Текст книги "Развод. (Не) вспоминай меня (СИ)"

Автор книги: Марина Ремарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

Глава 11.

Глава 11.

Глава 11.

Я вошла в конференц-зал без стука.

Тяжелая дубовая створка, обитая кожей, поглотила звук моих шагов. В воздухе Сити, стерильном и перегретом, висел густой запах дорогого кофе и мужского парфюма. И страха. Я почувствовала его кожей еще на пороге.

Зал замер.

Я видела их всех. Пятеро мужчин в безупречных серых костюмах. Миноритарии. Представители фонда «Норд». Люди, которым я пять лет подряд обещала стабильность и прозрачность. Теперь они смотрели на меня так, будто я была пятном грязи на их идеально выглаженных манжетах.

Виктор Павлович не обернулся.

Он стоял у огромного сенсорного экрана, подсвеченный холодным неоном презентации. Ровный. Спокойный. Мой личный палач в костюме от Brioni.

– А вот и виновница торжества, – тихо произнес он, не глядя на меня. – Вера Николаевна. Как вовремя. Мы как раз перешли к самому интересному.

Я прошла к своему месту.

Ноги были ватными. Каждый шаг отзывался в висках глухими ударами молота. Я села. Выпрямила спину так, что позвоночник превратился в натянутую струну. Я была финансовым директором этого холдинга девять лет. Я строила его. Кирпич за кирпичом. Цифра за цифрой. И я не собиралась позволять им вычеркнуть меня из истории просто потому, что я перестала быть удобной.

– Мы обсуждали сентябрь 2022 года, Вера, – свёкор наконец повернулся. В его взгляде не было злости. Только вкрадчивая, почти отеческая жалость. Это было хуже всего. – Договор со «Стройинвест-Прайм». Номер семнадцать. Твоя личная виза.

Он увеличил изображение на экране.

Синие чернила. Моя виза – две буквы и короткий росчерк. Маленькая, аккуратная. Почти незаметная.

Я знала этот вечер наизусть. Сентябрь. «Текучка, Веруш, пробегись и визируй» – и я завизировала. Не глядя. Я верила ему. Я была«ресурсом» , которого уже тогда, три года назад, методично готовили к списанию.

– Вера Николаевна вела эту сделку лично, – продолжал Виктор Павлович. Голос его был медовым, тягучим. – Переуступка прав на участок «Речного». Цена – в три раза ниже рыночной. Убыток холдинга только на этом этапе – сотни миллионов. Акционеры имеют право знать, чьи интересы вы тогда преследовали, Вера.

Я чувствовала, как внутри всё разрывается.

Боль. Жгучая, непереносимая. Она поднималась от желудка к горлу, мешая дышать. Как ты мог?! Десять лет! Но это казалось вечностью. Как ты мог подставить меня под этот удар, Артём?!

Восклицания рвались наружу. Я хотела вскочить. Закричать. Разбить этот экран. Сказать им всем, что их «наследник» сам принес мне этот договор. Что он лгал мне в каждом поцелуе.

Истерика. Она клокотала во мне, требуя выхода. Плач. Долгий, некрасивый, со всхлипами. Я едва сдержалась, чтобы не закрыть лицо руками.

Прежняя Вера сейчас бы разрыдалась. Она бы начала умолять. Оправдываться. Она бы искала сочувствия в глазах этих людей в серых костюмах.

Но прежней Веры больше не было. На этом полу, под этими лампами, она окончательно умерла.

Я открыла глаза.

Холод. Он разлился по венам, вытесняя раскаленную боль. Голос не дрожал. Ни разу.

Я взяла свой планшет и подключилась к системе.

– Виктор Павлович, – я посмотрела ему прямо в глаза. – Раз уж мы заговорили о «Стройинвест-Прайм». Давайте заглянем чуть глубже.

Я вывела свою картинку на экран, перебивая его слайд.

– Вот выписка из ЕГРЮЛ. А вот данные по контрагентам. Учредитель этой фирмы – кипрский офшор, бенефициар которого скрыт за номиналами. Но если мы сопоставим адреса регистрации и счета в банке «Восток», мы увидим удивительное совпадение. Счета этой компании и вашего личного благотворительного фонда обслуживаются одним менеджером.

Я начала бить.

Цифрами. Фактами. Я называла даты транзакций. Я показывала отсутствие актов выполненных работ по счету шестьдесят. Я была профессионалом. Я была финансовым менеджером, которая знала каждый рубль в этой империи.

– Это была классическая схема вывода активов, – закончила я, обводя взглядом замерших миноритариев. – И виза на том договоре – лишь попытка прикрыть истинного выгодоприобретателя. Вас, Виктор Павлович.

В зале повисла тишина. Тяжелая. Свинцовая.

Я видела, как представитель «Норда» поправил очки. Как инвесторы начали переглядываться. Лед тронулся. Я почувствовала это мимолетное торжество, эту искру надежды.

Но свёкор не дрогнул.

Он посмотрел на меня с почти искренней грустью. Словно на ребенка, который пытается построить замок из песка перед наступающим приливом.

– Вера, – вздохнул он. – Ты всегда была слишком умной. И слишком"расчётливой" . Жаль, что ты тратишь свой талант на ложь.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

– Артём Викторович вчера ознакомился с этими документами, – тихо добавил он. – Лично.

Мои пальцы сжали край стола так, что ногти впились в ладони. Боль помогла не сорваться.

– Он потребовал отчета, – продолжал Виктор Павлович. – Он в ужасе. Он не может поверить, что женщина, которую он считал своей опорой, годами обкрадывала его семью. Он попросил меня… оградить его от твоего влияния. Он больше не хочет тебя видеть, Вера.

Я смотрела на него и видела не человека. Я видела механизм. Беспощадный. Смазанный десятилетиями власти.

– Он мне не верит? – мой голос едва не сорвался.

– Он верит фактам, Вера. Своим глазам. И своей памяти, которая по кусочкам возвращает ему истину. Он помнит, как ты требовала доли. Он помнит, как ты угрожала ему разводом и разделом активов. Он вспомнил тебя настоящую.

Я вспомнила Артёма в палате. Его требование «показать документы». Его холодный, ровный взгляд. Его чужой голос.

Отец отравил его. Окончательно. Сложил из осколков его памяти того монстра, который был ему нужен. И Артём поверил. Потому что ему нечем было крыть. У него не было своих воспоминаний, чтобы защитить меня.

– В связи с новыми обстоятельствами, – Виктор Павлович повернулся к миноритариям. – Совет директоров по флагманскому проекту «Речной» переносится. Нам нужно время, чтобы юристы Артёма Викторовича подготовили иск о признании сделок недействительными.

– На когда переносится? – быстро спросил представитель фонда.

– На четверг. Девять утра.

Я замерла.

Четверг.

Сегодня вторник. Вечер.

У меня не было месяца. У меня не было недель, чтобы докопаться до кипрских офшоров и найти конечную подпись свёкра.

У меня было три дня.

Всего три.

Когда я встала, свёкор тихо сказал мне в спину:

– У тебя есть три дня, Вера. Потом акционеры проголосуют без тебя.

Я не ответила.

Я вышла из зала. Я шла по стеклянным коридорам Сити, мимо панорамных окон, за которыми Москва горела миллионами безразличных огней. Я не видела людей. Не видела своего отражения в глянцевых стенах.

Я спустилась на парковку.

В машине было душно. Пахло дорогой кожей и моим собственным отчаянием. Я достала телефон. Дрожащими пальцами набрала номер Артёма.

Гудок. Второй. Третий. Четвертый.

– Абонент временно недоступен. Оставьте сообщение после сигнала.

Я отбросила телефон на соседнее сиденье.

Я смотрела в лобовое стекло. На серую бетонную стену парковки.

Центральная ложь была запущена. Она летела по венам холдинга, заражая инвесторов, юристов, друзей. И самое страшное – она заразила его.

«Ей нужны его акции».

Я закрыла лицо руками.

Я знала, что это капкан. И я знала, что в четверг я буду там.

Одна. Против всех.

Спину мне больше некому было прикрыть. Ну и пусть. Считать я всегда умела лучше многих в этой стране – и в четверг приду с цифрами, против которых им нечего будет сказать.

Глава 12. Артём

Глава 12. Артём

Глава 12. Артём

Я сидел в темноте. Больничная палата казалась мне тесным бетонным мешком. Тени от оконных рам ползли по полу, как серые пальцы, пытаясь дотянуться до моих ног. Отец ушел час назад. Он оставил после себя липкое чувство сомнения.

Я смотрел на свои руки. Большие. Жилистые. Сбитые костяшки. Я не узнавал их. В моей памяти, той, что осталась со мной, я был другим. Мягче. Проще. Я помнил, как этими руками я обнимал Веру в нашей первой квартире на Профсоюзной. Там пахло жареной картошкой и дешевым стиральным порошком. Там было тепло.

Теперь было холодно.

Холод шел изнутри. Он поднимался от самого живота, затапливал грудную клетку, оседал инеем на языке. Отец сказал, что она расчетливая. Сказал, что ей нужны мои акции. Что она манипулирует мной, пока я слаб.

Я хотел закричать, что это ложь. Но у меня не было аргументов. Моя память за последние три года была выжженной пустыней. Черным пятном. Пустотой. И в этой пустоте слова отца прорастали ядовитыми сорняками.

Я дотронулся до шрама на виске. Кожа там была тонкой, как пергамент. Под пальцами пульсировала жилка. Боль была тупой, изматывающей. Она напоминала о том, что я – инвалид. Не только физически. Я – инвалид сознания. Часть моей жизни просто стерта.

Я взял телефон. Экран обжег глаза ярким светом. Два пропущенных от Веры.

Я не ответил.

Я боялся. Боялся услышать ее голос и не понять, кто она мне на самом деле. Прекрасная незнакомка из прошлого или враг, затаившийся в настоящем? Мое тело тянулось к ней. Мои плечи все еще помнили тепло ее рук в зале реабилитации. Ту судорогу, что прошила меня насквозь.

Но разум... разум повторял слова отца.

Я открыл мессенджер. Переписка с Алисой. А. Ковач. Сотни сообщений. Смайлики. Фотографии каких-то графиков. И что-то еще. Слишком личное. Слишком близкое.

«Ты обещал, что мы закончим с этим в сентябре». «Я жду тебя в том же месте».

Я читал это как чужой сценарий. Я не помнил этих слов. Не помнил вкуса ее губ. Не помнил, зачем я это делал. И делал ли? Если верить отцу, Алиса была просто инструментом. А если верить Алисе – я забыл «нас».

Я встал. Ноги слушались плохо. Колени дрожали, но я заставил себя дойти до окна. Москва за стеклом была огромной и безжалостной. Огни Сити горели холодным синим пламенем. Там, в этих стеклянных башнях, решалась судьба моего холдинга. Судьба «Речного».

Я чувствовал, как внутри меня шевелится кто-то другой. Тот, прежний Артём. Тот, кто умел отдавать приказы. Тот, кто не сомневался. Этот человек был мне противен, но он был эффективен. Он был щитом против этой неопределенности.

Я снова посмотрел на телефон. Мне нужно было поговорить с ней. Прямо сейчас. Не видеть ее глаз – в них я тонул. Просто услышать голос.

Я нажал «записать сообщение».

Красный кружок мигнул. Мой пульс ускорился. Я слышал, как бьется мое сердце – где-то в самом горле.

– Вера, – начал я.

Мой голос прозвучал низко. Жестко. Слишком ровно. Это был не тот голос, которым я звал ее утром. Это был голос из того видения. Из фрагмента памяти, где я стоял спиной к женщине.

Я замолчал. Пытался сглотнуть ком, вставший в горле. Я хотел сказать что-то нежное. Хотел попросить прощения за то, что потребовал документы. Хотел вернуться в ту однушку на Профсоюзной.

Но слова не шли.

Я мучительно искал определение. Кто она для меня сейчас? Партнер? Жена? Преграда на пути к планам отца?

– Я пытаюсь понять, – сказал я в микрофон, – что происходит. Отец говорит одно. Ты... ты молчишь. Я не хочу верить, что ты здесь только ради долей. Но я не могу просто так все забыть. Это...

Я запнулся. В голове мелькнул образ. Офис. Панорамное окно. Закат заливает стол кроваво-красным. Я сижу в кресле. Вера стоит напротив. Она что-то говорит о чувствах. О десяти годах. О преданности.

А я смотрю на нее и чувствую только скуку. Раздражение. Усталость.

– Это просто бизнес, – сорвалось у меня с языка в реальном времени. – Ты ведь умная, Вера. Ты должна понимать. Ты для меня...

Я искал слово. Оно вертелось на кончике языка. Острое. Гладкое. Привычное. Слово, которым я пользовался годами, чтобы не чувствовать боли.

– Ты просторесурс .

Тишина.

Слово ударилось о стены палаты и вернулось ко мне эхом.

«Ресурс» .

И в этот момент плотина рухнула.

Меня не просто ударило. Меня раздавило. Смело. Уничтожило лавиной образов.

Я увидел все.

Видел, как Алиса входит в мой кабинет в первый раз. Видел улыбку отца за ее спиной. Видел, как я впервые коснулся ее плеча, зная, что предаю. Видел лицо Веры в то утро, когда сказал ей это вслух.

«Веруш, только без сцен. Ты слишком умная, чтобы устраивать драму из-за очевидного.».

Мой собственный голос в голове звучал как приговор. Снисходительный. Барский. Обесценивающий.

Я вспомнил каждое свое слово. Каждую усмешку. Вспомнил, как списывал ее со счетов, как ненужный актив. Как радовался, что она «не делает сцен». Как принимал ее многолетнюю верность за должное.

Память возвращалась кусками, окровавленными и острыми.

Алиса в отеле. Запах ее ванильных духов, от которых теперь тошнило. Разговор с отцом о «Речном». Как мы смеялись над тем, что Вера пытается что-то вскрыть. Моя подпись на документах о разводе. Раздешистая. Уверенная.

Я вспомнил аварию. Свет фар. Визг тормозов. И последнюю мысль – что я так и не сказал ей главного. Не правды. А того, как сильно я ее ненавижу за то, что она заставляет меня чувствовать себя виноватым.

Я стоял у окна, хватая ртом воздух.

Двое в одном теле.

Тот влюбленный дурак, который проснулся в палате, и этот монстр, который жил последние три года. Они не боролись. Они сливались. И то, что получалось в итоге, заставляло меня содрогаться от отвращения к самому себе.

Я не был жертвой. Я не был «инструментом» в руках отца.

Я сам это выбрал.

Я сам произнес это слово. Своим голосом. Своей волей.

Я схватил телефон. Руки тряслись так, что я едва попадал по кнопкам. Я удалил то голосовое сообщение. Мне нужно было набрать ее. Прямо сейчас. Закричать. Сказать...

Что сказать? Что я всё вспомнил? Что я – тот самый ублюдок, от которого она пыталась сбежать?

Я набрал ее номер.

Гудок. Второй. Третий.

«Абонент недоступен. Оставьте сообщение после сигнала».

Этот голос – записанный, ровный – резанул больнее живого. Пискнул сигнал. Я заговорил, торопясь, глотая слова:

– Вера. Я вспомнил. Всё. И я...

В коридоре что-то с грохотом обрушилось. Громкие голоса, крик медсестры. Телефон выскользнул из моих трясущихся пальцев и брякнулся на пол экраном вниз – оборвав запись на полуслове.

Я поднял его. Экран мигнул и погас. Сообщение ушло. Обрезанное. Без главного.

Я смотрел на темный дисплей.

Я вспомнил всё. И теперь я знал, что прощения не будет.

Потому что я сам себя простить не мог.

Глава 13.

Глава 13.

Глава 13.

Я сидела в машине. Вцепилась в руль так, что костяшки пальцев побелели. На подземной парковке бизнес-центра пахло цементной пылью, старым бензином и моим собственным страхом. Тяжелый, свинцовый запах. Он забивался в легкие, мешал дышать. Бетонный потолок давил. Казалось, если я сейчас не выеду на свет, эти серые плиты просто схлопнутся, похоронив меня вместе с моими графиками, финследами и разбитой жизнью.

Я только что вышла с собрания миноритариев. Это была казнь. Публичная. Тихая. Виктор Павлович размазывал меня по столу ровным, вкрадчивым голосом. Он показывал им мою визу. Тот самый договор со «Стройинвест-Прайм». Сентябрь 2022 года. Моя подпись. Мой приговор. Я видела, как инвесторы отводят глаза. Они не верили мне. Они видели расчетливую бабу, которая подстелила соломку перед разводом. «Ей нужны его акции», – эхом звучал в ушах голос свёкра. Я была для них чужой. Отработанным материалом.«Ресурсом» .

Я бросила сумку на соседнее сиденье. Она свалилась на пол, рассыпав мелочь и ключи. Я не стала поднимать. Тишина в салоне была такой плотной, что я слышала собственное сердце. Оно билось медленно. Глухо. Как будто тоже сдавалось. Я потянулась к телефону. Экран вспыхнул, ослепляя. Один пропущенный. Голосовое сообщение. Артём.

Я смотрела на его имя пять минут. Или десять. Время на парковке текло иначе. Оно застаивалось в углах, как грязная вода. Я боялась нажать на воспроизведение. Внутри всё сжималось от нехорошего предчувствия. Два часа назад он не брал трубку. Два часа назад он молчал, пока его отец уничтожал мою репутацию перед советом. Я нажала.

Сначала была тишина. Шипение помех. Какой-то шум на заднем плане – грохот, чей-то вскрик. А потом – его голос. – Вера. Я вспомнил. Всё. И я...

Запись оборвалась. Короткий, резкий звук. И тишина. Я вздрогнула. Это не был голос того Артёма, который проснулся в больнице, – мягкого, растерянного, тёплого, как старый свитер. Этот был другим. Рваным. Взвинченным. Чужим. Голосом человека, к которому вернулось всё. И это «всё» обдало меня холодом – тем самым, из утра, когда он сказал про сцены. Из дня, когда он ушёл. Я слушала этот обрывок снова. И снова. И еще раз. «Я вспомнил. Всё». Эти три слова упали на меня, как гильотина. Всё. Он вспомнил Алису. Вспомнил, как врал мне. Вспомнил, как презирал мою «умную» покорность. Вспомнил, что он – сын своего отца. Артём Астахов вернулся. Тот самый. Настоящий. Которому не нужны были мои объяснения. Которому не нужна была моя нежность в зале реабилитации. Я вспомнила, как его тело вздрогнуло под моими пальцами вчера. Как он смотрел на меня – чужой, страшный. Теперь я знала, что это было. Это было узнавание. Он узнавал во мне ту, которую больше не любил.

Я начала набирать его номер. Пальцы дрожали, я мазала мимо кнопок. – Ну же. Давай. Возьми! – прошептала я в пустоту. «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети». Я набрала снова. Тот же механический голос. Холодный. Безразличный. Я швырнула телефон в лобовое стекло. Он ударился об обшивку и отлетел на коврик. – Ненавижу! – выкрикнула я. Голос сорвался. В горле стало горячо и тесно. Я закрыла лицо руками.

И я заплакала. В голос. По-настоящему. Так, как плакала в ту первую ночь после его признания. Я выла, уткнувшись в руль. Некрасиво, размазывая тушь по щекам, захлебываясь слезами. Это была не просто боль. Это был крах. Я ведь верила. Глупая, тридцатисемилетняя дура. Я поверила в его «я помню только, что люблю тебя». Я поверила в его нежные руки. В то, что амнезия – это шанс. Смешно. Это была просто отсрочка. Передышка перед последним ударом. Я оплакивала ту однушку на Профсоюзной, которая на неделю показалась мне реальной. Оплакивала мужчину, который никогда не существовал – он был просто сбоем в матрице, ошибкой в поврежденном мозгу. Теперь мозг починился. Артём вспомнил, кто он. И вспомнил, кто я.«Ресурс» .

Я плакала долго. Мимо проехала какая-то машина, осветив меня фарами, но мне было плевать. Пусть смотрят. Пусть видят финдиректора огромного холдинга, которая разваливается на части в собственном «Мерседесе». Я чувствовала, как внутри выгорает всё живое. Каждая клетка, которая тянулась к нему. Каждая надежда. Они превращались в пепел. Серый, горький. Нож памяти, который я держала за лезвие все эти три года, теперь резал только меня. Но пальцы я не разжимала – он остался единственным, что у меня было. Я вспомнила шрам на его виске. Подумала, что лучше бы он никогда не заживал. Лучше бы Артём навсегда остался тем «сброшенным» парнем. Но жизнь не дает скидок. Она выставляет счета.

Я потянулась за салфетками. Вытерла лицо. Глаза жгло. Кожа на щеках горела. Я посмотрела в зеркало заднего вида. На меня смотрела женщина с красными глазами и мертвым взглядом. Я поправила волосы. Тщательно. Прядь к пряди. Достала пудреницу. Закрасила пятна на скулах. Голос больше не дрожал. Он просто исчез – внутри осталась только звенящая пустота. Прежней Веры, которая надеялась на чудо, больше не существовало. На этом кожаном сиденье осталась только Вера Астахова. Финдиректор. Жена, которую списали.

Я подняла телефон. Экран был цел. Я набрала Ирину. – Да, Вера? – голос подруги был тревожным. – Ты где? Я звонила... – Ира, слушай меня внимательно, – я сама удивилась тому, как ровно звучат мои слова. – Артём всё вспомнил. На том конце повисла тишина. Длинная. Тяжелая. – Ты уверена? – тихо спросила она. – Он оставил сообщение. Он вернулся, Ира. К отцу. К Алисе. К себе прежнему. – Что ты будешь делать? Я посмотрела на свои руки. Белая полоска от кольца на пальце казалась шрамом. Глубоким. Навсегда. – То, что должна, – сказала я. – Готовь документы к четвергу. Совет по «Речному» должен увидеть всё. – Вера, это война. Виктор Павлович тебя уничтожит, если Артём будет на его стороне... – Он уже меня уничтожил, Ира. Дважды. Третьего раза не будет.

Я повесила трубку. Я знала, что меня ждет. Четверг. Зал заседаний в Сити. Панорамные окна. Стеклянный стол. И два Астаховых против меня. Отец, который инженерил мою измену. И сын, который её выбрал. Они будут говорить о целесообразности. О том, что я лишняя. А я буду говорить о цифрах. Я покажу им каждую украденную копейку. Каждый фиктивный акт. Я не буду просить прощения. И не буду искать любви. Я буду биться.

Я завела мотор. Машина отозвалась ровным рокотом. Я выехала с парковки на свет. Октябрьское солнце ударило в глаза, заставляя зажмуриться. Город жил своей жизнью. Тысячи людей куда-то спешили. Влюблялись. Врали. Забывали. Я была одна. Снова. Совсем.

Я доехала до дома. До той квартиры, которую сняла неделю назад, но в которую так и не перевезла вещи. Я поднялась на этаж. Открыла дверь. В пустых комнатах пахло побелкой и одиночеством. Я не стала включать свет. Просто прислонилась к холодной стене пустой прихожей и перевела дыхание. В кармане завибрировал телефон. Я не достала его. Пусть звонят. Пусть ищут. Я смотрела в темноту коридора. Впереди был четверг. И я знала только одно. Я больше не буду удобной. Я больше не буду «умной». Я буду свободной. Даже если за эту свободу придется заплатить всем, что у меня осталось.

Я закрыла глаза. Голос Артёма в записи звучал у меня в голове, как зацикленная пленка. «Я вспомнил. Всё». Я тоже вспомнила, Артём. Всё. И теперь нам не о чем говорить. Кроме денег.

Я сидела в темноте. Одна.