Текст книги "Гуд бай, Арктика!.."
Автор книги: Марина Москвина
Жанр:
Путешествия и география
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Когда же к Амундсену подошел мой муж Леня, всем стало не до смеха.
Два Амундсена стояли рядом. Два Тишкова. Два брата – Руаль и Леонид.
Быстро защелкали затворы. Буквально каждый счел своим долгом запечатлеть эту историческую встречу.
И мы с Леней тоже обрадовались.
Мы нашли Третьего.
Глава 17
Кресло для тюленя
Воскресным утром Тед бросил якорь в заливе Королей на северо-западном побережье Шпицбергена в шестистах милях от Северного полюса. Вдали по-прежнему царили три остроконечные черные вершины, по грудь занесенные снегами. А над водой, над нашими головами, высился километровый отвесный скол глетчера Конгеваген – Королевский Путь: весь в куполах и башенках резных, порталах, арках и колоннах, похожий на белоснежный Домский собор в Милане, только абсолютно голубой.
Приглушив мотор, «Ноордерлихт» плыл в безмолвии вдоль отвесной стены ледяного храма, раздвигая ниласы. Тонкие пластины льда скользили и наползали одна на другую с каким-то заводским перегудом шлифования деталей, и звонко раскалывались, будто граненые стаканы или фарфоровые тарелки, за что их прозвали склянкой.
Снизу ледник выглядел настолько незыблемым и могучим, уносящимся в небеса, что казалось, он, как никто на Земле, готов противостоять изменению климата, парниковым газам, промышленному напору, полностью соответствуя своему королевскому величию. И даже когда весь лед истает на этой планете, останется единственная ледяная громада – Конгсваген-брин…
Однако мы прекрасно знали: его королевская рать несла сокрушительные потери и отступала по всем фронтам.
Баклэнд велел готовиться к высадке. Мы с Леней снова прибежали первые в своих померанцевых жилетах и стали потрясенными свидетелями того, как от ледника с кошмарным грохотом, вспугнув моевок и кайр, отвалилась глыба в несколько десятков тонн. Грохнувшись, она разбила морской припай, подняла облако мелкой ледяной пыли и дала такую волну, что «Ноордерлихт» взлетел на ней, как белокрылая чайка.
А в том месте, где бурно вздымались волны, из моря, сталкиваясь, выныривали громадные айсберги.
– Вот молодчаги, надели спасательные жилеты! – одобрительно сказал Волков. – Вам с Леней надо в них постоянно ходить. Еще в касках. И в масках. Мало ли! Однажды от ледника откололся айсберг, но было мелко, а сила волны зависит от глубины. Такой вырос девятый вал со льдом! А на палубе пассажиры любовались этим удивительным природным явлением. Как их начало льдом колотить!.. Столько было раненых…
– …И убитых? – в ужасе спросил Леня.
– Слава богу, только раненых, – ответил Андрей и стал обозревать ледяные торосы в морской бинокль: нет ли там каких-нибудь признаков жизни.
Баклэндже в отличие от Волкова был не склонен осторожничать. Подвижник ледяного панциря планеты, он рвался войти в соприкосновение с Королевским ледником, то требуя, то умоляя Теда максимально к нему приблизиться, подать «зодиак» и высадить нас на остров.
Но Тед, на которого не влияли ни люди, ни боги, ни сверхъестественные силы, трезво оценил обстановку и вымолвил две фразы, после чего смолк на двое суток.
Первая:
– Льды не подпустят вас к берегу.
И вторая:
– Резиновая шлюпка – не ледокол.
– Росы бояться нечего, если в море заночевать пришлось, – увещевал капитана Баклэнд. – Мы не туристы. Но ищем разрешения великих законов бытия. И тут уж, как говорится, либо грудь в крестах, либо голова в кустах!..
Увы, для Теда вопрос был решенным, а человеческая речь звучала для него, подобно морскому прибою, что подвергало смирение, кротость, человеколюбие и милосердие, терпение и мягкосердечие, присущие Дэвиду, огромному испытанию.
Раз на него стих накатил – сойти на берег, он тут же встанет и благословит вход в любую гавань. Все мы, кто смело бороздил с ним морскую пучину, были уверены, что по одному его взгляду льды раздвинутся, волны стихнут, ибо это был взгляд, который бесстрашно вбирал в себя нечистоты этого мира, а из него изливалась амрита.
Во имя преподобного Баклэнда каждый из нас готовился извлечь из своих душевных кладовых лучшее, что в них есть, считая это вопросом личной доблести. Особенно представитель Страны Кленового Листа, художница и писатель Бет Капуста упорно пыталась постичь его мудрость и учение.
Озаренная верой в Баклэнда и его дерзкую идею спасения Арктики, Бет живо напоминала легендарного монаха по имени Аед, который в похожем плавании за много веков до нас – раньше, чем появились «Беовульф», «Старшая Эдда» и «Книга Бурой Коровы», – однажды замешкался на необитаемом берегу и отстал от своих собратьев. Он принялся кричать вослед кораблю, и тогда Учитель, святой Мохтей, велел ему отломить ветку с дерева и плыть на ней вместо судна. Ни на мгновение не усомнившись, Аед сел на ветку и пустился в открытое море. На своей дурацкой ветке он даже обогнал корабль и встретил Учителя уже в гавани.
Усвоив, что эта великолепная вселенная, изначально лишенная качеств, не пряма и не крива, не велика и не мала, не длинна и не коротка, а главное – что она не умозрительна, у себя в чемодане Бет хранила до поры до времени заветный бумажный мешочек, который привезла из Канады. В нем лежал древесный уголь канадского клена. В один из дней в бухте Кунг-фьорд на сияющей песчаной отмели Бет встретила огромную глыбу льда – стамуху. Та величественно и терпеливо ожидала морского прилива, чтобы с первыми волнами отправиться в плавание по океану.
Пробил час мешочка. Бет вытащила его из-за пазухи и долго стояла – выкладывала угольками на поверхности льдины слово NOMAD, что означает «кочевник». Она так углубилась в это занятие, что и не заметила бы, если б «Ноордерлихт» поднял якорь и умчался на всех парусах.
Негаданно обретя Имя, стамуха-вековуха, избранная и отмеченная тайнописью Бет, качнулась на волне, медленно оторвалась от земли и поплыла.
Бет глядела вслед ледяному кочевнику, окруженному множеством безымянных льдин, и представляла себе его путь – мимо Земли короля Карла, в глубь Полярного моря. Может, он станет на время пристанищем тюленя или уставшего медведя, который плывет уж вторую неделю, исхудал, едва живой, а все нет и нет льдины, где он мог бы преклонить голову, выспаться и подзакусить пойманной рыбой.
Однако, скорее всего, льдину Бет ждала судьба нынешнего арктического льда – той же осенью истаять под лучами солнца, бесследно раствориться в океане, а не стать вечным странником и кочевником, как это было сотни тысяч лет.
Прямо не верилось, что еще недавно жизнь здесь шла своим чередом: поздней осенью заливы покрывались фиордовым льдом и береговым припаем. От столкновения ледяных полей громоздились торосы. Покрытые кристаллами соли, еще неокрепшие, молодые, пускались в странствие по океану, ложились в дрейф колючие «солончаки», бугорчатые и ядреные стамухи, зеркальные или заснеженные «блинчатые» льдины. А также торжественные айсберги – колоссы пресноводного льда, отколовшиеся от береговых ледников.
И все это сияло сверх всякой меры, играло и переливалось – от серебристого и млечного через лазурь и голубизну до кубовой, сапфировой, я не знаю – яхонтовой синевы! В языке эскимосов существует двести эпитетов для обозначения снежного и ледяного цвета. В русском их три-четыре, как нам этого хватает? В английском и вовсе один: white! Я не имею в виду цвет светлого воздухаили отсвет снежной белизны.Без особых метафор.
И эти многомерные льды, дремучие, тяжелые, на первый взгляд недружелюбные, служили надежной опорой и фундаментом, первоосновой всему, что тут движется и существует. Скажем, редкая белая чайка, занесенная в Красную книгу, объект исследования и вожделения орнитолога Волкова, – белая-белая, белее на белом свете не сыскать, лишь на крыле во время заката сверкнет неуловимый розовый отлив. Ее так и зовут «любительница льдов цвета слоновой кости» – она никогда не садится на воду, а только на краешек льдин и с высоты своего положения охотится на проплывающих мимо рыб. Белые чайки непоколебимо верны местам гнездования, а если нет льда – колония исчезает.
Кого ни возьми – хоть кольчатых нерп, хоть моржа или морского зайца-лахтака, – для здешней живности морской лед – это отчий дом, доступ к воде и еде, заслуженный отдых, спасение от хищников, душевное тепло, семья, приплод и родительские заботы.
И местные «лапландцы в кухлянках», как Миша уважительно именует северные народы, промысловики и охотники, своим укладом опирались на родимые арктические льды, свободно до весны передвигаясь по скованному льдом океану на упряжке собак, на оленях, на лыжах.
Лед в Арктике – это их всё.
И вдруг, считай, за последние десять лет, арктическая вселенная неузнаваемо преобразилась. Началось великое таяние льдов. Арктические берега покрыты свежими ледниковыми шрамами, на каждом шагу мы обнаруживали туманные русла недавно отступивших глетчеров. Кингсбей теперь не замерзает зимой, как раньше. Та же история в Гренландии, на Аляске, в Канаде, на севере России. Впервые за 125 тысяч лет Арктика растаяла до такой степени, что в июле можно доплыть до Северного полюса на обычном корабле! Жители вместо саней пользуются лодками. А зверье, прямо на глазах лишаясь гостеприимных и обжитых льдин, бродит сиротливо по береговым скалам и камням.
Бет провожала в плавание своего Кочевника, желая ему продержаться как можно дольше, набраться силы за долгую зиму, нарастить ледяные бока, и весной, и летом продолжать путь, огибая архипелаги, заплывая в проливы, посещая далекие неведомые воды, встретиться с белой чайкой, приютить медведя или тюленя. Будь здоров, лед, странствуй по Арктике, не тай, держись, дружище! So long, до встречи на этой Земле! – как говорят мореманы.
Художественный перформанс Бет подвиг на артистические высказывания весь наш легко воспламеняющийся экипаж. Народ заметался вокруг лениво лежавших на песке льдин, выбирая себе подходящую, каждому хотелось сотворить что-то важное, весомое, нетленное. В средней полосе распространено похожее занятие – когда самодеятельные скульпторы бродят по лесу, высматривают коряги, а потом ваяют одержимо гнома или грибок из корешка или скрученного ствола березы.
Боб Дэвис, вооруженный пилой и топориком, набросился на огромную стамуху, распугав куличков-песочников, «калидрис маритима» – Андрей величал их по-латыни. Осколки льда летели во все стороны, и через полчаса из-под руки известного канадского архитектора возникло на редкость простоватое кресло, которое за минимализм вполне можно причислить к разряду стульев.
– «Экологическое сидение для жителя Арктики»! – прокомментировал свое творение Боб. – Никакого вреда окружающей среде. Когда житель севера отдохнет и отправится дальше, кресло займет тюлень или глупыш!
Рут Литтл колдовала в сторонке над глыбой в форме громадного яйца. Она высекала лик человеческий, а будь у нее побольше времени – сотворила бы ледяного Голема, и дунула в лицо его дыхание жизни, и стал бы он душою живою, и появился бы у нас еще один участник экспедиции.
Неугомонный артивист Кевин акварельными красками рисовал на льдине людей с оленьими головами и человекоптиц, фотографируя каждую фазу их движения. Он начал снимать анимационный фильм, и теперь все вокруг служило ему декорациями: огромные камни, заснеженные ледники, гладь моря и небесный свод.
Поэт Ник Дрейк не стал запариваться с идеями, он просто разделся по пояс и попросил запечатлеть себя рядом с айсбергом. Так они и стояли – Ник и «айс», голые, розовые и беззащитные, только у Ника на голове была шапка, а у айсберга – ничего.
Многие стамухи, обточенные солеными водами Полярного моря, выглядели готовым творением какого-то гениального сюрреалиста. Айрис Хослер, художница из Канады, выбрала ледяную скульптуру – сплошь в излучинах, промоинах и изломах, улеглась, как тюлень, на его вершину и поползла сквозь прозрачные тоннели, подныривая под хрустальные арки, просачиваясь в отполированные волнами полости.
Все мореплавание Айрис не расставалась с блокнотами, в карманах ее большой непромокаемой куртки хранились кисточки, фломастеры и карандаши. В отличие от Лени, который меланхолично обозревал окрестности через видоискатель «Кэнона», пока еще мысленно прилаживая к пейзажу свой недостроенный светящийся месяц, а рисовал карикатуры в теплом кубрике после сытного обеда, Айрис ныряла в норы айсбергов или вскарабкивалась на крутые скалы, чтобы достать огрызок карандаша и свой сто двадцать… мы уже сбились со счету какой альбомчик, и, невзирая на свист ветра, падающий снег или холодный туман, замерзшими пальцами зарисовать потеки ледниковой грязи, пятна растаявшего льда, следы песца или причудливые эрозии почвы, затянутые осенним ледком.
К тому же она переносила на бумагу рельеф окружающей ее реальности. Используя технику фроттажа, прикладывала страницы альбома к поверхности льда, земли, просоленной древесине умерших деревьев и методично протирала мягким грифелем образующийся рельеф. На бумаге возникали странные картины, напоминающие древние карты или медицинские рентгенограммы.
Айрис глубоко интересовал внутренний порядок вещей, их структура, ей хотелось запечатлеть не гору, а скрытый смысл горы, внутреннюю суть камня – а не камень в пространстве.
Перемещаясь в текучем и плотном веществе льда, она, как птица, погружалась в голубую сферу, и этот балет на льду длился до тех пор, пока ее единственная ушанка не упала в воду и не поплыла по волнам.
Тем временем Бет Капуста, писатель и путешественник, подарившая имя льдине, положив угольки своей души на ее голубую спину, задумчиво шагала по кромке моря. А мы ее ждали с Леней и Баклэндом, сидя в «зодиаке», всматриваясь вдаль, где медленно исчезал породнившийся с нами Кочевник, наш ледяной брат, спутник бездонных дорог, которого отныне звали NOMAD.
Когда же все вернулись на корабль, Дебора Уорнер со словами «Бедный Йорик!» внесла в кают-компанию огромный кусок льда, удивительно похожий на череп.
С тех самых пор «Йорик» важно дрейфовал по Ледовитому океану прямо у нас на шхуне, мирно покоился на корме, на носу или с грохотом в шторм перекатывался с борта на борт, весьма приумножая исконное своеобразие «Ноордерлихта». Он плыл с нами всю дорогу, не позволяя забыть о том, что жизнь преходяща и невечна, поскольку даже Земля, гора Меру и океаны погибают в конце каждого космического периода – махакальпы, сгорая в огне семи солнц.
Глава 18
Кит ID 1008
Господи, разве просила я о том, чтобы своими глазами увидеть в Гренландском море живого кита? Разве посмела бы потревожить Тебя просьбой о таком великом Чуде? Столько чудес Ты явил в моей жизни, что еще и моление о ките было б верхом неблагодарности и нахальства.
Я только хотела чуть-чуть раздвинуть горизонт, проветриться, встряхнуться, возвыситься над обыденным. Я попросила хотя бы о тени любви, о белизне и прозрачности и беспричинной радости.
Всего и надо мне было наполнить легкие влажным воздухом морским и свежим ветром – слегка поникшие паруса.
Но – КИТ! Господи, на подобную роскошь я совершенно не рассчитывала, поверь!
Тем более что Волков заранее предупредил:
– Быть может, вы увидите кита, я не знаю. Их тут практически истребили вокруг Шпицбергена. А если встретим, то боюсь загадывать, кого именно: малого полосатика, белуху или голубых китов. Один мой приятель всю жизнь посвятил изучению голубых китов и только однажды увидел – перед выходом на пенсию.
А нам с Леней признался, как соотечественникам, дескать, никому решил не рассказывать, чтоб не травить душу, он в августе встретил тут двух голубых китов. Но это такая редкость – уж как повезет.
Эх, были времена, когда Мировой океан от Арктики до Антарктиды буквально кишел китами разнообразных семейств, габаритов и мастей, фонтаны били повсюду, насколько хватало глаз, при взмахе гигантского китового хвоста вихрями завивался воздух, вскипало море, бурлило, пенилось, киты резвились, сражались, спаривались, отсылая к небесам сквозь трубы и клапаны снопы водяных брызг.
Не перечислить всех видов, подвидов, семейств и подсемейств – раскидистых ветвей генеалогического древа, уходящего корнями в такие глубины, как сама наша вселенная, которая, несмотря на видимую реальность и огромные размеры, – всего лишь мимолетная тень, дальний отголосок реальности еще грандиознее, молоденький побег настолько неизмеримого древа, что трудно и вообразить.
Даже объемный список младшего помощника библиотекаря классической гимназии из романа Мелвилла «Моби Дик», немудрящего буквоеда и книжного червя, перерывшего целые ватиканские библиотеки в поисках любых, пусть мимолетных и случайных, упоминаний о ките, не дают об этом полного представления.
Царем океанов считался зубатый Спермацетовый кашалот. За ним следовал усатый Гренландский, или Великий Лукоголовый кит (это одно лицо!); усатый же оливковый Финвал – Длинный Джон с остроконечным плавником на спине. Горбач, дельфины – Серые и Черные, Носатый кит – Единорог – Нарвал, Рыба-молот и сонмище мифических неуловимых неведомых китов, какие-то Кит-Олух, Кит-Колода, Кит Каптский, Главный, Пушечный, Слоновый, Айсберговый кит, Кит-Медяник, Моллюсковый и Синий…
Киты широконосые, шипоголовые, острокрылые, клюворылые и множество никому не ведомых китов, награжденных самыми неудобоваримыми прозвищами, – от китов на которых стоит мир, до созвездия Кита. Постичь же мыслимое и немыслимое китовое многообразие, вздыхал китобой Измаил, – все равно что классифицировать составляющие мирового хаоса.
Похоже, до сих пор остается загадкой: рыба или не рыба – рыба-кит? Единственный достойный доверия очевидец Иона, перешагнувший скользкую китовую губу и канувший в бездну китовой пасти с высокими сводами, круто уходящими вверх, откуда свисали ворсистые полосы китового уса, будто трубы церковного органа… Иона ступил на мягкий турецкий ковер языка Левиафана, жирного и нежного, после чего низринулся в Мамонтовую пещеру китового чрева и находился там три ночи и три дня, затем был извергнут оттуда под честное слово, данное Отцу Небесному, возвещать истину перед лицом лжи, – так вот Иона всю оставшуюся жизнь потом утверждал, что кит – какая-никакая, а рыба.
Однако с показанием библейского пророка упрямо не соглашался шведский ученый натуралист Карл Линней.
«Я отделяю китов от рыб, – он заявлял в своей «Системе природы», – по причине их теплого двухкамерного сердца, легких, подвижного глазного века, полых ушей, проникающего члена, самок, кормящих молоком грудных желез, и, наконец, – по закону природы, по справедливости и по заслугам!»
В китовых жилах течет густая горячая кровь, огненная, совершенно не рыбья! Кровь полярного кита горячее жгучей крови африканца в разгаре июля! А вертикальный китовый ход, наподобие лошадиного галопа, наводит на мысль о том, что циклопические сухопутные киты, громаднее самых исполинских динозавров, когда-то бороздили континенты в компании с наземными тяжеловесами.
В очередной эсхатологический момент, спасаясь от засухи или всемирного потопа, киты эмигрировали в море, но, повинуясь своей небесной и морской природе, обосновались на смутной границе водного и воздушного океанов.
Не на пустом месте родился миф об усталых мореходах, в разные времена и в разных уголках океана встретивших на пути покатый холмистый остров…
И святой Брендан в своем «Плавании…» к Земле обетованной описывает этот удивительный случай, и Синдбад-мореход, и в точности такая же история записана в Вавилонском Талмуде.
Суда пристали к берегу, матросы высадились, раскинули бивуак, разожгли костер… И тут необозримая суша со вздохом погрузилась в пучину морскую, поскольку оказалась не островом, а живым Левиафаном.
Как в ларце минералов и звезд, в нем накоплены древние эволюционные воспоминания. Он несет в себе скрытые послания богов: его пятна, царапины, полоски исполнены глубочайшего значения. Под верхним маслянистым слоем тело его испещрено бесчисленными косыми и прямыми линиями, какие бывают на гравюрах, но быстрый внимательный взгляд сквозь штриховку может открыть иные очертания, похожие на иероглифы. Китолов Измаил говорил, что запомнил иероглифическую надпись на одном кашалоте и был потрясен, когда нашел ее на какой-то картинке, воспроизводящей древнеиндейские письмена, высеченные на знаменитых скалах Верхней Миссисипи.
Неопределимые, призрачные киты покачивались вокруг меня, когда я парила в маточных водах материнского чрева, поддерживаемая атласным бандажом на мягком упругом китовом усе.
Мне и потом часто грезились очертания повелителей Вселенной – с выпуклой макушкой, облепленной зелеными моллюсками.
Иногда я забывала о них, совсем забывала, погрузившись в материю этого мира. Тогда они таяли, исчезали, голоса их засыпали в минувшем. Вдруг штормовая ночь, ураган над вересковой пустошью, гиперборейская зима, порыв свежего ветра – и окатит тебя благодать, высокая, как брамсель: образуя широкий полукруг, охвативший полгоризонта, играют и искрятся в воздухе тысячи китовых фонтанов.
В дремучие застойные 70-е Леня рисовал карикатуры, некоторые печатал в разных журналах, а иногда посылал на международные конкурсы.
В один прекрасный день он получил по почте из Монреаля толстую книгу-каталог в тысячу страниц от устроителей 14-го Салона юмора «Человек и его мир». На титульном листе ручкой было нацарапано:
«– 604, 653, 664».
И фиолетовый штемпелечек – шестиугольник с номером «170».
Сразу не догадаешься, в чем дело, особенно теперь, а это означало, что посылку с книгой открыли в КГБ, внимательно, чуть ли не под микроскопом, рассмотрели все 1000 страниц, нашли антисоветские карикатуры и аккуратно удалили. А чтобы получатель сей книги не удивлялся, куда пропали три страницы, написали их номера с пометкой «минус».
И сделал это какой-то аккуратный Акакий Акакиевич Башмачкин под номером 170. Или в «Большом доме» на Лубянке существовал 170-й отдел, который ведал карикатурами. Спасибо советским чекистам, только вырвали три страницы, а саму книгу бережно прислали по нашему адресу. Ведь могли взять себе, они любители юмора, а могли просто выбросить или сжечь как вредоносную заграничную пропаганду.
Одной из первых в альбоме стояла карикатура Тишкова, где некто пытается щелкнуть по лбу человека, но у него срослись пальцы, а тот, кого собираются щелкнуть, очень испуганный, зажмурился и ждет щелбана, вместо того чтобы открыть глаза и увидеть, что щелчок невозможен.
В книгу были вложены диплом и письмо.
«Дорогой многоуважаемый мистер Тишков! – сообщали устроители фестиваля – Ваша замечательная карикатура получила приз от ассоциации свободных журналистов. Этот приз выражается в денежном эквиваленте и составляет четыреста канадских долларов. Примите наши поздравления, и ждем Вас на церемонию вручения наград!»
Это было неожиданное богатство. Но как его получить из Канады? По тем советским временам не стоило даже и пытаться. Доллары были под запретом в СССР. Если за границей тебе светил какой-нибудь гонорар, то, в лучшем случае, толику от него могли выдать в виде спецталонов для импортного магазина «Березка». А могли вообще все отобрать и еще поставить на вид, что ты «продался капиталистам».
Однажды по телевизору мы услышали, что в Канаде есть остров Минган в провинции Квебек. И у них там такая программа «Adopt-a-Giant», то есть «Усынови гиганта» – в общем, приюти кита. Корреспондент рассказывал об этом, как о причуде иностранцев: живут же люди! Нет бы усыновить беспризорника, они усыновляют никому не нужных животных.
Тогда Леня решил не искать окольных путей заполучить эти денежки, а попросил устроителей конкурса переправить их на остров Минган в провинцию Квебек и торжественно вручить от него организации «Спасите Голубых Китов» – с приветом от Лени Тишкова, простого карикатуриста из страны СССР, который любит и переживает за судьбу голубых китов на этой планете, хотя никогда их не видел и не увидит.
Леня долго строчил по-английски письмо в оргкомитет конкурса, в Монреаль, мусолил словарь, обращался за помощью к брату и тестю. Еле-еле удалось сформулировать, что по причине занятости мистер Тишков не сможет принять участие в торжестве, а поскольку он полностью обеспеченный гражданин и ни в чем абсолютно не нуждается, то убедительно просит перевести все причитающиеся ему деньги на счет «Спасите Голубых Китов», потому что хочет усыновить голубого кита.
Все это выглядело со стороны, как рассказ Хармса, поскольку голубые киты, зеленые доллары, канадские клены и город Монреаль казались нам атрибутами волшебной сказки. А Леня тогда работал терапевтом с окладом шестьдесят пять рублей, в районной больнице, в желудочном отделении. И в свободное время рисовал карикатуры.
Ну, написал – и написал, еще одна завиральная идея художника.
Вдруг через три месяца нам приходит длинное письмо: «То Mr. Leonid Tishkovfrom Canada», на конверте марка с изображением кленового листа. А в письме – сертификат, в котором говорится, что Леня является приемным отцом Голубого кита ID 1008.
«Ваши деньги, – там было написано, – пойдут на нужды организации, на исследование и наблюдение за Голубым китом ID 1008, а также на уход, лечение, сохранение жизни и размножение.
У голубых китов, – они жаловались Лене, – рождается один детеныш в два-три года. Большая редкость – двойни или тройни. В условиях промышленного уничтожения целых видов и продолжения варварской охоты, невзирая на конвенцию 46-го года и мораторий 67-го, в мире совсем не происходит прироста китового населения. Даже неясно, сумеют ли киты оправиться от нанесенного удара судьбы или критический предел уже перейден, и они вымрут, подобно динозаврам. Ведь из десятков тысяч голубых гигантов, еще недавно бороздивших океаны, уцелело всего несколько сотен.
Наши усилия, – сообщали они, – направлены на поддержку биологов и активистов, которые охраняют жизнь всех китов, но ваш кит будет охраняем вдвойне, уж вы, мистер Тишков, не волнуйтесь, ваш кит в надежных руках, в обиду не дадим, папаша, не беспокойтесь!»
К письму прилагалась фотография немного высунутого из бескрайних морских просторов хвостового плавника, слегка покусанного справа и с вертикальной белой царапиной слева. Но нам и этого было достаточно для счастья. Вообще, китов узнают по хвосту – по форме, по узору. Хоть весь Мировой океан обыщи – второго такого хвоста не найти!
У нас еще тогда с Леней не было детей, вот мы повесили эту фотографию в рамочке над кроватью и все глядели на нее, прямо не могли наглядеться.
Потом нам прислали кассету с голосами и песнями китов.
Мы слушали, завороженные.
Казалось, китовое пение затрагивало глубинные вопросы бытия: жизнь в свободном падении или полете. Слов, конечно, не разобрать, сокровенный смысл ускользал и рассеивался. А то немногое, что удавалось ухватить, было неотчетливым и фрагментарным: все, что есть, – это жизнь, они пели, все, что есть, – бытие. Нету никого, у кого бы не было его или оно было, никого, кто бы всем управлял, – никакой судьбы, никакого Бога. Некуда плыть и идти – лишь безвременное бытие, жизнь, которая поет и ликует, заставляя вскипать океан даже в мертвый штиль.
Будто из иных измерений и неуловимых вибраций нарастало и обретало плоть соло, текучее, как река, впадающая в согласный и вольный хор Левиафанов. Подобное оратории или старинному эпосу исчезнувшего с лица Земли поэтического народа, китовое пение длилось часами. Призывная серенада, вакхическая песнь объятий и яростного соития. Брачные пиры. Колыбельная для китенка. Гимны, плачи, псалмы. Молодецкие посвисты взрослых и тучных самцов, собиравшихся в стаи – на состязания или на кормовые поля.
И отдельно – стук сердца кита, с предварительным обращением к Лене, мол, ученые из канадской организации научились выискивать и прослушивать сердцебиение усатых китов.
«Стоит только ему разинуть пасть, – они гордо заявляли, – особенно когда он с открытым ртом проплывает по планктонному морю, – и на целый Мировой океан слышен медленный ритм его пульса!»
В то время нам с Леней часто снился кит ID 1008. Мы свободно плавали – все втроем, – взявшись за плавники. У кита плавники – совсем как наши руки с пальцами, но короткие и в варежке. Влюбленный кит обнимает свою возлюбленную плавниками, как руками.
В ушах у меня, словно в двух морских раковинах, разносился многоголосый рокот океана. И киты, киты окружали меня со всех сторон – будто шлюпку, спущенную с «Пекода» в Зондском проливе между Суматрой и Явой, по которому капитан Ахав был намерен пройти в Яванское море, а оттуда, держа курс на север, проплыть через те места, где, по слухам, изредка появляются кашалоты и где он рассчитывал померяться силами с Моби Диком.
Киты и в дальнейшем не оставляли меня, то отдаляясь, то вновь приближаясь, показывая на своем примере, что за звездное скопление – наше тело, и что все мы – сновидческие персонажи, не имеющие ни плотности, ни границ.
…Я мирно пила чай из новой стальной кружки с крышечкой, которая дольше обычных кружек хранит тепло, а при корабельной качке из нее непросто расплескать кипяток. Другие участники нашей экспедиции в единственном магазинчике в Ню-Олесунне, специально открытом для подвалившего корабля, накупили шкур диких северных оленей, но мы с Леней ограничились кружкой, тем более на ней написано «Ny-Alezund 79 N», и нарисована причальная вышка, откуда стартовал дирижабль «Норвегия» с Амундсеном и Нобилем, а потом уплыла в неизвестность невезучая «Италия».
Вдруг кто-то закричал:
– Кит, кит!
Ударили в рынду. Все кинулись на палубу.
Леня стучит в иллюминатор:
– Скорей! Сюда!!!
И такое у него лицо озабоченное.
Я выскочила, Андрей, как всегда, на корме – с биноклем.
– Ты видела? Видела? – спрашивает Андрей.
– Я не видела, – говорю. – Леня видел, а я вижу Леню, поэтому…
Тут Леня закричал:
– Фонтан! Два фонтана!!!
– Вижу!!! – кричу. – Андрей! Разве у одного кита может быть два фонтана?
– Два фонтана может быть только у двух китов! – рассудительно отвечает Андрей. – Ту блю вэйлз, – переводит он на английский суть нашего научного разговора [3]3
Волков уж слишком категоричен: бывают, бывают и по два! «Если вы заберетесь на голову настоящего кита, – говорил китолов Измаил, – и будете смотреть вниз на два дыхательных отверстия в форме буквы f, то сама голова покажется вам гигантским контрабасом, а два дыхала фигурными прорезями в деке».
[Закрыть] .
И, как бы откликнувшись географу Волкову, совсем близко от нашей притихшей шхуны появилась громадная и почтенная голова, покатая темная спина в пятнах, вспыхнувшая на солнце, потом острый плавник, слегка крючковатый, а через некоторое, довольно долгое время – гигантский хвост, похожий на два распростертых крыла, настолько могучих, что удара этого грозного оружия было бы довольно, чтобы разбить какое-нибудь китобойное судно в щепки.
И все это с таким звуком, вернее, сонмищем звуков, откуда-то изначально известных мне, – та канадская пленка с пением китов? Реликтовая память?
– Пфффвушщхрцффф!!!
