Текст книги "Ловушка для папы"

Автор книги: Марина Семенова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Я итак у тебя есть, – прошептала я.

– Что-то же ты оставила себе?

– А ты хочешь все? – засмеялась я, хитро щурясь.

– Без остатка, – ответил Михаил, почему-то очень серьезно.

– Это опасно, – подытожила я, тоже посерьезнев.

– Для кого: для тебя или для меня?

– Для нас. Это как растворимый кофе – выпил и забыл. И чашка совсем пустая, – очень грустно объяснила я.

– А как нужно?

– Нужно чтобы оставалась кофейная гуща.

– Зачем?

– Чтобы можно было гадать, – со знанием дела объяснила я.

– На кофейной гуще?

– Угу.

– Значит, ты не любишь когда всё ясно и понятно?

– Мне не нравится быть пустой, – ответила я, словно призналась в чем-то сокровенном.

– Как чашка из-под растворимого кофе? – переспросил Миша, не совсем понимая о чем это я говорю.

Я не стала уточнять. Просто поняла, что нащупала в Мише его предел. Дальше двигаться было бессмысленно.

Мама встретила меня непривычно радостно. Засуетилась, громко хлопая крышками кастрюль. А когда наклонилась, чтобы поставить на стол тарелку с супом, я вдруг поняла причину её странного возбуждения.

– Ты выпила? – спросила я, беря хлеба.

– Да, немного… – смутилась мама. – С Лидой… Что? Сильно от меня пахнет?

– Нет, не сильно, – ответила я, пытаясь припомнить, кто такая Лида.

Мама присела на краешек стула и, глядя куда-то пустыми глазами, сказала:

– Не могу я одна в этой тишине. Как в гробу…, – и уткнулась лицом в полотенце, которое держала в руках.

– Прости…

– За что?!!

– За то, что редко бываю дома.

– Ну, что ты! Что ты… У тебя учеба, работа, любовь… Я понимаю…

– Любовь ли…

– Ты поссорилась с Мишей? – встревожилась мама.

– С ним трудно поссориться. Практически, невозможно, – ответила я как-то обреченно.

– Разве это плохо?

Мама поежилась, обняв себя за плечи. Я поднялась из-за стола, подошла к ней, села в ногах, уткнувшись головой в колени. Мама перебирала мои волосы и я чувствовала, как напряжено её тело.

– А ты знаешь, мам, он вернется, – сказала я поднимаясь и усаживаясь рядом, понимая, что только ЭТО может её сейчас успокоить. И увидев в материнских глазах ответный блеск, убедилась, что всё делает правильно. – Отец обязательно вернется! Не сможет он без тебя!

– Без нас! – радостно поправила меня мама.

– Без нас.

Рабочий день начался со скандала. Секретарь Оксана закатила истерику сисадмину Борису, который в пятницу допоздна возился с её компьютером, после чего из него исчез какой-то очень важный документ. Она истошно кричала, срываясь на визг, а Борис только опускал глаза и все больше багровея.

Первой не выдержала бухгалтер Тамара. Она поднялась со своего места и, налив в чашку воды, участливо спросила, вставившись в паузу:

– Оксана, может, вам валерианочки накатить? Глядишь, и попустит!

– Что попустит? Какой валерианочки? Совсем охамели! Мне нужен мой документ, а не ваши идиотские советы с валерианкой! – рявкнула она в сторону Тамары.

– Не такие уж и идиотские, – возразила улыбчивая Тома. – Документ всегда можно восстановить, а вот нервные клетки, увы…

– Пусть мои нервные клетки вас не беспокоят! – огрызнулась Оксана, метнув на сотрудницу испепеляющий взгляд.

– Да я, собственно, за свои клетки переживаю. Они у меня таких децибелов не выдерживают, – проурчала невозмутимая Тамара, не отрывая взгляда от компьютера.

– Не лезь, – тихо прошипела переводчица Галя, пнув её под столом ногой. Но было поздно.

– Это мы еще выясним, кто из нас «децибел»! – захлебнулась новой волной крика Оксана и пулей вылетела из кабинета.

– Всё. Побежала жаловаться… Я же тебя просила, – укоризненно покачала головой Галина.

– Плевать, – продолжала хорохорится Тамара, заметно нервничая.

– Зря вы, Тамара, вмешались, – грустно отозвался Борис. – Ей, ведь, самое главное не возражать. Покричит-покричит, подустанет и успокоиться. – А мне к женским истерикам не привыкать. У меня на это дело давно иммунитет выработался.

– А у меня не выработался. Я, вообще, не выношу когда на меня кричат! – отозвалась Тамара и вынув из сумки пачку сигарет, вышла в коридор.

– А что, собственно, случилось? – поинтересовалась я, не понимая из-за чего все так нервничают. – Вы думаете Р. Г. будет участвовать в наших разборках?

– Еще как будет! – ответила Галя. – Его хлебом не корми, дай поиграться в пи-си-холога. – Слушайте, конфетки ни у кого не найдется? Я когда психую, всегда сладкого хочу.

Я молча выложила на стол две «Ромашки».

– Супер! Мои любимые! – зажмурилась от удовольствия Галя, разворачивая фантик.

В это время дверь с шумом распахнулась и на пороге появилась заплаканная, но торжествующая Оксана:

– Тамара! Роман Григорьевич просит вас зайти к нему в кабинет.

Томка нервно хохотнула и, поправив прическу, отправилась «на ковер».

У меня на столе зазвонил телефон. Это был Миша. Мы договорились о встрече и это заметно улучшило моё настроение.

Я самым тщательным образом собиралась на день рождения Мишки. Меня всегда мало беспокоило мнение окружающих, но каждый раз оказываясь в доме его родителей, я вдруг превращалась в школьницу. Причем не просто в школьницу, а в заядлую отличницу, переживающую за свою оценка. Отчего возникало во мне это забытое ощущение перепуганной насмерть первоклассницы с огромными бантами и неподъемным портфелем, я не знала. Но каждый раз переступая порог этого дома, я жутко напрягалась. Я очень надеялась, что со временем это пройдет. А еще знала – ничто и никогда не заставит меня жить в этом милом доме.

Я в сотый раз глянула на себя в зеркало и поняла, что в таком наряде непременно должна понравится Лаврентию Петровичу. На мне было целомудренное зеленое платье, застегнутое наглухо, и неброская шелковая косынка в бежево-коричневых тонах, кокетливо сколотая на плече маленькой брошью. На этот раз я решила не убирать волосы, а зачесала их назад, слегка брызнув на них лаком. Чуть обозначила косметикой глаза и оживила губы помадой приглушенных тонов. Интуиция мне подсказывала, что это именно то, что и нужно Мишиному отцу. И не ошиблась…

Встретили меня очень шумно. Долго подбирали тапочки, которые никак не подходили по размеру, сопровождали всей семьей в ванную, где наперебой советовали, каким мылом лучше вымыть руки и вытереться правильным полотенцем. То есть тем, которое было приготовлено специально для меня. И снова весь вечер меня кормили, опекали, ублажали, развлекали разговорами и советами. До тошноты.

Выйдя из гостей я вновь почувствовала невероятную усталость. Словно меня опустошили разом до самого дна. Миша спускался по лестнице, держа меня за руку. На мою попытку высвободиться, он ещё крепче сжал мою ладонь. Я почувствовала себя в жестком, металлическом капкане.

– Отпусти меня, – вдруг казала я тихо, но так твердо, но Миша мгновенно разжал ладонь.

– Давай отложим свадьбу.

– Зачем? – Мишкины брови медленно поползли вверх. Он остановился.

– Мне кажется мы торопимся.

– Нет, это невозможно, – сказал он неожиданно твердым голосом.

– Почему?

– Поздно, – выдохнул он и отвернулся.

– Но, почему? – снова спросила я.

– Потому что я уже сказал отцу, что мы поженимся.

– Это что – единственная причина? – отстранилась я, чувствуя как стремительно растет моё чувство неприязни.

– Нет, но главная, – ответил Михаил, не понимая что же меня так разозлило.

– Я думала ты делаешь мне предложение, потому что любишь! – воскликнула я, пытаясь открыть тяжелую дверь подъезда…

– И поэтому тоже, – спокойно сказал он, выпуская меня на улицу и выходя следом. – Но, понимаешь, я уже сказал отцу, что мы поженимся.

– И что?!

– И он очень обрадовался, потому что ты ему понравилась. А теперь…

– Что теперь? – искренне не понимала я.

– Теперь, мне не хотелось бы из-за каких-то твоих глупых капризов огорчать папу.

– Миш, а не слишком ли много… твоего папы?

– Тебе придется к этому привыкнуть.

Я впервые видела его таким. Непроницаемым.

– Даже так? – спросила я, еле сдерживаясь.

– Папа всегда был и останется главным человеком в моей жизни.

– Главней меня?

Миша не ответил. Я медленно повернулась и зашагала прочь, ускоряя шаг. Миша не стал меня догонять, понимая, что я ухожу навсегда.

Я тихо зашла в дом, с облегчением сбросила ненавистные каблуки, выползла из тугого платья, стянула чулки, словно освободила себя от всех мыслей и сомнений. А еще от Миши. Впервые за последний месяц мне дышалось удивительно легко и спокойно. Я накинула халат и отправилась в ванную.

В дверь робко позвонили. «Кого еще принесло так поздно?» – недовольно подумала я и шагнула к двери. Резко распахнула её и застыла ошарашенная. На пороге квартиры стоял МОЙ ОТЕЦ. Мрачный, небритый.

«Пустишь, доча?» – только и мог сказать он, пряча глаза.

Я кинулась к нему и повисла на шее, завопив истошно: «Мама! Мамуля! Просыпайся! Наш папка вернулся!» Потом метнулась в ванную, включила воду. Принесла отцу полотенце и чистое белье.

Мама стояла на пороге своей комнаты заспанная, ошеломленная, враз помолодевшая.

Когда за отцом закрылась дверь ванной комнаты, она ушла на кухню и, сев у окна, впервые тихо заплакала. Я подошла к ней, тронула за плечо. Она повернула ко мне мокрое от слез лицо и улыбнулась:

– Наверное, он должен был это сделать, чтобы я поняла, что он для меня значит… Теперь всё будет по-другому… Всё будет по-другому… Я знаю…

Она говорила правду. Долгим и мучительным было возвращение отца в семью. Он был с нами и далеко от нас. Виноватый, подавленный и очень несчастный. Но мама терпеливо, маленькими шажками шла от него к нему. Ни упрека. Ни раздражения. Только тепло.

Как-то вечером у подъезда меня окликнул знакомый голос. Из распахнутой иномарки показались акриловые ножки, а за ними следом их обворожительная хозяйка. Я напряглась.

– Ну что, подруга, всё устаканилось? Хэппи-энд, так сказать? – спросила Лариска на привычном лексиконе, слегка поеживаясь от вечерней прохлады.

– ПОДРУГА?!! Да что ТЫ можешь знать о дружбе! Впрочем, как и о любви! – возмутилась я.

– Да, уж кое-что знаю. И, думаю, побольше тебя, – ответила она на мой выпад очень миролюбиво. – Ладно, не кипятись…

Лариса достала из сумочки сигареты, прикурила и, глубоко затянувшись, долго смотрела на тлеющий огонек. Я стояла рядом, вглядывалась в её влажные печальные глаза и почему-то не могла двинуться с места.

– У тебя действительно замечательный отец, – вдруг заговорила она тем вторым, взрослым голосом. – Только у нас всё равно бы ничего не вышло. Правда. Я ему так и сказала, что я женщина не для жизни, я – женщина для любовных историй…

Она помолчала.

– Ладно, проехали и поехали!.. – неестественно весело вдруг выкрикнула она, словно заглушая в себе что-то настоящее. Но «настоящее», видимо, не заглушалось, потому что голос её снова изменился, потеплел:

– А ты, девочка, никогда больше не экспериментируй на близких тебе людях. И на неблизких тоже…

Она взялась за дверцу машины, но, помедлив, обернулась:

– А мне скажи спасибо за то, что я неисправимая идеалистка… Хотя, если честно, соблазн был очень велик. Наломала бы я дров – не разгрести… Ну, всё, привет семье! Заводи, Арнольд, едем зажигать! – крикнула она кому-то вглубь салона. И, взметнув крыло искрящихся волос, умчалась прочь.

Я постояла еще немного посреди двора, с наслаждением втягивая ноздрями терпкий весенний воздух, и медленно пошла к дому. Туда, где было тепло, уютно, пахло свежей выпечкой и любовью.

Вечером, когда мама зашла ко мне в комнату на вечерний поцелуй, я крепко обняла и сказала очень важную для меня фразу:

– Знаешь, мама, наверное, это очень трудно быть Такой женщиной…

– Какой?

– Ну, такой как ты, с этим, с высоким забором, помнишь, ты говорила?

– Помню.

– Так вот… Можно, конечно, как тетя Люся, или как Наташка. Но, наверное, я так не смогу… Зато, мам, если все-таки дождаться СВОЕГО человека, ну, который возьмет высоту, и будет это, как его…

– Соответствовать, – мягко улыбнувшись подсказала мама.

– Вот-вот! – радостно воскликнула я, словно нашла не просто нужное слово, а главный ответ на главный вопрос и добавила, сверкая глазами: «Ведь тогда, это уже будет настоящая любовь, да, мам?».

– Да, Мышь, самая настоящая, – подтвердила мама уже совсем без улыбки.

– Такая, как у вас с папой.

– Такая, как у нас с папой, – вторила она мне эхом.

А я, чуть погрустнев, подытожила:

– Надо просто суметь дождаться…

– Именно так – надо просто суметь дождаться…

До любви и обратно

Уставший пригородный автобус дымно прокашлялся и свернул влево. «Скоро я буду дома…» – бесцветно подумалось – Вере и почему-то захотелось плакать. Последнее время этого хотелось все чаще. И это раздражало, как раздражают беспричинные детские слезы пожилых, не сумевших побывать замужем женщин.

Автобус притормозил, вздрогнул и облегченно затих. Тусклым светом обнаружились на потолке маленькие лампочки. Вера встала, надела плащ, туго затягивая пояс, словно пытаясь вытеснить из себя, а заодно и из жизни, навязчивые воспоминания и медленно вышла из автобуса. Жадно вдохнула холодный, влажный воздух. Человеческий сгусток, оставленный на тротуаре автобусом, менял форму, расплываясь и редея. Вскоре Вера осталась одна.

Впервые в жизни близость дома не радовала. Ведь, надо было не просто вернуться, а вернуться так, как будто ничего не случилось. А это означало солгать. Подвести ложь к дверям своего дома, самой подтолкнуть в плечо и, после, спокойно смотреть через это плечо в глаза человеку, близкому и родному. Самому родному на свете человеку.

Стараясь не звенеть ключами, придержала входную дверь. В глубине тепло и привычно цвел огонек ночника. Глупо было тихушничать. Ее всегда ждали в этом доме. Ксюша еще не успела снять плащ, а на её щеках уже расцвели теплые материнские поцелуи.

– Опять автобуса долго не было? Просто невозможно, как скверно они теперь ходят. Я уже успела черт знает что себе насочинять. И, ведь, знаю, что будешь сердиться, но глупое сердце скачет и скачет. Совсем перестало слушаться… И капли закончились. Я сейчас… Я тебя сейчас покормлю. Картошка еще теплая, я ее в передник завернула, она там, под подушкой в спальне.

Вера тяжело вздохнула и улыбнулась, как ей казалось, безмятежно, на самом деле натянуто и скупо:

– Мамуля, не суетись… Есть совсем не хочется. Если можно, чаю. Просто горячего чаю.

Они уже сидели за столом, когда мама задала вопрос, после которого их отношения должны были разломиться, разделиться на две существующие отдельно части. До вопроса и после.

– Ты видела отца?

И все изменилось. Теперь в маленькой жаркой кухне пили чай две женщины. Просто две взрослые женщины, сидящие по разные стороны стола. Сесть рядом мешало появившееся что-то, что одна не могла сказать другой.

– Что с тобой?

Вера вздрогнула и, почему-то, разозлилась, но ответила спокойно и вежливо:

– Ничего. Все в порядке.

– Тогда почему не рассказываешь? Ты видела отца?

Вторично заданный вопрос перестал быть фатальным. Вера заговорила естественно, а, главное, очень убедительно:

– Да, конечно видела. У него все хорошо, очень скучает по тебе. Завтра припомню подробности и всё тебе расскажу. А сейчас, извини, пойду лягу. Очень устала.

Мама кивнула, поднялась и стала суетливо убирать со стола. Обычно возвращаясь домой, Вера рассказывала все сразу, путаясь в словах и ощущениях, игнорируя темноту за окном и тяжелеющие веки. Впервые, разговор был отложен до утра. Очень многое сегодня происходило впервые. Маму, казалось, это не удивило, и не обидело, Все было естественно. Но именно от этого было не по себе. В доме поселилась ложь. Естественная до тошноты.

…Вера завтракала одна. Но, и это уже казалось естественным. То, что мама так покорно приняла новые правила и тревожило, и успокаивало одновременно. Вера поняла – вопросов об отце больше не будет. И ложь, не облаченная в слова, ложь немая, казалась не такой страшной. Допивая остывший кофе, отметила, что не так уж и плохо завтракать, не отвечая на простые и почти всегда одинаковые утренние вопросы матери.

Правда, в коридоре стоя перед зеркалом, в туфлях и плаще, помедлила, тщательно раскладывая платок на груди. Но мама из комнаты не вышла. Тихо закрыв дверь, Вера побежала вниз по ступенькам, на площадке второго этажа привычно кивнув Андрею, Каждое утро, стоя в дверях своей квартиры он чистил туфли и ловил взглядом, пробегающую мимо Ксюшу. Ее всегда забавляла эта утренняя сцена, вспыхивающий и уходящий под ресницы взгляд, выползающий на неумело бритые скулы, подростковый румянец. Но, теперь все было иначе. Борясь с тугой пружиной двери подъезда, она раздраженно отметила: «Правильный мальчик, аккуратный мальчик. Должно быть отличник. И говорит всегда только правду. Ничего кроме правды…»

Дверь хлопнула, отозвались жалобным звоном стекла и все изменилось. Стало легко. Вера разрешила себе обмануться, что все плохое, неожиданно вломившееся в ее жизнь, осталось там, позади. В доме, который она любила. В маленькой счастливой семье, которой больше у нее не было. И, что она отныне не станет как улитка таскать этот груз на себе, а научиться жить новой беспечной жизнью.

Утро было приятным, обещающим превратиться в живописный желто-багровый осенний день, Вера как можно беззаботнее зашагала по асфальтированной дорожке. Под ногами умирали листья, делая серый асфальт ярким и живым, В этом обнажался главный парадокс осени. И думалось с грустью: «Любовь как осенняя листва. Поначалу восхищаемся и любуемся, после – топчем ногами. Самые совестливые собирают гербарии.»

– Девушка, не проходите мимо. Одарите вниманием перспективного талантливого программиста! Павел стоял на ее пути – большой, улыбающийся, красивый до невозможности. Все, проходившие мимо, женщины обращали на него внимание. А он стоял на ее пути. И ей это нравилось.

– И что умеет делать этот талантливый программист?

– Он умеет составлять программы.

– Какие?

– Разные. Простые и сложные, удачные и не очень. Как получится…

– А как получится? – серьезно спросила Вера и заглянула ему в глаза.

– Замечательно получится. А главное, не так, как у всех. Ведь ты именно этого хочешь?

– Очень хочу, – почему-то шепотом ответила она. – Как ты об этом догадался?

– Женщина всегда хочет неповторимого счастья, придуманного судьбой специально для нее.

– Чего же тогда хотят мужчины?

– Мужчины хотят есть, – ушел от ответа Пашка. – Может быть, нам все-таки пообедать?

Что желает любимая женщина: расстегай из рябчиков или жареных трюфелей?

– Любимая женщина желает пирожок с капустой.

– Боже, что это – обедненная обеденная фантазия или студенческий атавизм?

– Видишь, Пашка, оказывается не все ты о женщинах знаешь. Дело в том, что когда женщина приобретает статус любимой ей совершенно наплевать на то, что она ест. Павел притянул ее к себе, крепко обнял и уже целуя подытожил:

– Значит любимые женщины враги общепита?

– Злейшие, – выдохнула Вера, отвечая на вопрос и поцелуй.

…Вечером Вера ненадолго зашла домой. Переоделась и, побросав в сумочку самое необходимое, остановилась у дверей в мамину комнату. Она еще не решила, постучать ей или зайти, как обычно, когда раздался тихий бесцветный голос:

– Верочка, ты уходишь?

– Да, мама, – входя в комнату, ответила Вера как можно беспечнее. – Ты меня не жди. Скорее всего опять придется ночевать у подруги.

Стремительно начала увеличиваться в размерах возникшая вдруг неловкость. Вера торопливо и суетно стала прощаться, обещая звонить и держать маму в курсе. Мама молчала беспомощно и тягостно. Вера поцеловала ее, едва коснувшись мягкой щеки, и выскочила из квартиры.

«Как невыносимо трудно быть смыслом чьей-то жизни. И, постоянно, чувствовать себя виноватой! Почему одним так легко дается ложь, не отравляет жизнь, а лишь добавляет в неё остроты. А другие, соврав лишь однажды, болеют этой неправдой всю жизнь. Смешные, правильные, скучные люди. Они раздражают всех своей правильностью. И я такая же. Поэтому скоро ему надоем…»

Эта мысль напугала ее. Прозвучавшая в мозгу как приговор, она обнажила ее страх, неосознанный, но такой огромный, что Вера уже не могла ему противостоять. Она остановила такси, чтобы как можно быстрее освободиться от этого унизительного чувства.

Дверь долго не открывали. Вера в который раз нажала кнопку звонка и поняла, что ужас, отпустивший ее в машине, возвращается. Она увидела себя со стороны, обессилевшую, жалкую, нелепую. И вдруг пронзительно вспомнила о ключе, который уже неделю лежал в ее сумочке, с того самого дня, когда начался в её жизни этот стремительный роман.

Они работали в одном отделе, но стали встречаться после трехдневного тренинга, где, ускоряясь, трансформировалось время, где каждый обнажался перед каждым, где недостатки превращались в достоинства, сближая, спаивая намертво близких по духу людей. И после чего Вера и Павел уже практически не расставались.

Квартира пропахла спелыми яблоками. Они были везде: на подоконнике, на полу, на столике, в корзинке для газет. Посреди этого яблочного сумасшествия спал Пашка. Поперек тахты, не сняв джинсы и свитер. Вера опустилась на пол у края тахты и долго смотрела на него спящего. Потом медленно подняла яблоко и съела все, без остатка. Потом еще одно. И еще. Она надкусывала тугую кожицу, слизывала языком сладкую мякоть и не могла остановиться. Слезы текли по ее щекам, смешиваясь с яблочным соком на горячих вздрагивающих губах, и с трудом понималось, отчего эти слезы.

Сумерки сделали комнату черно-белой. Даже яблокам перестало хватать цвета. Павел зашевелился во сне и пробормотал:

– Я тебе яблок купил… много… ты любишь…

Вера кинулась в ванную, чтобы он не увидел ее такой зареванной, объевшейся яблок. Вода щадящей прохладной струей успокаивала тело и мысли. Снова пришло ощущение счастья. Вера вспоминала себя, перепуганную, глупую, и вздрогнула, когда вдруг ощутила рядом Павла, сонного и теплого. На нём был только маленький медальон на плоской серебряной цепочке, который она ощутила где-то под грудью, когда её подняли сильные руки. Вера наклонилась, прижалась к влажному Пашкиному плечу губами и, раскрываясь, они медленно стали припомнить вкус его тела. Струилась в бесконечность вода и нежность, происходило всё и ничего. Заснули они под самое утро, опустошенные и невесомые. В комнате сладко пахло яблоками и любовью…

Тренинг был задуман новым начальством, собиравшимся «прощупать» коллектив и сократить его численность почти втрое. Этот факт всех крайне беспокоил. Поэтому в отделе никто не работал. Все двигались и нервно общались между собой, но каждый при этом не отходил от своего рабочего места, готовый в момент, когда откроется дверь и выйдет шеф, изобразить стопроцентный самоотверженный труд.

Ленка, подошла к Вере с чашечкой кофе:

– И чего все трясутся? Смешно смотреть…

– А ты не трясешься?

– А чего мне трястись? За меня есть кому заступиться. Помнишь Сидоровского? Ну, маленький такой, с оттопыренными ушками. Мы с ним на море, на нашей базе в одном коттедже жили. Ты только, ради бога, не сочини себе ничего такого. Он с женой тогда был и двумя дочками. Здоровые такие девицы, холеные. Звонил потом пару раз… Тебя, я думаю, тоже не тронут. Ты же у нас единственная с таким безупречным английским… А он, действительно потрясающий мужик. Слушай, Верунь, а может быть мне с ним, а? Может это шанс? У него ж, наверняка, кто-то в Киеве остался, из нужных людей. Опять же – дети. Он хотя бы ради них в столицу вернется. Что он дурак, что ли, детей в этой дыре гноить? Да и жена взбунтуется. Потерпит месячишко-другой, взвоет от скуки и взбунтуется! Хотя, может, она, вообще, сюда не поедет? Дура она, что – ли, из столицы в такую дыру? Я бы, например, не поехала! А, с другой стороны, попробуй, отпусти такого мужика одного… Уведут, в два счета, уведут! Нет, я бы не отпустила!

– Ленка, тормозни ради бога! Какие дети, какая жена? – пытаясь не утонуть в словесном водопаде, взмолилась Вера.

– Да, неужели та-а-а-акой мужик и на свободе!! Все, подруга, будем брать!

– Вы, о ком это? – спросил Павел, подходя и нервно пританцовывая.

– О нашем, о новоприбывшем, кАнечнА, – ответила Ленка, – уже час как в кабинете закрылся. Личные дела затребовал и засел. А вся тусовка в панике.

Новоиспеченный начальник все не появлялся, и напряжение стало понемногу спадать. Кто-то отправился в ближайшую аптеку восполнять съеденный запас валидола, кто-то устроился на подоконнике с кофейной чашкой. Словом, все было как обычно: листались журналы, грызлись яблоки и печенье, травились анекдоты. И когда дверь кабинета начальника неожиданно открылась, этого уже никто не заметил. Шеф помолчал, разглядывая свои туфли, тем самым, давая возможность подчиненным прийти в себя, и, когда поднял глаза, все уже выглядело безупречно. Только тогда он заговорил глубоким, сильным, каким-то отстраненным голосом:

– А теперь я бы хотел побеседовать с каждым лично. Секретарь будет вызывать всех по очереди ко мне в кабинет, – он повернулся и медленно в полной тишине вышел.

– Немногословный и в меру честолюбивый. Знаю я таких придурков. Это чревато – сам будет пахать и нас замордует, – мрачно подытожил Мишка.

– А тебе бы только ни хрена не делать. Пусть с голой задницей, лишь бы не напрягаться, – вдруг сказал Павел. В возникшей тишине это прозвучало зло, даже вызывающе. Все посмотрели на него. И только Вера поняла, что он просто боится. Боится разговора с начальником, который может стать последним. Все знали: его сектор будут расформировывать первым. Завершалась эпоха промышленных монстров, носителей символов индустриальной гигантомании. Огромный, известный на всю страну завод медленно умирал, выплевывая на улицу беспомощных и обозленных, не приспособленных к новым условиям жизни людей.

Вышла Надя, перепуганная молоденькая секретарь, и вызвала первую «жертву» – Ирину Ивановскую. Закрывшаяся за ней дверь вернула комнате мучительную напряженность. Спасительной дозы валидола захотелось всем без исключения.

Ирина вернулась минут через двадцать. Порывисто подошла к своему столу, достала сигареты и вышла, не сказав никому ни слова. Никто не осмелился обратиться к ней с вопросом.

Второй вошла в кабинет Вера.

– Вера Владимировна Паславская, – прочел шеф, раскрывая её личное дело. – Мне бы хотелось задать вам несколько вопросов.

– Да, конечно, конечно, – с готовностью прилежной ученицы ответила Вера и присела на давно предложенный стул.

Он спрашивал ее о работе, о планах на будущее. Вопросы были интересными, конкретными и лаконичными. Отвечать на них хотелось. Хотелось даже спорить, когда они касались наболевшей темы – ее наивной уверенности в том, что многое еще можно изменить к лучшему, используя западный опыт и возможности пусть разуверившихся, разболтанных, но талантливых людей. Кажется, она развеселила и расслабила его. Глаза Николая Алексеевича оттаяли, он улыбнулся, и Вера поняла, что в нем есть все, что так нравится женщинам. Чуть заметная седина на темных свежестриженных волосах. Умный и теплый взгляд из-под очков в дорогой металлической оправе. Красивые сильные руки. Безупречно белая рубашка, безупречный по стилю костюм. Но самое главное, всё было очень естественным. То, как он носил вещи, как двигался и жил в них, не было навязано ни модой, ни имиджем, ни желанием нравиться. Впрочем, ему, кажется, вообще ничего нельзя было навязать. Черта характера, которая всегда нравилась и восхищала Веру. Та, из-за которой они вечером за ужином впервые поссорились с Пашей.

– Если вам чего-то не хватает в жизни, вы обязательно себе это досочините, домечтаете! – вспылил Паша, когда она поделилась с ним своими ощущениями.

– Кто это мы?

– Женщины!

– А-а-а…

– Вот и сейчас ты усмотрела врожденный аристократизм там, где его нет и в помине. Обычное позерство, не больше. Не выношу холеных мужиков. Настоящий мужик не станет тратить время на такую херню, как шмотки, и не закатит истерику, если, упаси Бог, его носки не совпадают по цвету с его навороченным авто.

– По-твоему, настоящий мужчина – это непременно обвисший на локтях свитер, лоснящиеся на заднице, потому что единственные, брюки, нечищеные ботинки и куча бредовых идей в голове, которые никогда не станут реальностью. Пойми, Пашенька, интеллигентность – это не стопки запыленных книг по углам и не умение цитировать самые умные из них. Интеллигентность – это повышенная требовательность и, прежде всего, к себе самому. Это высокая планка, до которой всю жизнь нужно дотягиваться. Талант не стать неудачником ни при каких обстоятельствах.

– Значит, по-твоему, я неудачник? – он побагровел.

– Я этого не говорила, – ответила Вера, понимая, что тоже злится.

– Без труда узнаваемая картинка. Насколько я понимаю, портрет писан с меня. Ну, как же: растянутый свитер, умение цитировать классиков…

– И перекручивать услышанное наизнанку, – продолжила Вера, начиная уставать от неприятного разговора.

– Это вы, барышня, всё поняли превратно. Ничего, что я по-книжному? – Павел, напротив, только начал заводиться. – Когда я говорил, что мне плевать на то, как выгляжу, то имел в виду совершенно другое. Во всем мире были, есть и будут дома моделей, фабрики и магазины, целая индустрия, озабоченная тем, что я надену завтра. Мое дело заработать денег, пойти в магазин и одеться там с ног до головы, пользуясь услугами продавца, который именно за это получает свою зарплату. Одеться и забыть, а не торчать каждый день у зеркала.

– А, он как раз и не торчит… – не уступала Вера.

– Торчит, будь уверена, и тащится от себя и своей респектабельности. И, вы все тащитесь от запаха его новомодного одеколона и уверенности в собственной исключительности. А, если к этому добавить иномарочку да пресс денег – все! Засучите ножками, закатите глазки! И стихов никаких не надо, и признания не обязательны. Ничего! Под шелест денежных купюр родится любовь неземная, невыразимая.

– По-твоему, любовь может родиться только под урчание голодного желудка. Да, Паша, женщины, одетые в норковую шубу и в курточку из секонд-хенда, отличаются между собой, и очень сильно. Любить по-настоящему способны обе, а вот летать – нет! И если вы, дорогие мужчины, желаете неземных женщин, то создайте ей условия для полета. А мы пойдем за вами по минному полю, уверенные в том, что когда-нибудь это поле кончится. И когда оно кончится, вы подарите нам в награду не только свои мечты и надежды, не только разговоры о любви, но и большой, светлый дом, где эта любовь сможет жить долго и радостно. – Она сделала паузу, понимая, что ее явно занесло куда-то не туда. И решила закончить разговор тем, с чего начала. – И его, как ты говоришь, выпендреж, не что иное, как желание держать уровень, а не стремление кому-то что-то доказывать. Я говорю про Николая Алексеевича, если ты еще не забыл, – добавила Вера очень мирно.