Текст книги "Развод. (Не) вспоминай меня (СИ)"

Автор книги: Марина Ремарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Развод. (Не) вспоминай меня

Глава 1

– Веруш, давай только без сцен. Ты слишком умная, чтобы устраивать драму из-за очевидного. Я знал, что ты поймёшь раньше, чем я договорю.

Октябрьское утро, три года назад. Наша спальня, ещё тёплая от его кофе. Артём стоял у зеркала и застёгивал запонки. Те самые, из белого золота, что я подарила ему на десятилетие холдинга. Пальцы двигались уверенно, точно. Он смотрел на своё отражение, а не на меня.

Я сидела на краю кровати и чувствовала, как комната начинает медленно вращаться. Воздуха вдруг стало мало, словно из спальни разом выкачали весь кислород.

– Ты... что? – мой голос прозвучал как шелест сухой листвы.

Артём наконец обернулся. В его взгляде не было вины. Не было даже тени сомнения. Только снисходительность. Мягкая, удушающая забота о моём рассудке – хуже любой пощёчины.

– У меня появилась другая женщина, Вера. Это не интрижка на одну ночь. Всё серьёзно.

Он поправил манжет. Снова бросил взгляд в зеркало, проверяя узел галстука.

– Я не хочу врать и прятаться. Ты – мой самый близкий человек, мой соратник. Мы построили эту империю вдвоём, и я этого не забуду. Но как мужчина я хочу иного.

Он шагнул ко мне. Наклонился. Поцеловал в лоб – так целуют преданную собаку перед тем, как отдать её в приют.

– Не делай из этого трагедию. Мы останемся партнёрами. Ты – мой главный актив. Мой ресурс.

«Ресурс» .

Это слово вспыхнуло в мозгу неоновым знаком. Я знала его значение слишком хорошо. Финансовый директор девять лет, я разбиралась в амортизации, износе, плановом списании устаревшего оборудования.

Я была для него ресурсом.

Полезным. Надёжным. Своевременным.

А теперь – отработанным.

Я смотрела на его удаляющуюся спину. Дверь закрылась с тихим, едва слышным щелчком, который прозвучал в тишине как выстрел в затылок.

Я начала думать. Десять лет вместе. Пять лет в съёмной однушке на Профсоюзной, где мы делили одну пачку макарон на двоих. Девять лет моей жизни, отданных его империи.

Я вытаскивала его из кассовых разрывов, когда он рисковал всем. Была его тылом, его голосом разума, его страховкой.

Оказалось, я была просто функцией. Заменяемой деталью в его отлаженном механизме.

Горло перехватило. В груди что-то лопнуло – громко, больно, необратимо. Я сползла на ковёр: ноги меня больше не держали.

Я плакала. Долго. Некрасиво. В голос. Размазывая тушь и задыхаясь. Обхватив себя руками, будто могла удержать осколки мира, который разлетался в пыль под пальцами.

Десять лет! – хотелось кричать в пустую спальню.Мы ведь обещали друг другу.

Но я не кричала. Только содрогалась в рыданиях, захлёбываясь. Я ненавидела себя за эту слабость, за рану, которую он нанёс так буднично – между застёгиванием запонок и выходом из дома.

Час. Два. Я потеряла счёт времени. Плакала, пока в глазах не потемнело, а внутри не образовалась ледяная, звенящая пустота.

Потом я встала.

Ноги были ватными, но я заставила себя дойти до ванной. Включила ледяную воду. Смотрела на своё отражение. Красные, опухшие глаза. Размазанная косметика. Чужая, раздавленная женщина.

Я умылась. Один раз. Второй. Третий.

Там, на полу спальни, осталась та Вера, которая верила в любовь до гроба. Её больше не было. Я вытерла лицо полотенцем и посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали.

– Хорошо, – прошептала я отражению. – Счёт. Я умею выставлять счета лучше многих в этой стране.

* * *

Три года спустя.

Запах больницы – хлорка, дешёвый антисептик и затаённый страх. Он пропитал одежду, волосы, мысли. Преследовал меня две недели – с того звонка, что его машина вылетела с трассы. Реанимация. Кома.

Я шла по коридору частной клиники. Каблуки стучали по плитке – резко, ритмично. Как метроном, отсчитывающий секунды до неизбежной катастрофы.

В палате номер четырнадцать лежал мой муж. Юридически – всё ещё муж. На развод мы подали три года назад, той же осенью, и так и не довели до конца. Суд тогда отвёл нам месяц на примирение – формальный срок, который полагалось просто переждать. Мы пережидали его до сих пор. Месяц растянулся в трёхлетнюю тяжбу о разделе. Склеить пепел, оставшийся от десяти лет, так никто и не пытался.

Я открыла дверь.

Артём спал.

Он лежал, откинувшись на подушки. На виске белела повязка. В резком свете ламп его лицо казалось восковым – бледным, осунувшимся, младше, чем я его помнила, будто авария соскоблила с него все три года разом. Грудь поднималась и опадала ровно. Спокойно. Так спят люди, которым нечего скрывать.

Я села в кожаное кресло у окна. Подальше от кровати. Поставила сумку на колени и стала ждать – сама не зная чего.

Две недели. Реанимация, кома, коридоры, дрянной кофе из автомата, врачи с осторожными лицами. Две недели я почти не спала. И здесь, в стерильной тишине палаты, под мерное чужое дыхание, усталость наконец взяла своё. Веки налились свинцом. Голова сама собой опустилась на плечо.

Я задремала.

– Вера...

Голос выдернул меня из темноты. Хриплый, надтреснутый, будто им долго кричали в пустоту. Я вздрогнула и открыла глаза.

Артём смотрел на меня. Проснулся. Его правая рука – свободная от капельницы – тянулась ко мне через промежуток между креслом и кроватью. И лицо его преобразилось так, как не преображалось годами. В глазах вспыхнул свет. Тёплый. Искренний. Почти детский.

Моя ледяная броня дала предательскую трещину.

– Ты проснулся, – сказала я, не двигаясь с места. Голос вышел ровным. Слишком ровным.

Он не заметил моего холода. Или просто не смог его считать.

– Подойди. Пожалуйста.

Я пересела на край жёсткого стула, ближе. Артём перехватил мою ладонь – горячими, живыми пальцами, сжал осторожно, словно я была из тончайшего стекла.

– Врачи говорят, я счастливчик, – он слабо улыбнулся. – Говорят, я мог не проснуться.

– Мог, – подтвердила я ровным голосом. – Но ты проснулся.

– Я помню только, что люблю тебя.

Его голос дрогнул. Он смотрел на меня с таким обожанием, что мне на мгновение стало физически тошно.

– Я открыл глаза и испугался, что тебя нет рядом. Помню нашу однушку на Профсоюзной. Помню твой день рождения на той крыше – дешёвое шампанское и вид на МГУ. Помню, как ты плакала, когда мы купили ту старую «Мазду».

Он не помнил.

Марк, его невролог, объяснил мне это вчера. Ретроградная амнезия. Последние три года стёрты под чистую. Удар стёр Алису. Стёр его уход. Стёр «ресурс».

Для него мы всё ещё были той парой из однушки, которая верила, что впереди – только счастье.

– Я так тебя люблю, – прошептал он, поднося мою ладонь к губам.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри ворочается нож памяти. Старый, зазубренный.

Он целовал мои пальцы. Смотрел глазами человека, который никогда не совершал предательства. Который не топтал мою душу и не называл меня «активом».

Это была ловушка. Самая изощрённая и жестокая из всех, что могла придумать судьба.

Артём был сброшен до заводских настроек. Передо мной лежал тот мужчина, в которого я влюбилась десять лет назад. Тот, ради которого я готова была на всё. Но я-то помнила всё.

Я помнила каждое слово. Каждую снисходительную усмешку. Держала этот нож памяти за лезвие – ладонь кровоточила, но я не разжимала пальцев.

Если я сейчас поддамся... если поверю в эту его новую-старую нежность... кто я тогда? Снова просто ресурс, который пустили во второй оборот?

– Артём, – я попыталась высвободить руку.

– Не уходи, – он сжал мои пальцы крепче. – Я знаю, что-то не так. Ты какая-то другая. Ты не улыбаешься мне. Почему ты так на меня смотришь?

В его взгляде появилось первое беспокойство. Тень сомнения в идеальном, восстановленном из руин прошлом.

Я промолчала.

Я не могла сказать ему правду. Не сейчас. Марк предупредил: любые сильные потрясения могут быть фатальны. Его мозг сейчас – как берег в отлив. Память будет возвращаться островами. Или однажды накроет лавиной.

А пока он был беззащитен. И я была его единственной связью с реальностью. Его опорой. Его женой.

– Мы просто... повзрослели, Артём, – я произнесла ложь, которая на вкус была как полынь.

Он вздохнул и откинулся на подушки, не выпуская моей руки.

– Я всё исправлю. Обещаю. Мы начнём заново. Как тогда, в однушке. Только ты и я.

Артём закрыл глаза. Дыхание выровнялось – он снова проваливался в дрёму, уверенный, что я его спасение. Его верная, любящая Вера.

Я осторожно высвободила пальцы из его хватки. Встала. Отошла к окну.

За стеклом стыл серый московский двор. Я смотрела на него и чувствовала ледяной, парализующий ужас.

Потому что знала: эта тишина – временная. Рано или поздно лавина сорвётся.

Что будет со мной, когда он всё вспомнит?

И что будет с ним, когда он поймёт, какого именно человека он забыл в то утро у зеркала?

Глава 2. Артём

Глава 2. Артём

Глава 2. Артём

Белое. Слишком много белого. Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь. Потолок давил на меня стерильной чистотой. В воздухе стоял густой запах антисептиков и чего-то ещё – холодного, металлического.

Голова отозвалась резким толчком. Словно кто-то вогнал раскалённую иглу прямо в правый висок и медленно провернул её. Я невольно поморщился. Рука сама потянулась вверх, но наткнулась на плотную повязку. Бинты казались тяжёлыми, как шлем.

Я попытался вздохнуть глубже, но грудь была стянута тугой невидимой коркой. Каждое движение стоило усилий.

Я повернул голову. Она была там. Сидела в неудобном кожаном кресле у окна. Моя Вера.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри медленно разливается тепло. Странное, почти забытое чувство безопасности. Вера заснула, уронив голову на плечо. Тёмная прядь выбилась из причёски и легла на её бледную щеку. Она казалась такой хрупкой в этом резком свете ламп.

Но что-то было не так.

Я присмотрелся. Лицо Веры изменилось. В моей памяти она была другой – мягче, ярче. Сейчас же её скулы стали острее, а в уголках губ залегла горькая складка. Она выглядела так, словно не спала неделю. Или год. Или целую жизнь.

Я пошевелил пальцами. Левая рука была привязана к капельнице, а правая... правая была свободна. Я осторожно протянул её к ней. Мне нужно было коснуться её. Убедиться, что она настоящая. Что я не один в этом белом безмолвии.

– Вера... – прошептал я. Голос подвёл. Он звучал так, будто я долго кричал в пустоту. Хриплый, чужой обрубок звука.

Она вздрогнула и открыла глаза. Мгновенно. Словно и не спала вовсе, а стояла на посту.

Я ждал улыбки. Тёплого взгляда, от которого всегда становилось легче. Я ждал, что она бросится ко мне, прижмётся, скажет, что всё позади.

Но Вера не шелохнулась. Она смотрела на меня широко открытыми глазами, и в этом взгляде не было радости. Только застывший, ледяной ужас.

Я не понимал. Совсем.

– Артём? – она подалась вперёд, но тут же замерла. – Ты проснулся. Как ты себя чувствуешь?

Я попытался улыбнуться. – Как будто по мне проехал грузовик.

– Почти, – её голос был ровным. Слишком ровным. – Это была авария, Артём. Серьёзная.

Я нахмурился. Авария? Я не помнил никакой аварии. Последнее, что я удерживал в голове – наш ужин. Мы смеялись. Кажется, мы обсуждали отпуск. Или это было давно?

Я схватил её за руку. Пальцы Веры оказались холодными, как лёд. Она не отстранилась, но я почувствовал, как напряглось её тело. Каждая мышца, каждая жилка. Она сидела рядом, но между нами словно выросла бетонная стена. Прозрачная, но непробиваемая.

– Вера, почему ты так смотришь? – я сжал её ладонь. – Что случилось?

– Врачи говорят, у тебя травма, – она медленно высвободила руку. Сделала это так аккуратно, будто боялась меня сломать. Или боялась моего прикосновения. – Ты многое забыл.

Я замолчал. В голове зашумело. Забыл? Что можно забыть, когда она здесь?

Я закрыл глаза и попытался найти опору. Профсоюзная. Наша первая съёмная однушка. Сквозняк из разбитого окна, который мы затыкали моим старым свитером. Запах дешёвого кофе и её волос – ванильный, сладкий. Мы тогда были так счастливы, что это казалось почти неприличным. Мы строили планы. Мы собирались завоевать этот город.

Я открыл глаза и снова посмотрел на неё. Сейчас на Вере был дорогой, безупречный пиджак. На тумбочке лежал телефон последней модели. Палата выглядела как номер в пятизвёздочном отеле.

Мы завоевали город. Но где-то по дороге мы потеряли нас.

Я посмотрел на её левую руку. Она лежала на колене, тонкая, с аккуратным маникюром.

Пустая.

Я замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось быстро и неровно, толкаясь в рёбра.

– Где твоё кольцо, Вера?

Она непроизвольно спрятала руку за спину. Жест был таким быстрым, почти животным. На безымянном пальце виднелась тонкая, едва заметная белая полоска. След от металла, который носили долго. Очень долго.

– Я... – она запнулась. Её взгляд метнулся в сторону, к окну. – Руки отекли. От нервов. Пришлось снять.

Я чувствовал, что она лжёт. Ложь висела в воздухе, густая и липкая. Я знал Веру десять лет. Я знал каждый её интонационный сдвиг. Когда она говорила правду, её голос был как чистый ручей. Сейчас он был как битое стекло.

Я не стал спорить. У меня просто не было сил. Туман в голове начал сгущаться, накатывая тяжёлыми волнами.

– Марк сказал... – она запнулась, поправляя одеяло. – Твой врач. Он сказал, что память будет возвращаться понемногу.

Я посмотрел на свои руки. Они казались чужими. Слишком ухоженными, слишком крупными.

Я боялся. Впервые в жизни мне было по-настоящему страшно. Мой мозг превратился в огромный заброшенный дом с сотнями комнат. И большинство из них были заперты. Я бродил по тёмным коридорам, натыкаясь на закрытые двери. За одной из них была та авария. За другой – последние три года нашей жизни.

И за какой-то из них, самой дальней и чёрной, скрывалась причина, по которой моя жена не хочет меня касаться.

Я закрыл глаза.

– Я всё исправлю, Вера, – прошептал я, проваливаясь в тяжёлую дрёму. – Мы начнём заново. Как тогда, в однушке. Помнишь?

Она ничего не ответила. Я только почувствовал, как матрас качнулся – она встала и отошла к окну.

Я засыпал, удерживая в памяти образ её лица. Того, старого. Где не было этой ледяной корки. Где была только любовь.

Я верил, что справлюсь. Что туман рассеется.

Тишина. Звенящая. Стерильная.

Я не знаю, сколько прошло времени. Минута? Час?

Шум в коридоре заставил меня снова приоткрыть веки. Тяжёлые, уверенные шаги. Такие не могут принадлежать врачу или медсестре. Так ходит человек, который привык, что перед ним открываются все двери.

Дверь палаты лязгнула и распахнулась.

На пороге стоял мужчина. Высокий, седой, в безупречном тёмном пальто. Его лицо казалось высеченным из гранита. Тяжёлый взгляд мгновенно просканировал помещение, задержался на Вере и, наконец, остановился на мне.

Я узнал его сразу. Это знание было глубже амнезии. Оно сидело в подкорке, в самом позвоночнике.

Мой отец. Виктор Павлович.

– Ну здравствуй, сын, – произнёс он. Его голос был тихим, ровным и давящим, как могильная плита.

Глава 3.

Глава 3.

Глава 3.

Виктор Павлович никогда не смотрел на меня первым.

Я для него всегда была частью офисного интерьера. Дорогим кожаным креслом. Функциональной деталью, которая должна работать без сбоев. Он вошёл в палату так, будто пришёл принимать объект, а не навещать сына. Тяжёлый запах дорогого табака и морозного воздуха мгновенно вытеснил стерильную кислинку антисептика.

– Папа... – голос Артёма дрогнул.

Я видела, как он попытался приподняться. Пальцы, только что искавшие мою руку, вцепились в край одеяла. На бледном лице проступило облегчение – такое жадное, что мне стало почти физически больно. Он смотрел на отца как на скалу, которая не даст ему утонуть в этом тумане.

Виктор Павлович медленно подошёл к кровати. Он не бросился обнимать сына. Не спросил, как тот себя чувствует. Он просто положил тяжёлую ладонь Артёму на плечо. Властный жест. Маркировка собственности.

– Лежи, сын. Тебе нужны силы.

Я стояла у окна, чувствуя себя лишней. Огромной, неуклюжей тенью в этом царстве мужской уверенности. Мой свёкор наконец повернул голову в мою сторону. Его глаза, серые и холодные, как бетонные плиты нашего недостроя на набережной, равнодушно скользнули по моему лицу.

– Вера Николаевна. Выглядите утомлённой. Идите домой. С Артёмом побуду я.

Это не было предложением. Это был приказ. Один из тех, что не обсуждаются в совете директоров. Он уже вычёркивал меня. Списывал. Как негодный актив.

– Я останусь, Виктор Павлович, – я постаралась, чтобы голос звучал ровно. – Марк сказал, что Артёму важна привычная обстановка. Лица, которые он помнит.

– Он помнит меня, – отрезал свёкор. – А тебе нужно привести себя в порядок. Мы ведь не хотим, чтобы по холдингу поползли ненужные слухи?

Артём переводил взгляд с меня на отца. В его глазах металось непонимание. Он чувствовал искры, летящие между нами, но не понимал природы пожара. Для него мы всё ещё были семьёй. Тыл. Опора.

– Всё нормально, Вера, – прошептал Артём. Его голос звучал глухо. – Отец прав. Тебе надо отдохнуть. Я... я в порядке.

Я посмотрела на него. На шрам на его виске. На эту новую, пугающую беззащитность. Он доверял человеку, который прямо сейчас готовился пережевать его жизнь и выплюнуть всё, что не вписывалось в бизнес-план.

– Нам нужно поговорить, Виктор Павлович, – сказала я, глядя свёкру прямо в глаза. – В коридоре.

* * *

Стерильный коридор встретил нас гудением люминесцентных ламп. Здесь было ещё холоднее, чем в палате. Виктор Павлович остановился у окна, глядя на парковку больницы. Его профиль казался высеченным из камня.

– Ты ведь умная женщина, Вера, – начал он, не оборачиваясь. – Я всегда ценил в тебе это качество. Ты строила этот холдинг вместе с нами. Ты знаешь цену каждому решению.

Я вздрогнула. «Ты умная, поймёшь». Эхо Артёма. Семейная черта – бить наотмашь вежливостью.

– К чему это предисловие? – спросила я.

– Артём болен. Его память – дырявое решето. Он не помнит твоего предательства. Не помнит, что вы были в шаге от развода.

– Моего предательства? – я почти рассмеялась. Горько. В голос. – Это я изменила ему три года назад? Это я назвала его «ресурсом»?

Виктор Павлович наконец повернулся. В его взгляде не было раскаяния. Только раздражение.

– Оставь эти эмоции для подруг. Алиса была ошибкой Артёма, я признаю. Но Алиса – своя. Она понятна. А ты... ты стала опасна. Ты начала копать там, где не следует. «Речной» – это моё детище. И я не позволю тебе разрушить всё из-за твоих амбиций.

– «Речной» – это прачечная для вывода денег, Виктор Павлович, – я сделала шаг вперёд. – И вы это знаете. Я нашла схемы. Я нашла подставные фирмы.

– Ты ничего не нашла, – тихо произнёс он. – Ты просто обиженная женщина, которая пытается укусить руку, которая её кормила. Артём подпишет документы о разводе. Завтра. Я уже вызвал нотариуса.

Я посмотрела на него и почувствовала, как внутри что-то окончательно каменеет. Боль никуда не делась, она просто превратилась в лёд. Прозрачный. Твёрдый.

– Он не подпишет, – сказала я.

– И почему же? – он приподнял бровь.

– Потому что он меня любит. Он помнит меня такой, какой я была десять лет назад. Той Верой, с которой он делил один доширак в съёмной однушке. И пока он это помнит, он верит мне. А не вам.

Виктор Павлович усмехнулся. Это была страшная усмешка.

– Любовь – это зыбкий фундамент, Вера Николаевна. Особенно когда память можно... подправить. Я – его отец. Я – его законный представитель, если он будет признан недееспособным.

– Он дееспособен, – отрезала я. – Марк подтвердит. Он ориентирован в пространстве и времени. Амнезия не делает человека овощем.

– Мы посмотрим, что скажет экспертиза, которую я назначу, – свёкор подошёл вплотную. От него пахло властью и угрозой. – И подумай о своих подписях, Вера. Сколько бумаг ты завизировала за эти годы не глядя, доверяя мужу? Любая при желании превращается в удавку. Тихий уход с хорошими отступными – или очень громкий скандал. Выбирай.

В груди похолодело. Я визировала сотни договоров. «Веруш, просто подмахни, это формальность». Я тогда ещё была его «тылом». Что из этого он приберёг?

Я посмотрела на свою руку. Белая полоска на безымянном пальце казалась шрамом. Десять лет жизни. Смыты в унитаз.

Но я не была раздавлена. Я была законной женой Артёма Астахова. Развод не расторгнут, тяжба о разделе затянула процесс на месяцы. И по тому самому закону, на который свёкор так любил ссылаться, у меня был приоритет.

Я подняла голову. Ледяной душ завершился. Прежней Веры, которая боялась его гнева, больше не существовало.

– Знаете, Виктор Павлович, – я улыбнулась. Холодно. – Я ведь тоже умею играть в эти игры. Развод не оформлен. Я – законная супруга Артёма. И пока это так, вы не назначите ему экспертизу без моего согласия. Не станете представлять его интересы. Не тронете его пакет акций без моей визы.

Лицо свёкра на мгновение утратило каменную неподвижность. В глубине зрачков полыхнула ярость.

– Ты пожалеешь об этом, – выдохнул он.

– Возможно. Но не сегодня. Завтра я приду сюда с адвокатом. И мы обсудим, кто из нас на самом деле вредит холдингу.