиняную посудку, старые лапти да туески – и целыми днями играют с куклами. Иной раз и про обед забудут. Оно и понятно – эвона сколько дел надобно переделать. И избушку для кукол устроить, и постельку постелить, и стол да лавки соорудить, и приготовить, и постирать, и ребеночка накормить да спать уложить. А потом гостей принять да самим в гости сходить.

Иногда и свадьбу кукольную решат устроить. Тут уж дел да забот всем хватает. Кукол разных надо приготовить: жениха с невестой, да их батюшку с матушкой, да божатку  [2]2
  Божатка – крестная мать жениха или невесты


[Закрыть], да дружку, и гостей поболе, чтобы свадьба веселой вышла. Ничего не забудут, все, что на настоящей свадьбе видели, сделают.

На просватанье «сватья» придет, поклонится, скажет: «У вас товар, у нас купец есть». А как обо всем договорятся, по рукам бьют. На «пиру» всех «свадеблян» за стол усадят как положено: жениха с невестой рядушком, кругом них весь «прибор» – и божатко, и дружко, и батюшка с матушкой. Всех рассадят и начнут песни свадебные петь, молодых да гостей величать. Если где и собьются, то бабушка поправит, покажет, как надо. Так девочки потихоньку да помаленьку всему и выучатся.

Бабушка девочек не только песням научит, но и шить, вышивать, кружева вязать. Им ведь надо для невесты приданое приготовить и дары гостям. Да и кукол тоже бабушка покажет как шить, а потом уж девочки и сами себе начнут кукол мастерить. Быстрее всего бабушка так делает куколку: полоску холста скатает в трубочку – вот и туловище получилось, а две трубочки потоньше – ручки, клочок кудели тряпочкой обошьет – головка, на ней глаза нарисует, нос, рот. К головке волосы из кудели пришьет, в косу их заплетет. Ног такой куколке не нужно, все равно их из под сарафана не видать.

А если есть у бабушки немного свободного времени, она и лучше куколку сделает. Сошьет мешочек, набьет его куделью Верхнюю часть туго ниткой перетянет – это голова будет. Ручки пришьет, ножки тоже из палочек сделает. Личико куколке вышьет – брови дугой, нос, рот; вместо глаз маленькие пуговки. Сарафан куколке вышьет, платочек повяжет: «Эка красавица писана – всем куклам кукла!» Много разных куколок у девочек скопится – и взрослые девушки, и парняшки, и малые ребятки, и старые старушки.

Можно из соломы кукол делать: взять пучок, пополам его согнуть и перевязать вверху, чтобы вроде головы получилось, а снизу ровно солому обрезать. Поставишь такую куклу на стол, постукиваешь рядом ладонью, она и пляшет. Но девочки не любят таких соломенных «обдерих» – их ни нарядить, ни посадить нельзя. Ими только малышню забавляют.

Ну а уж больше всего любят девочки стряпать да куколок своих потчевать. Дело кухонное тонкое, не только пироги, но и кашу хорошую впопыхах да спустя рукава не приготовить, так что когда начнет бабушка у печки хлопотать, девочки уж тут как тут. Во все глаза глядят, не пропустить бы чего важного. Бабушка с молитвой тесто вечером поставит, перекрестит и всем строго-настрого накажет не шуметь да друг с дружкой не ссориться, а то хлеб будет квелый. А станет хлебы в печь сажать, тут уж все ребятки поглазеть собираются, как богатырь в печь забрался, про которого в загадке говорят, что «били его, колотили его, во все чины производили, да и за стол посадили».

Пока у бабушки хлебы пекутся, она с теми, кто помладше хоровод заведет. Поставит малышей в круг, сама хлопает в ладоши да подпевает, а малышня-«челядёшка» хоровод водит:

 
– Рататуиха коров пасла,
Загонйла в огород козла
А козелушка бодается,
Рататуиха ругается
Рассердилася, телегу продала,
На те деньги балалайку завела
Балалаечка поигрывает,
Рататуиха поплясывает.
 

Потом, чтобы робятенки «русского» сплясали, еще так запоет:

 
– На болоте две гагары да кулик,
На покосе две старухи да старик.
Накосили зарод сенца,
Так и песенка опять с конца.
 

И опять эту припевку-коротушку заведет. А челядёшки пляшут, стараются, коленца всякие выкидывают, которые во время игрища во взрослой пляске видели. Баба Павла им тоже разные коленца показывает, а то, глядишь, и сама в пляс пойдет.

Но больше всего челядёшки «заиньку» любят. Пока все в кругу «заиньку» не представят, игру не кончат:

 
– Заинька, погуляй, серенький, погуляй!
Вот так, вот так погуляй,
Вот так эдак погуляй!
 
 
– Заинька, топни ножкой, серенький, топни ножкой!
Вот так, вот так топни ножкой
Вот так эдак топни ножкой!
 
 
– Заинька, поскочи, серенький, поскочи!
Вот так, вот так поскочи,
Вот так эдак поскочи!
 
 
– Заинька, сорви цвет, серенький, сорви цвет!
Вот так, вот так сорви цвет,
Вот так эдак сорви цвет!
 
 
– Заинька, свей венок, серенький, свей венок!
Вот так, вот так свей венок,
Вот так эдак свей венок!
 
 
– Заинька, надевай, серенький, надевай!
Вот так, вот так надевай,
Вот так эдак надевай!
 

Кто «заинькой» в кругу ходит, все покажет – и ножкой топнет, и поскачет, а как споют «надевай», так он подойдет к кому-нибудь и сделает вид, что ему венок на голову надевает, в круг его выведет, а сам на его место станет.

Тем временем у бабушки хлебы поспеют, пора их из печи вынимать. Усадит она малышей подальше, чтобы не обожглись. Тем, кто в печку заглянуть норовит, пригрозит: «Не лизь, а то Вова укусит – вишь языком-то грозится!» Потом заслонку отодвинет и начнет вытаскивать хлебы один за другим – весь стол заставит. Под конец самый маленький хлебец из остатков теста вытащит – «оскрёбышек». Он у нее в уголок завалился. Все малыши «оскрёбышек» ждут не дождутся, просят наперебой: «Бабушка, бабушка, дай оскрёбушек!» Бабушка никого не обидит – всем даст по кусочку. Ребятенки едят, обжигаются, бабушку нахваливают.

Не успеют ребятушки свои кусочки дожевать, глядь, а к ним через порог гость с поклоном: «Хлеб да соль, крещёны», – говорит. «Хлеба исть, – ему бабушка в ответ, – поди-ко ты пожалуй, садись да хвастай». Ступил гость на середину, полушубок у него весь снегом облеплен, борода да брови заиндевели, даже на ресницах и то снежинки. Увидели такое чудище малые ребятушки, и ну от страха ревмя реветь. Даже оскрёбышки свои из рук повыронили. А гость шапку снял, к иконам лицом оборотился, перекрестился да поклон отвесил. Потом кусочки те с пола поднял, да и говорит: «Грешно, ребятушки, Божий дар на пол ронять. Надо нам теперь у хлебушка грех-то свой замолить». Поцеловал те ос-крёбушки, да перекрестил и опять ребятушкам роздал. «Ешьте, да на пол не ронйте, мышей не кормите».

Хлебушко и впрямь в каждом доме глава. Он на столе всегда стоит. А у кого на столе хлеба нет, тот последний на свете человек. Гость шубу-то снял, за стол уселся, да у детушек спрашивает: «Ну вкусный ваш хлебушко?» Ребятишки головами кивают, соглашаются – вкусный, дескать. «А знаете, как люди говорят: хлеб-то мы едим собачий да кошачий. Да. Вот было в стародавние времена, когда только Бог людей сотворил да на землю пустил, дал он им хлеба с колосьями до самого корня. Как пойдут жать, так что ни горсть, то сноп, а в три снопа – уж и копна готова. Было у людей хлеба полны закрома и не знали тогда по всей земле ни нищих, ни голодных. Да таков уж человек, что ничем ему не угодишь. Как пойдут бабы жать, и ну на свою долю жаловаться: больно, дескать, колосья большие и рукой-то взять не за что, все руки, мол, искололи, да все плечи иструдили, слишком уж тяжелы колосья-те. Вот одна баба жала-жала, да ость в палец загнала, разлютовалась да раскричалась: «Чтоб тебя нецистой побрав! Собацье симя, кошацья еда!»

Услыхал Господь Бог хулу такую, разгневался. «Ну, – говорит, – коли вам этот колос велик, оставлю я в нем по три зернышка». Как сказал, так и сделал. И пошел тут на земле мор и голод. Опустели деревни да села, стали поля сорною травой порастать. Как ни просили люди, как ни молили Господа Бога то прегрешенье им простить, не было им прощенья. И совсем уж было людям конец пришел, да взмолились тут собака с кошкой, стали выть да мяучить, стали Бога умолять хоть на их долю хлеба оставить. Пожалел их Господь Бог, да и сбросил вниз колосок. От него новые хлеба и возросли. Вот так-то с тех пор мы и едим кошачью да собачью долю».

О том, кто в доме живет, да на глаза не показывается

За печкой, в голбце [3]3
  Голбец – здесь подполье в избе


[Закрыть]«суседко» живет. Он в доме главный хозяин; когда в новый дом переселяются, его тоже с собой зовут: «Суседушко-доброходушко, иди к нам жить, добро копить!» Если суседке в доме понравится, у хозяев и скотинка хорошо вестись будет, и добро-богатство не будет переводиться.

Самого суседку мало кто видел, да немало про него всякого сказывают. Сам он маленький, мохнатый, весь шерстью оброс, а на голове у него, дескать, горшок наброшен. Коли выпадет счастье и суседко тебе на глаза покажется, батожком его колони, из него денежки-то и посыплются. Ну да никому того чуда видеть не приходилось

Когда в доме мир да лад, суседушка тоже этому радуется. Правду сказать, он частенько и без того позабавиться любит. Только все спать улягутся, он на поставец-то скакнет и ну посудой брякать, да по углам шебуршать. Иной раз никому до утра спать не даст. А то так расшалится, что горшки на пол побросает да по черепкам плясать-скакать начнет, на гребне играет да песни поет Услышат хозяева такое веселье: «Ну, – говорят, – домохазушка пляшет, значит свадьбу скоро будем ладить».

Бывает, что ночью ляжет он к кому-то на грудь и гладит его своей лапой мохнатой да мяконькой, это к добру да к бо-гачеству, значит. А не погладит, спрашивают: «К добру ли к худу?» Коли к добру, так промолчит, а нет – так: «К ху-у-ду», – шепчет. Кого невзлюбит суседушка, тех щекочет да щиплет, на пол с полатей или с печки сталкивает, покоя не дает.

Как только бабушка выйдет куда на часок и челядь одна в доме останется, про суседку уж непременно кто-нибудь вспомнит: «Давайте-ко суседку вызывать!» Всем хоть и боязно, а посмотреть на суседку-то хочется. Посыплют пеплом дорожку от голбца к двери избы, окна завесят материнскими юбками да сарафанами, так, что станет в избе как среди ночи темным-темно, хоть глаз выколи. Сами рассядутся по лавкам, друг к дружке прижмутся и дух затаят. Потом начнут зазывать: «Суседушко-батюшко, выйди на Русь!» Ждут-пождут, ничего не видать. Тогда, кто посмелее, скажет: «Суседушко-батюшко, вынь огонек!» Скажет – и затаится. Тут уж совсем боязно станет. Все на печку глядят, ждут, когда суседко огонек покажет. Долго молча сидят, не шелохнутся, пока кому-либо глаза суседкины не покажутся. Он с лавки соскочит и ну кричать «Вон, вон, огоньки!» Челядёшки все в крик да кубарем из избы прочь! Самый маленький Николка на пороге запнулся и ну караул кричать. Назад глянул – а из-под печки что-то страшное черным шаром к нему катится. Жуть да и только! Через порог переполз, с крыльца скатился, на солнышко выбрался, смотрит, а все друзья-товарищи на него глядя хохочут, скачут, да дразнилку обидную кричат:

 
– Николай, сиколай,
Сиди дома, не гуляй,
В балалаечку играй,
На сарай полезай!
Там кошку дерут,
Тебе лапку дадут!
 

Оглянулся еще раз, и сам давай хохотать: на порожке кошка Белогрудка, ребячья любимица, лапкой мордочку моет. Вот суседка, так суседка!

Ну да правда, рассказывал ребятушкам дедушка Власий, что кошки да собаки у домового в любимчиках ходят. Он и сам порой может котом обернуться, да как начнет по подполью шастать – все мышки-ворушки со страху по углам позабьются! Да и хозяюшке тоже забота – только успевай кринки с молоком от озорства такого подале прятать, а то, глядишь, к утру одни одонки останутся.

В дедушке Власии все малые ребятушки – Степа, Митя, Аннушка, Катя, Мишутка, Николка да Ванюша души не чают. И есть за что. Дедушка Власий – на все руки мастер. Как он сам любит приговаривать: «И швец, и жнец, и на дуде игрец!» Старенький дедушка, сухонький, да и ростом невелик, а как возьмет в руки косу – и молодой за ним не угонится. В других делах он тоже мастак. Ребятки к нему вечно пристают: то колясочку-коняшку на колесиках просят смастерить, то фурчалку, то мячик берестяной для игры сплести, то куколку из дерева вырезать, да не простую, а чтобы ручки и ножки у нее двигались; дернешь за веревочку, она и начнет выплясывать, ногами да руками коленца выделывать. Тятя иной раз увидит, как деда Влас ребят забавляет, и станет его урезонивать: «Что ты, батюшко, сарыни этой потакаешь? Нёчё захребетников этих баловать!» А дедушка улыбнется, да: «Не дело говоришь! Сказывают: стар хочет спать, а молодой играть. Не весь век скучать, пускай потешатся!» Вот челядёшки целыми днями около деда и крутятся, а он их и потешит, и на ум наставит.

Любят ребятушки, когда дедушка Влас разные истории рассказывает, он их знает видимо-невидимо, весь день не ешь, не пей, только его слушай. Что ему на глаза ни попадется, про то у него уж и сказ готов. «Хотите, – спрашивает, – про Кота Котонаевиця расскажу, почему у него в ноци глаза светятся? Вот, говорят, есть така гадюцька махонька да серенька. Медянкой зовут. Наше счастье, сказывают, что у той медянки глаз нет, а то бы кажный Божий день сорок матерей плакало бы, у которых медянки-те дитяток до смерти искусали». – «Куда ж у ней глаза-то подевались?» – «Да вот мне еще мой дед рассказывал, что в давние-те годы у кота-то глаз не было, он все в избе-то жил, под пецькой сидел, на улицу гулять не хаживал: сидит себе в тепле, посиживает да помыркивает, мышей за хвост поимывает.

А у медянки глаза-те здоровущие были, ровно уголья каленые, и днем, и в ноци огнем горят. Как глянет на доброго человека, так того и оторопь возьмет, с места ему не стронуться и языком не шевельнуть. Много народу змея-та погубила, много дворов да деревень разорила.

Вот случилось медянке на великий праздник (на Илью что ли?) в одну деревню заползти. Народ в ту пору на лугу за деревней собрался, там пирование да гуляние было. Заглянула змея-та по домам – никого нету, все на праздник ушли. «Ну, – думает, – влезу-ко под пецьку да там посижу, хозяев подожду». Под пецьку шорнула, глядь – а там кот сидит, песни поет, мышей пасет. Стала медянка на него свои глазища-те таращить; а Коту Котонаевицю все нипочем – знай себе мыркает да хвостом шевелит, да лапой водит. Удивилась тут медянка: «Это что за зверь такой, взору моего не боится? Видно, силища в нем богатырская!» Вот и начала она к коту подлещиваться: «Челом, – говорит, – бью, здорово, чудище подпецьное, как тебя звать-величать не знаю, не ведаю. Забрела я в твой дом в гости, хотела под пецькой полежать, людей подождать, пока они с празд-ницька не воротятся». – «А что за нужда тебе до людей-то?» – «Да больно уж много их на свете развелось, совсем от них покоя не стало. Вот и задумала я род-то людской поповывести: как встречу человека, глазом на него зыркну, так он и обомрет, тут-то я его жалом и дойму».

Услыхал такие речи Котонайко, жалко ему хозяев своих стало. «Как бы, – думает, – мне змеищу-ту обхитрить?» Покумекал маленько, да и говорит: «Ну коли путь такой дальний держишь, негоже мне тебе отказывать: полежи да отдохни тут маленько, сил поднакопи. Токо дай-ко мне часок-другой глаз твоих поносить: хочу я на праздницек сбегать – на людей посмотреть, да себя показать; совсем я истомился под пецькой-то сидюци, серых мышей пасуци, тараканов гоняюци, света белого не видюци». Жалко было медянке с глазами-то расставаться – ну да что делать! «Ладно, – говорит, – дам я тебе глаза поносить. Токо ты допоздна-то не загуливайся, чтобы как люди-те с празд-ницька придут, мне с ними поскорей разделаться!» Схватил тут Котонай медянкины глаза – и был таков! По деревне бежит, глазом поведет – все вокруг обмирает, все встречные-поперечные от Кота Котонаевиця разбегивают-ся, все зверя диковинного приужахиваются.

Добежал Котонай до гульбища: тут красны девки да добры молодцы прогуливаются, малы детушки пошаливают, а мужики да бабы мясо варят, на столы ставят, к пиру готовятся. Учуял Котонайко мясной дух, да как скакнет к огню, где котлы-то стоят, бычьи хвосты да уши кипят. Искры от костра-то полетели, да в глаза-те ему и попали. Тут Котонай света белого не взвидел, слезами горючими залился: «Всю-то жизнь свою я под пецькой просидел, никого не видывал, ничего не слыхивал. Токо глазки-те мне Бог сподобил на праздницек посмотреть, на красных девушек полюбоваться, как огнем-то мне их и повыжгло!»

Стали тут девушки Кота Котонаевиця утешивать да поглаживать, стали глазки ему водой ключевой промывать, стал Котонай щуриться, стал оглядываться. Видеть-то все видит, да только силу глаза его потеряли, все колдовство огонь-то из них выжег. А глаза у него и до сей поры по ночам светятся; а как увидит Котонайко огонь или солнце, так глаза-те щурит – боится, что опять в них искры попадут».

«А как же, дедушко, змея-то?» – «Медянка-то? Сидела она под пецькой, сидела, Кота Котонаевиця дожидалася. Да смекнула, видно, потом, что обманул он ее, ни с чем оставил. Шмыгнула в подпол, да и была такова. Так теперь в лесах да в болотах малых робяток поджидает, чтобы их жалить, когда они в лес по грибы да по ягоды пойдут. А Котонай как медянку увидит, так и норовит ее загрызть, за добрых людей, за загублены души христианские отомстить».