Текст книги "Развод. (Не) вспоминай меня (СИ)"

Автор книги: Марина Ремарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Глава 8

Глава 8

Глава 8

Свет в больничном коридоре всегда казался мне слишком белым. Слишком честным. Он не оставлял места для теней, в которых можно было бы спрятать синяки под глазами или дрожь в пальцах.

Я приехала в больницу в начале девятого. Глаза пекло, словно в них насыпали битого стекла. Ночь в офисе, проведённая над отчётами и договорами, осталась в теле тяжёлым, тягучим свинцом. Сумка с ноутбуком оттягивала плечо, напоминая о визе. О моей подписи. О капкане, который Виктор Павлович захлопнул тихим «спокойной ночи».

Я шла к лифтам, глядя в пол. Плитка была чистой. До тошноты.

– Вера Николаевна?

Я замерла. Этот голос я узнала бы из тысячи. Высокий, чистый, тщательно откалиброванный под образ идеальной помощницы. Или идеальной любовницы.

Алиса стояла у лифтов. Она выглядела так, словно только что сошла с обложки бизнес-глянца. Тонкое бежевое пальто, ни одной складки. Волосы – волосок к волоску, тяжёлый шёлк, перехваченный дорогой заколкой. В руках она держала ту самую папку с логотипом «Астахов-Групп».

Я посмотрела на неё. Потом на свои руки. Ногти сами впились в ладони. Больно. Хорошо.

– Алиса Юрьевна, – я выпрямила спину. Голос прозвучал ровно. Почти ледяным. – Вы рано. Режим посещения начинается позже.

Она улыбнулась. Уголки её губ едва дрогнули – профессиональное сочувствие, за которым скрывалась острая, как бритва, уверенность.

– Виктор Павлович попросил привезти документы. Артёму Викторовичу нужно войти в курс дел по «Речному». Дедлайны не ждут, вы же знаете.

Я знала. Я знала об этих дедлайнах больше, чем хотела бы.

– Виктор Павлович попросил, – повторила я. – Как удобно.

Я сделала шаг к ней. Алиса не отступила, но я заметила, как она крепче сжала папку. Пальцы в тонких кожаных перчатках напряглись. Она боялась меня? Нет. Она боялась того, что я знала.

– Вы ведь понимаете, Алиса, что Артём ничего не помнит? – я понизила голос. – Он не помнит «Речной». Он не помнит холдинг. И он совершенно не помнит вас.

Её лицо на мгновение стало неподвижным. Маска дала трещину.

– Это временно, – отрезала она. – Память вернётся.

– А когда вернётся, что он увидит? – я шагнула ещё ближе, почти вплотную. От неё пахло ванилью и цветами. – Он увидит приказ о вашем переводе. Тот самый, который Виктор Павлович подписал за полгода до того, как вы оказались в постели моего мужа.

Алиса побледнела. Бежевое пальто больше не казалось ей бронёй.

– Вы ничего не докажете, – прошипела она.

– Мне не нужно доказывать. Мне достаточно того, что это знаю я. И скоро узнает совет директоров.

Хорошо. Значит, играем по-крупному.

Я смотрела ей прямо в глаза. Я искала в них торжество, но нашла только страх. Настоящий, животный страх человека, который понял, что его собираются принести в жертву.

– Думаете, я одна всё это придумала? – вдруг выдохнула она. Слова сорвались с её губ прежде, чем она успела их остановить. – Думаете, это была моя идея – лезть в вашу семью?

Она осеклась. Резко, словно наткнулась на невидимую стену.

– Что вы сказали? – я потянулась к ней, но лифт звякнул, открывая двери.

Алиса отшатнулась. Она почти влетела в кабину, лихорадочно нажимая на кнопку этажа.

– Спросите своего свёкра, Вера Николаевна. Если у вас хватит смелости.

Двери закрылись. Я осталась стоять у лифта, глядя на своё отражение в полированном металле.

«Думаете это была моя идея?».

Эти слова пульсировали в висках. Она была орудием. Обычным, сменным инструментом в руках Виктора Павловича. Такой же, каким он пытался сделать меня. Разница была лишь в том, что Алиса это понимала. А я – десять лет называла это любовью.

Я пошла по коридору в сторону лестницы. Лифт я сейчас не вынесла бы. Мне нужен был воздух. Хотя бы тот, что был в этом здании – пропитанный лекарствами и чужой надеждой.

У поста медсестры я едва не столкнулась с мужчиной в белом халате.

– Вера Николаевна? Осторожнее.

Марк подхватил меня за локоть. Его пальцы были тёплыми и сухими. Он придержал меня, не давая упасть, и я вдруг почувствовала, как сильно у меня дрожат колени.

– Простите, – прошептала я. – Я просто… задумалась.

Он не отпустил мой локоть. Он смотрел на меня – не как на жену пациента, не как на финдиректора холдинга. Он смотрел на меня так, словно видел каждую бессонную минуту этой ночи.

– Вы завтракали? – спросил он.

Я покачала головой.

– Ясно. Идёмте.

– Мне нужно к Артёму, – я попыталась высвободиться, но Марк был непреклонен.

– Артём Викторович сейчас на процедурах. У вас есть пятнадцать минут. Это приказ врача, Вера. Если вы упадёте в обморок в палате, это не поможет его реабилитации.

Он привёл меня в крошечную ординаторскую. Здесь пахло хорошим табаком и крепким кофе. Марк усадил меня на стул и повернулся к небольшой кофемашине в углу.

– Я не хочу кофе, – сказала я.

– Хотите, – он не оборачивался. – Вам нужно заземлиться. Вы сейчас похожи на провод под напряжением. Один неверный шаг – и замкнёт.

Он протянул мне кружку. Обычную, синюю, с крошечным сколом на ободке. Она была горячей. Я обхватила её обеими руками, чувствуя, как тепло просачивается сквозь пальцы к самому сердцу.

– Спасибо, – выдохнула я.

Марк прислонился к столу, скрестив руки на груди. Он не торопил меня. Он просто был рядом – спокойный, надёжный, как скала среди шторма.

– Как он? – спросила я после первого глотка. Кофе был горьким и очень крепким. Именно таким, как мне было нужно.

– Физически – лучше, чем ожидалось. Молодой организм, хорошая база. Но память… – он сделал паузу. – Вы ведь помните, что я обещал вам честность?

Я кивнула. Ком в горле мешал говорить.

– Он начинает вспоминать. Фрагментами. Это как берег в отлив – сначала показываются самые крупные камни. Проблема в том, что эти камни могут быть острыми.

Я смотрела в свою кружку.

– Он вспомнил что-то… о себе?

– Он напуган, Вера. Он чувствует, что между тем человеком, которым он был, и тем, кем он себя ощущает сейчас, – пропасть. И он ищет мост.

Марк сделал шаг ко мне. Теперь он стоял совсем близко. Я видела морщинки в уголках его глаз. Усталые, добрые глаза человека, который видел слишком много боли.

– Вы не обязаны быть этим мостом, – тихо сказал он.

Я подняла голову.

– О чём вы?

– О вас. Вы тянете на себе всё: холдинг, свёкра, его амнезию. Вы вымотаны. И вы боитесь.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что я справляюсь. Что я финдиректор, я умею держать удар. Но слова застряли.

– Я боюсь не за него, Марк, – я сама не заметила, как назвала его по имени. – Я боюсь за ту женщину, которой я была три года назад. Я боюсь, что она вернётся вместе с его памятью.

Он положил руку на моё плечо. Короткое, почти невесомое прикосновение.

– Вы уже не она. Вы – та, кто пришла сюда сегодня на нуле и всё равно не сломалась. Та, кто держит на себе всё и не сдаётся. Вы сами выбираете, кем быть.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то ослабевает. На мгновение мне захотелось прислониться к его плечу. Просто закрыть глаза и позволить кому-то другому быть сильным. Хотя бы на пять минут.

Это был соблазн. Опасный. Сладкий.

Но потом я вспомнила лицо Алисы у лифта. Вспомнила голос свёкра в трубке.

У меня был выбор. Марк был прав. Я могла бы уйти. Могла бы бросить всё, забрать свои наработки и начать с нуля. Достоинство – это не только умение держать удар. Это умение вовремя уйти с ринга.

Но я не могла. Не из-за Артёма. И даже не из-за «Речного».

Я должна была довести этот счет до конца.

– Спасибо за кофе, Марк, – я поставила кружку на стол. – Мне пора.

Он кивнул. В его взгляде не было обиды – только понимание.

– Заходите, когда захотите… просто помолчать.

Я вышла из ординаторской. Сумка с ноутбуком всё ещё была тяжёлой, но теперь эта тяжесть не давила – она давала опору.

Я подошла к палате Артёма. Остановилась у двери, поправляя волосы.

Я не ресурс. Я человек, который держит ключи от этой империи. И я сама решу, в какую дверь их вставить.

Я толкнула дверь.

Артём сидел на кровати. Он больше не выглядел тем беспомощным человеком, каким был в первые дни после аварии. На нём была его собственная рубашка – белая, хрустящая, принесённая отцом. Он смотрел в окно, но, когда я вошла, он резко обернулся.

Его взгляд был странным. Слишком ясным. Слишком внимательным.

– Вера, – сказал он. Его голос не дрожал. – Я ждал тебя.

Я подошла ближе, чувствуя, как внутри снова натягивается струна.

– Как ты? – спросила я.

Он не ответил. Вместо этого он протянул руку и коснулся моей ладони. Там, где остались следы от ногтей.

– Почему отец говорит, что я не должен тебе верить? – спросил он тихо. – Почему он говорит, что ты хочешь забрать у меня всё?

Я смотрела на него. На его шрам. На его пальцы на моей коже.

То, что я знала, а он – нет, больше не было моей защитой. Оно становилось нашей общей клеткой.

– А ты, Артём? – я заставила себя не отводить глаз. – Ты сам… кому ты веришь?

Он молчал долго. Слишком долго. А потом он произнёс фразу, которая заставила моё сердце пропустить удар.

– Вера, – он сжал мою руку. – Ты когда-нибудь меня ненавидела?

Я замерла. В тишине палаты этот вопрос прозвучал как выстрел.

Глава 9

Глава 9

Глава 9

Я смотрела на него и не могла дышать. В тишине палаты мой собственный пульс грохотал в ушах, как тяжёлые шаги по пустому коридору.

Ненавидела ли я его?

О, я ненавидела его каждую секунду последних трёх лет. Я ненавидела его, когда смотрела на белую полоску на безымянном пальце. Когда подписывала документы как «финансовый директор», стараясь забыть, что когда-то была просто «женой». Я ненавидела его за то, что он сделал мою любовь лишним расходом, который нужно оптимизировать.

– Ненависть – это слишком просто, Артём, – мой голос прозвучал как наждак по стеклу. – Это было бы слишком легко для нас обоих.

Я не убрала руку. Его кожа была тёплой. Слишком тёплой для призрака, который вернулся, чтобы мучить меня своей нежностью.

Артём не отводил глаз. В его взгляде не было той самоуверенной брони, которую он носил как дорогой костюм. Там был только туман и отчаянная попытка за него ухватиться.

– Я чувствую, что здесь, в этой комнате, висит что-то тяжёлое, – он сжал мою ладонь крепче. Его пальцы переплелись с моими. – Что-то, что ты носишь одна. Отец говорит… он говорит, что ты ждёшь момента, чтобы ударить. Что ты всегда была такой. Расчётливой.

Я горько усмехнулась.

Расчётливой.

Я считала его налоги. Я вытягивала его холдинг из кассовых разрывов, пока он тратил время на «новые проекты». Я была его опорой. Его тылом.

Ресурсом.

– А ты, Артём? – я подалась вперёд, сокращая расстояние. – Ты помнишь меня такой? В той однушке на Профсоюзной, когда у нас была одна подушка на двоих и пустой холодильник… я тоже была расчётливой?

Он замер. Его зрачки расширились. Я видела, как он пытается пробиться сквозь стену, которую возвела в его голове травма.

– Нет, – выдохнул он. – Там была только ты. И я помню… помню, как ты смеялась. Здесь ты не смеёшься, Вера. Никогда.

Мне стало больно. Так больно, что захотелось закричать. Но я только сжала губы.

– Здесь не над чем смеяться, – отрезала я.

Я подняла руку и коснулась его лица. Мои пальцы скользнули по щетине, поднялись выше, к самому виску. Там, под тонкой кожей, белел свежий шрам – след от удара, который стёр из его памяти всё моё горе.

Я прикоснулась к шраму. Почти невесомо.

Артём закрыл глаза. Он подался навстречу моей руке, как изголодавшийся человек к хлебу. Мы были так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах. Это был тот самый момент, которого я боялась и которого жаждала.

Наше первое настоящее касание. Без врачей. Без свидетелей.

– Я помню только, что люблю тебя, – прошептал он мне в самые губы. – Больше ничего не имеет значения. Пусть он говорит что угодно. Я верю тебе.

Внутри меня что-то надломилось. Ледяная броня, которую я ковала три года, пошла трещинами. Мне захотелось поверить. Захотелось упасть в эту его новую, чистую любовь, как в омут.

Но нож памяти – старый, зазубренный – всё ещё лежал у меня в ладони. Я держала его за лезвие. И пока держала, не могла разжать пальцы даже ради этого касания.

Но в ту секунду, когда я прижала ладонь к его виску чуть сильнее, Артём вздрогнул.

Его тело под моими руками внезапно стало каменным. Я почувствовала, как по его плечам прошла судорога. Дыхание Артёма оборвалось, став рваным, тяжёлым.

– Артём! – вырвалось у меня резко, само собой.

Он открыл глаза.

И на мгновение это был не мой Артём.

Взгляд стал прозрачным, ледяным. Зрачки сузились в точки. На меня смотрел человек, который два года назад швырнул мне в лицо бумаги о разводе и велел «не устраивать сцен». Это был взгляд хищника, который оценивает угрозу.

Я отпрянула.

– Артём? – мой голос дрогнул.

Он моргнул. Один раз. Другой. Туман вернулся, но в глубине глаз всё ещё дрожало эхо той, другой личности. Он схватился за голову, впиваясь пальцами в бинты.

– Что это было… – прохрипел он. – Вера… я… я что-то увидел. Ты стояла… нет, не ты. Я видел себя.

Он тяжело дышал, глядя в пустоту.

– Это острова памяти, Артём, – я заставила себя говорить ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. – Марк предупреждал. Они будут возвращаться. Фрагментами.

– Это было… холодно, – он поднял на меня глаза, и в них был настоящий ужас. – Я был холодным. Почему я так на тебя смотрел?

Я не успела ответить.

Дверь палаты распахнулась без стука.

Виктор Павлович вошёл так, словно владел этим зданием. Он не кричал, не возмущался. Он просто принёс с собой запах дорогого табака, который мгновенно вытеснил из комнаты все остатки нашей близости.

Я выпрямилась.

– Виктор Павлович, – я кивнула, возвращая на лицо маску. – Мы не ждали вас так рано.

Свёкор проигнорировал меня. Он подошёл к кровати сына и положил тяжёлую руку ему на плечо. Я видела, как Артём невольно сжался под этим жестом.

– Артём, сынок, – голос Виктора Павловича был вкрадчивым, почти нежным. – Я пришёл сказать, что экспертиза закончилась. Психиатры… они решили, что ты вполне дееспособен.

Я затаила дыхание. Это была победа. Моя победа. Ирина не соврала – СПЭ не нашла расстройства. Значит, опеки не будет. Значит, голос Артёма принадлежит ему самому.

Я посмотрела на Артёма, ожидая увидеть облегчение.

Но Виктор Павлович не закончил.

– Это хорошо, – продолжал свёкор, не сводя глаз с сына. – Теперь ты можешь сам принимать решения. И сам увидеть, кто был рядом с тобой все эти годы ради любви, а кто – ради того, что лежит в этом сейфе.

Он вытащил из внутреннего кармана пиджака папку. Тонкую. Синюю.

Я узнала её мгновенно.

– Что это? – спросил Артём. Он всё ещё был бледным после вспышки памяти.

– Это документы из суда, – Виктор Павлович положил папку на колени сыну. – О разделе нашего имущества. О тех акциях, которые твоя жена требовала отдать ей ещё до того, как ты пришёл в сознание. Она очень торопилась, Артём. Боялась, что ты вспомнишь… правду.

– Это ложь! – я сделала шаг вперёд. – Артём, не слушай его! Эти документы…

– Вера, – голос Артёма пресёк мой крик.

Это был не тот голос, которым он шептал о любви минуту назад.

Он смотрел на бумаги. Его пальцы медленно перелистывали страницы. Я видела цифры, суммы, графики – всё то, что свёкор перевернул с ног на голову, превращая мою защиту холдинга в акт мародёрства.

Артём поднял голову.

Его лицо было серым. Взгляд – тем самым, из вспышки памяти. Ровным. Считающим. Неживым.

– Ты требовала тридцать пять процентов? – спросил он. Тихо. Слишком тихо.

– Артём, я объясню…

– Почему здесь стоит дата твоего обращения в суд? – он ткнул пальцем в бумагу. – Сентябрь 2022 года.

Он закрыл папку. Звук удара бумаги о кровать показался мне грохотом обвала.

Артём посмотрел на меня так, словно видел впервые.

– Покажи мне свои документы, Вера, – сказал он. Его голос не дрожал. – Я хочу видеть всё. Без твоих… сказок об однушке.

Я стояла перед ним, чувствуя, как внутри всё превращается в пепел.

Победа, которая была в моих руках секунду назад, рассыпалась пылью. Свёкор стоял за его спиной, и на его губах играла едва заметная, торжествующая улыбка.

Я поняла.

Тот Артём, которого я любила, только что ушёл.

А на его месте сидел человек, который больше не собирался мне верить.

Глава 10. Артём

Глава 10. Артём

Глава 10. Артём

Папка была синей. Обычный пластик, дешёвый зажим. Но в моих руках она весила тонну.

Я смотрел на дату. Сентябрь 2022 года.

Это был край. Самый обрыв моей памяти. Дальше – серая стена, туман, тишина. И в этой тишине, оказывается, шуршала бумага. Пока я, по словам Веры, любил её в нашей тесной однушке, она подавала иск.

Я чувствовал, как в виске начинает пульсировать. Шов тянуло. Боль была острой, как бритва, и она резала мои последние иллюзии.

– Артём, – голос Веры доносился словно из-под воды. – Это не то, что ты думаешь. Пожалуйста.

Я поднял на неё глаза.

Она стояла у окна. Бледная. Тонкая. Красивая той самой красотой, которой я привык доверять последние две недели. Но сейчас её лицо казалось маской. Идеально вылепленной, профессиональной маской.

Я посмотрел на её руки. Те самые, что минуту назад касались моего лица. Теперь они были сцеплены в замок. Пальцы побелели. Она боялась? Или считала убытки?

– Ты требовала тридцать пять процентов, – сказал я. Мой голос был чужим. Ровным. Мёртвым. – Свою долю в холдинге. Срочно. С наложением ареста на счета.

– Артём, я объясню… – Вера шагнула ко мне. Всего на шаг. Но для меня этот шаг стал пропастью.

– А почему здесь стоит эта дата? – я перелистнул страницу. Цифры прыгали перед глазами, но я заставлял себя их видеть. – Обращение в суд. Сентябрь 2022 года.

Значит, однушка – это была сказка для дурачка. Для того, кто проснулся с пустой головой. Она кормила меня воспоминаниями о бедности и нежности – а сама готовила раздел.

Я поднял на неё глаза. Она молчала. Молчание было хуже любого признания.

Я почувствовал руку на своём плече. Тяжёлую. Надёжную. Отец стоял рядом, как скала. От него пахло дорогим табаком и уверенностью. Тем, чего мне сейчас так не хватало.

– Ей нужны его акции, сынок. Всегда была расчётливой, – тихо произнёс Виктор Павлович. В его голосе не было злости. Только бесконечная, усталая горечь. – Вера Николаевна знает цену времени. И знает, когда партнёр становится… уязвимым.

– Я не партнёр, – я захлопнул папку. Звук удара пластика о кровать эхом отозвался в черепе. – Я её муж. Был им.

– Ты и сейчас мой муж, Артём! – Вера сделала шаг ко мне. Её глаза блестели. Слёзы? – Этот иск… это была защита! Твой отец хотел…

– Хватит, – отрезал я.

Я не хотел слышать про отца. Я видел документ. С её подписью. С печатью суда.

Внутри меня что-то ломалось. Тот Артём, который вчера радовался первым шагам, который хотел уткнуться Вере в плечо и просто дышать, – он съёживался. Умирал. Его место занимал другой. Тот, кто привык анализировать риски. Тот, кто знал: в бизнесе не бывает случайных дат.

"Ресурс" .

Слово всплыло в мозгу ядовитым пузырём.

Я был для неё ресурсом? Удобным инструментом, который сломался, и теперь его нужно было либо починить для голосования, либо списать, забрав свою долю?

– Артём, посмотри на меня, – Вера почти умоляла.

Я посмотрел.

Я видел финдиректора. Женщину, которая девять лет вела счета моей империи. Она была умной. Она была незаменимой. И она была чужой.

– Покажи мне свои документы, Вера, – повторил я. Голос не дрожал. – Не те, где мы гуляем по парку. А те, где мы делим акции. Я хочу видеть всё. Без твоих… сказок об однушке.

– Сказки? – она отшатнулась, словно я её ударил. – Ты называешь наши десять лет сказкой?

– Я не помню этих десяти лет, – я чеканил слова, как монеты. – Я помню только то, что вижу сейчас. А вижу я иск о разделе имущества, поданный женщиной, которая называет себя моей опорой.

Вера замолчала. Её лицо вдруг стало каменным. Слёзы высохли, не успев упасть. Она выпрямилась. Плечи развернулись, подбородок приподнялся.

В этот момент она стала похожа на моего отца. Та же порода. Та же сталь.

– Хорошо, – её голос стал ледяным. – Ты хочешь документы? Ты их получишь. Всё до последней запятой.

– Вера Николаевна, я думаю, Артёму нужно отдохнуть, – Виктор Павлович мягко, но властно указал на дверь. – Ему вредны такие… потрясения.

Она даже не взглянула на него. Её взгляд был направлен на меня. В нём была боль, но ещё больше там было презрения. К моей слабости? К моей потере памяти?

– Отдыхай, Артём Викторович, – бросила она. – Набирайся сил. Тебе они понадобятся, когда ты поймёшь, что именно сейчас потерял.

Она развернулась и вышла. Каблуки стучали по плитке, как автоматная очередь.

Дверь закрылась. В палате стало слишком тихо.

Я сидел на кровати, сжимая в руках синюю папку. Пальцы дрожали.

– Ты всё сделал правильно, сынок, – отец снова сжал моё плечо. – Доверие – это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Особенно сейчас, перед советом.

– Перед каким советом? – я поднял голову.

– По «Речному». Нам нужен твой голос, Артём. Твой настоящий голос. Не тот, который тебе пытались навязать в этой палате последние две недели.

Я посмотрел на окно. Там, за стеклом, Москва жила своей жизнью. Высотки, краны, вечная стройка. Моя жизнь. Которую я не помнил.

Я взял телефон. Разблокировал.

Сообщение от «А. Ковач».«Ты забыл нас. Но мы ждём» .

Я не знал, кто такая Алиса. Но она была частью моей реальности. А Вера… Вера была частью моей галлюцинации. Приятной, нежной и смертельно опасной.

– Пап, – я посмотрел на отца. – Расскажи мне про «Речной». В деталях.

Я больше не хотел чувствовать. Я хотел считать.

Потому что цифры – это единственное, что не может предать.

В голове снова всплыл фрагмент: я стою спиной к кому-то. Холодный. Ровный. Безразличный.

Теперь я узнавал этот голос.

Это был мой голос. И он мне нравился.

В коридоре послышались торопливые шаги. Дверь приоткрылась, и на пороге показался Марк. Он выглядел встревоженным. Его взгляд метнулся ко мне, потом к отцу, потом к папке на моих коленях.

– Артём Викторович, я просил избегать стресса, – начал он, входя в палату.

– Стресс – это когда ты не знаешь, кто твой враг, доктор, – ответил я, не глядя на него. – А я, кажется, начинаю понимать.

Я открыл папку на первой странице.

Там, в графе «Истец», стояло её имя.

Я провёл пальцем по буквам.Вера Николаевна Астахова .

Это было моё клеймо. Мой приговор. И мой единственный путь назад.

В тумане моей памяти вспыхнул новый осколок. Запах ванили. Чужой смех. И моё собственное слово, брошенное кому-то в темноте.

"Ресурс".

Я закрыл глаза. Боль в виске стала невыносимой, но я не позвал врача.

Я улыбался.