Текст книги "Карающая богиня, или Выстрел в горячее сердце"

Автор книги: Марина Крамер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Часть II
Егорка

Вот и еще одна ночь прошла, Марина и не заметила. Только старческое шарканье бабы Насти напомнило, что утро уже, надо вставать. Сегодня Коваль собиралась ехать к Женьке на свидание – деньги вещь полезная, даже в СИЗО помогают облегчить жизнь человеку.

Его арестовали через два дня после их скоропостижного бегства в деревню. Приехали какие-то опера с омоновцами и забрали по обвинению в убийстве подполковника Ромашина…

Бред полнейший, конечно, ведь Женька почти всю ту злополучную ночь провел в СИЗО. Однако какой-то лунатик, не спавший в дачном поселке, дал четкое описание машины, выехавшей из ромашинского двора. Зарегистрированный на Хохла "Линкольн Навигатор" был тачкой приметной, и найти его труда не составило. Женька, увидев омоновцев, моментально сообразил, в чем дело, и велел Марине молчать, что бы ни случилось. Сам же спокойно открыл ворота и дал надеть на себя наручники. Коваль ревела, как настоящая деревенская баба, только что нос фартуком не вытирала, а Хохол не сводил с нее глаз, словно получал удовольствие от того, что она так убивалась.

Его увезли в город, в СИЗО, и Марина в тот же день рванула туда же на старом "жигуле", кинулась ко всем знакомым, но помогать никто не торопился – слишком уж тяжелые обвинения, хотя свидетель так и не смог сказать, кто именно сидел за рулем "Навигатора", все же было темновато.

Коваль использовала свой последний шанс и поехала к Бесу, прихватив всю свою охрану, – теперь маскироваться смысла уже не было. Пахан встретил неласково, вызверился прямо с порога, покрыв крепким матом, но она, не моргнув глазом, ответила тем же, и Бес замолчал, удивленный такой прытью.

– Чего тебе, Наковальня? – пробурчал он, приглашая ее в гостиную и наливая без разговоров полный стакан текилы. Марина взяла его, покрутила в руке и залпом выпила, не скривившись даже для приличия. – Ого! – крякнул Бес, не просыхавший уже несколько дней, судя по поведению и водянистым глазам в красных прожилках. – Что случилось-то?

– А то ты не в курсе! – Текила действовала быстро, отключая все предохранители и тормоза. – Не ты ли – причина всех моих несчастий?

– Офигела, баба? – выкатил гляделки Бес, не ожидавший подобного выпада. – Ты на кого сейчас тянешь-то, хоть понимаешь?

– А не фиг тут понимать! – огрызнулась она, наливая себе еще стакан. – Это ты завалил мента и меня подставил.

– Ты что, вообще за базар отвечать перестала? Какого еще мента? – от удивления Бес даже стакан с водкой отставил.

– Хорош, а? – попросила Марина, потянувшись за сигаретами. – Я ж тебе не девочка-малолеточка. Он отказался тебе помочь, а ты за это его и завалил.

– Ты точно на голову слабая! – определил он, не сводя с нее глаз. – Как Егор жил-то с тобой столько лет, ты ж ненормальная?

– Не твое дело! – отрезала Коваль, понимая остатками мозга, что еще за пару слов спокойно получит по лицу, у Беса это легко. – Я же просила – никогда больше не касайся моего мужа, я не люблю этого, и никогда не любила, понял?

– Понял, – усмехнулся Бес.

– А понял – наливай! – Она протянула стакан, и Бес вопросительно на нее посмотрел:

– Не рухнешь?

– Я?! С литра отродясь не падала! – лихо заявила Коваль, нетерпеливо постукивая стаканом по столу.

– Заливаешь что-то? – спросил он, наполняя стакан до самых краев, и она кивнула:

– Да. Ты разве не знаешь, что Хохла моего закрыли?

– Чего?! – выпучился Бес, замерев с бутылкой в руке. – Как закрыли, за что?

– Да вот как раз за то, что якобы мента завалил, – замахнув очередной стакан, сообщила Марина, откидываясь на спинку кресла и закуривая. В голове уже шумело и кружилось, от первой же затяжки стало еще интереснее, но Коваль находилась как раз в том состоянии, когда все становится, как говорится, до фонаря. – Представь, Гриня, прямо вот так взяли и увезли, и он спокойно уехал, потому что знал, что я была в ту ночь у Ромашина. И наш джип там видел какой-то козел. А зарегистрирован он на Женьку.

– И почему ты мне сразу не позвонила, курица тупая? – взревел вдруг Бес, введя Марину в состояние полного недоумения – по всему выходило, что не причастен он к смерти Ромашина… а она-то думала… – Что теперь делать будешь одна, без Хохла? Хочешь, я тебе своего личного охранника отдам?

– Это Бармалея, что ли? Нет уж, увольте – этот дегенерат, чуть что, сразу за пушку хватается, мне только этого и недоставало!

Бес захохотал, довольный – Бармалей был его любимчиком: тупой, но исполнительный жлоб с квадратной челюстью и низким лбом. Маленький объем черепной коробки сразу выдавал в нем человека с уровнем интеллекта, равным тараканьему. Марина предпочитала с ним рядом не оказываться – Бармалей в силу ограниченных умственных возможностей постоянно путал берега, отчего Коваль отнюдь не была в восторге. И представить себе, что охранять ее будет это… человекоподобное!

– Я могу тебе помочь свиданку с Хохлом организовать, – сказал Бес, лениво жуя кусок мяса. – Есть у меня в СИЗО человечек один, за "косушку" зеленых устроит тебе часок-другой.

– Не вопрос! – решительно отозвалась Марина, резонно рассудив, что тысяча долларов – не такие дикие деньги, а обращаться за помощью к адвокату Петровичу после ссоры не очень хочется. – Когда?

– Ой, скорая какая! Погоди, переговорят с ним, потом тебе позвоню.

– Гриш, поскорее, а? – попросила она, вытаскивая из пачки очередную сигарету.

– Что, невтерпеж? – подмигнул Бес.

– Отвали-ка, – попросила Марина, закуривая.

– Слушай, а ты совсем не думаешь, что и кому говоришь? – поинтересовался Гришка, снова наполняя стаканы, Маринин – текилой, свой – водкой по самый рубчик. Коваль всегда удивляла его привычка пить водку из граненого стакана.

– Гриша, я уже вышла из того возраста, когда опасаешься показаться взрослому дяде дурочкой. И потом, я всегда лепила в глаза все, что думаю, отсюда все мои проблемы, – засмеялась она, чувствуя, что голова совершенно ее покинула. – Гришка, мне ведь домой пора…

– Как поедешь-то? Оставайся, – предложил он совершенно искренне, и Марина неожиданно для себя согласилась.

Гришка крикнул Бармалея, велел ему разместить на ночь Маринину охрану и ей самой тоже приготовить спальню. Охранник кивнул и пошел из гостиной, не забыв кинуть на Коваль сальный взгляд. Она засмеялась:

– Гриша, ты сейчас подмочил свою репутацию! Теперь твои люди будут знать, что есть женщина, способная отказать тебе!

– Да и хрен с ними! Ты ведь мне родня, – расчувствовался тот, наливая по последней. – Давай на сон грядущий, чтоб кошмары не мучили.

– А у тебя проблемы с этим?

– Иной раз всю ночь не сплю, – признался Бес, вливая в себя стакан водки. – А к тебе не приходят те, кого ты…?

Этот вопрос уже кто-то ей задавал, и ответ на него с годами не изменился:

– Нет. И никогда не приходили. У меня другое – Егор. Знаешь, иногда так явно вижу его, что разговариваю, прикасаюсь… а потом открываю глаза и понимаю, что это всего лишь сон был, и нет никакого Егора – только Хохол…

– Влюбилась, что ли? – насмешливо спросил Гришка.

– Ты не знаешь, что такое быть одной. Я уже не помню, как жила раньше, когда у меня не было никого, кроме собаки. Сейчас я не представляю, как возвращаться в дом, где никто тебя не ждет, где никто не рад твоему возвращению, тому, что ты просто есть… – Марина выпила текилу, сунула в рот ломтик лимона. – Знаешь, Гришка, я поняла одну простую вещь: ничто на свете, никакие деньги, никакое положение и связи не заменят вот этого чувства – быть кому-то нужной, любимой.

– Ладно, не кисни – вытащим мы твоего Хохла, придумаем что-нибудь. Ты только не держи на меня зла. Я действительно не при делах с гибелью этого мента, ты просто прикинь, мне же самому невыгодно было его валить, он ведь почти согласился уже помочь, еще немного дожали бы его – и все. Иди спать, завтра утрясем вопрос с твоим охранником.

Коваль, пошатываясь, направилась наверх, в гостевую спальню. Бес уже почти переехал в отстроенный для него коттедж в "Парадизе", совсем недалеко от Марины, но пока жил в городе, сказав, что окончательно переберется к осени. Упав ничком на расстеленную кровать, она моментально уснула без снов.

С утра Гришка, страдая от жуткого похмелья, все же сдержал свое слово и позвонил человеку в СИЗО, и тот согласился устроить свидание с Женькой.

– Бабки получишь пятьдесят на пятьдесят, – бросил в трубку Гришка, держась за голову и корча страдальческую мину. – А то я тебя знаю – бабло возьмешь и скажешь, что косяк вышел, и все сорвалось! Да, Бармалей привезет. Живи пока!

Положив трубку, он потянулся к стакану с пивом, но Марина перехватила его руку:

– Может, остановишься? Смотрю, давно не просыхаешь.

– Ой, отдай стакан! – заголосил Гришка, видя, как она решительно забирает пиво и уносит на кухню. – Я ж подохну, погляди, как руки трясутся!

– Не подохнешь! – отрезала безжалостная Коваль. – Хорош бухать, пора делами заниматься! Бармалей! – Тот прибежал на голос так, словно участвовал в забеге на суперкороткую дистанцию. – Пить ему больше не давай, понял? Устроили здесь!

У Бармалея случилось несоответствие, разобраться в котором он смог не сразу: с одной стороны, подчиняться женщине он не хотел, а с другой – черт его знает, как отреагирует на подобное неподчинение непредсказуемый с похмелья Бес…

– Ты понял, что я сказала? – напирала Марина, и бедолага кивнул. – Вот и молодец. Значит, сейчас быстренько хозяина в душ, похолоднее желательно, потом завтрак и на прогулку. Свози его в лесок, пусть прогуляется немного, подышит.

– Поехали со мной, – жалобно попросил Бес, открывая глаза. – Я устал с этими уродами общаться, хочу нормального человека рядом видеть…

– Гриш, мне надо еще в деревню, к Женькиной бабке. Она ведь старая совсем, переживает, боюсь, не случилось бы с ней чего…

– Ладно, вали, не забудь – завтра в десять, тебя там встретит Бармалей, покажет, к кому обратиться.

Коваль вышла во двор, охранники уже сидели в машине, ожидая распоряжений. Она покурила на дорожку и велела Юрке:

– Давай в Горелое.

– А там чего? – удивился он.

– А там я останусь до завтра, а ты за мной потом приедешь и заберешь.

– Чудите опять, Марина Викторовна! Кто вас ждет в том Горелом?

– Ты не слишком любопытен, дружок? – поинтересовалась она, захлопывая дверку. – Твое дело машину в порядке держать и ехать туда, куда скажут, а советы давать никто тебя не просил.

Юрка закрыл рот, хотя отповедью доволен не был. По дороге Коваль велела остановиться возле супермаркета, набрала там продуктов, не забыв любимое бабкино печенье и пачку кофейных зерен. Марина планировала пожить пока в деревне, поддержать бабу Настю, да и поменьше светиться в городе. Остановив машину в самом начале улицы, она велела своим не провожать, чтобы не шокировать старушку, так и не знавшую, с кем на самом деле живет ее внук, подхватила тяжелые пакеты и направилась к дому. Джип стоял до тех пор, пока Марина не взялась за ручку ворот, только после этого Юрка развернулся и поехал в город. Баба Настя копалась в огороде, услышав лай собак, не сразу признавших гостью, вышла и охнула, всплеснув руками:

– Мариша, дочка! Приехала!

– Приехала, бабуля, пойдем в дом – жарко.

– А ну, цыц, паршивцы! – махнула она палкой на кинувшихся к Марине ласкаться собак. – Навязались на мою голову!

Коваль стало смешно: маленькая, сухонькая старушка – и два огромных кавказца, поджавших хвосты и спрятавшихся в будки…

В доме было прохладно, Марина с удовольствием скинула джинсы и майку, достав из шифоньера сарафан:

– Господи, как же здесь хорошо! А в городе жарища, асфальт плавится… Как здоровье, баба Настя?

– Да какое теперь здоровье-то у меня? – отмахнулась она, садясь в кресло и снимая с головы платок. – Ночами не сплю, все об Женьке думаю… опять влип, беспутный! Чего не хватало-то? Нашел деваху, все путем, ну и жил бы себе, так нет же – потянуло обратно! Вся молодость за заборами прошла, весь в батьку своего – тот тоже полжизни отмотал. Кровинка…

Бабка пригорюнилась, подперла кулаком морщинистую щеку и устремила взгляд на висящую над телевизором фотографию – Женькин отец, совсем молодой, еще, видимо, без тюремного опыта, смотрел на мать и Марину чуть прищурившись, улыбался широкой, открытой улыбкой. Простой деревенский парень, он мог быть кем угодно – таких раньше рисовали на плакатах, изображавших передовиков уборочной кампании. Но стал вором, вскрывавшим любой сейф за несколько секунд…

– Не горюйте, баба Настя, я завтра на свидание к Женьке поеду, – обняв ее за плечи, сообщила Коваль, и бабка вскинулась:

– На свидание? Как добилась-то, ты ж не родня вроде?

– О, бабуля, деньги – вещь великая, с ними и в тюряге рай! – засмеялась Марина, направляясь на кухню разбирать привезенные продукты.

Баба Настя пошла за ней, села на табуретку в уголке, подперев щеку кулаком.

– Вот гляжу я на тебя – ты ж молодая еще совсем, красивая, и чем тебя так Женька мой прельстил? Неужели не нашла нормального мужика, чтоб для жизни, спокойный, не шалавый, как он?

– Не надо мне никого больше, баба Настя, – присев напротив нее, тихо сказала Коваль. – Кроме Женьки, никого не надо.

– Ох, намыкаешься ты с ним! – вздохнула она. – Вишь, опять в тюрьме, неизвестно, сколь дадут еще… Так и будешь по свиданкам с сумками мотаться.

– И буду, – кивнула Марина. – Ну что, может, чайку попьем? Я печенье привезла, такое, как вы любите, – овсяное, с шоколадом.

Они чаевничали, когда неожиданно заявилась соседка – здоровенная молодуха лет двадцати, рослая, белокурая:

– Здрасьте, баб Настя! Гляжу, гости у вас? Не помешала?

– Не помешала вроде, – отозвалась старушка, приглашая ее к столу, но деваха отказалась:

– Я на минутку. Там Натка наша приехала с дитем, хотела попросить, чтоб вы посмотрели, не сглазил ли кто мальчишку – уросит постоянно, сладу нет.

– Зайду потом. А чего это она вдруг заявилась? Пять лет зенки не казала, городчанка, а тут приехала вдруг? Замужем, что ли?

– Да какой там – замужем! – махнула рукой соседка. – Был какой-то у нее мужик, да потом сбег от нее к какой-то девке. А потом убили его, – округлив глаза, шепотом сообщила она, косясь в Маринину сторону, и это не укрылось от проницательной бабы Насти.

– Ты не коси глазом, Нинка, это Женьки моего жена, погостить приехала.

– Когда это дядя Женя жениться-то успел? – удивилась она, разглядывая Коваль уже в открытую и с нескрываемым интересом. – Я ж его почти и не помню – все по тюрьмам…

– А это не твово ума дело, девка! – пресекла баба Настя. – Так что у Натки-то случилось?

– Так я и говорю – убили мужика-то этого, а Натка беременная осталась, теперь вот с пацаном…

– Ну, пусть завтра зайдет, я сегодня что-то занемогла, лечить не буду.

– Ой, спасибочки, баба Настя! – обрадовалась соседка. – Пойду, мамке скажу! – И она резво для своей комплекции развернулась и убежала.

– Кто это? – спросила Марина, слушавшая разговор краем уха.

– Соседей младшая дочка, Нинка. Мать у них шалава, пятерых настрогала от разных мужиков, старшую, Натку, отец к себе в город забрал, он большой человек был раньше, да и потом, говорили, при деньгах остался. Куда-то за границу отправил ее учиться перед смертью, да вишь ты, кровинка-то мамкина бушует, нагуляла ребятенка все же.

Что-то зашевелилось в голове, что-то такое… тревожное, неспокойное, но Коваль отогнала эти мысли от себя – она впервые в этой деревне, здесь не может быть никаких знакомых.

До самого вечера они с бабкой убирали в доме – Марине вдруг жутко захотелось навести порядок во всех углах, и это удалось, хотя потом все болело с непривычки. Зато порядок навели идеальный и, довольные, сидели во дворе, под развесистой черемухой.

– Ох, Маринка, гляжу я на тебя, и жалко становится, – говорила баба Настя, по привычке разглаживая на коленях цветастый фартук. – Пропадешь ты с Женькой ни за что!

– Бабуля, да с чего взяла-то? – спросила Марина, закурив сигарету и вытягивая ноги. – Мне с ним хорошо и спокойно, он меня любит, на руках носит – чего еще?

– Да сегодня-то на руках, а завтра и по зубам врежет – они такие, сидельцы-то, потом извиняться будет, плакать, прощения просить.

Марина рассмеялась – бабка неплохо знала взрывной характер внука, но совсем не знала ее, Марину. Видела бы, как ее строптивый внучек моментально делается послушным и готовым на все, едва только Коваль поднимет на него глазищи.

– Нет, баба Настя, он со мной никогда так не поступит. С кем угодно – но не со мной.

– Ну, дай бог, настырная, дай бог! – вздохнула бабка, погладив Марину по голове. – Куришь-то сколь – ужас, как Женька прямо!

Коваль всю ночь не спала, представляя, как завтра встретится с Хохлом, что скажет… В голову лезла всякая чушь, Марина гнала ее прочь, но бесполезно, сна не было и в помине, вот и утро уже, вставать пора, собираться. Она достала телефон и позвонила Севе-охраннику, велев ждать в начале улицы в десять часов. Наскоро позавтракав, собрала сумку, не забыв сунуть в нее бабкины пирожки с капустой, которые та пекла с утра пораньше, чмокнула старушку в щеку, пообещав вернуться не очень поздно, и пошла к выезду из деревни, туда, где находилась старая автобусная остановка.

Черный "Хаммер" и "Ровер" стояли уже прямо за ней, охранники курили, открыв окна. При виде хозяйки из "Хаммера" выпрыгнул Гена и, подхватив сумку, засунул в багажник:

– Что ж вы, Марина Викторовна, такие тяжести носите? Зачем сказали здесь ждать, мы б и к дому подъехали.

– Гена, не лезь, куда не понимаешь, – попросила она. – Мне не надо, чтобы кто-то знал, кто я на самом деле. Поехали, а то стоим тут… как на паперти…

В городе было просто невыносимо – духота такая, что дыхание останавливалось, можно только представить, как сейчас в тесной камере СИЗО, набитой под завязку… Бедный мальчик.

Возле СИЗО Марину уже ждал Бармалей, сказавший, что половину денег отдал своему человеку. Она полезла в сумку, чтобы вернуть пятьсот баксов, но он только руками замахал:

– Бес запретил.

– Ну, смотри.

Марину провели во внутренний двор, потом в помещение, где стоял продавленный диван и стол с двумя стульями. Человек в капитанских погонах попросил подождать, предложил присаживаться. Она опустилась на диван, достала сигареты, закурила, глядя в мутное, плохо вымытое окно. Ждать пришлось долго, минут двадцать, потом наконец дверь открылась, и на пороге возник Хохол в наручниках. Коваль выронила сигарету, едва не получив ожог на голом животе, вскочила ему навстречу:

– Женя…

Следом за ним вошел капитан, отомкнул наручники:

– У вас два часа, – и вышел, заперев дверь с той стороны.

Хохол кинулся к ней, схватил, прижал к груди, подняв над полом.

– Котенок мой любимый, ты приехала! – Он лихорадочно целовал ее в глаза, в губы, в шею. – Родная моя… приехала, я даже и не ждал…

– Женя, остановись, – попросила Марина, отбиваясь. – Поставь меня.

– Котенок, ты не представляешь, что я почувствовал, когда тебя увидел, – признался он, усаживаясь вместе с ней на диван. – Я думал, меня к следаку опять, а тут ты… Родная моя, как ты?

– Хреново, Женька, – призналась она, уткнувшись носом ему в грудь. – Мне так плохо, как давно уже не было. Я ведь у бабки твоей живу, мне там легче.

– Ты молодец, там тебя никто не достанет, – поглаживая ее по волосам, проговорил растроганный Хохол. – Да и бабке полегче, все не одна.

– Женя, как ты тут? – спросила Марина, подняв глаза и погладив его по небритой щеке.

– Мне ж не привыкать, котенок. Попытались, конечно, поломать, закрыли в пресс-хату, но я там одному лицо в кашу замесил, другому руку сломал, а третьего не успел – вертухаи прибежали, отбили.

– Бандюга ты, – грустно усмехнулась Коваль, понимая, что и ему потом очень здорово подкинули охранники. И точно – задрав его майку, увидела темно-фиолетовые кровоподтеки на теле, осторожно прикоснулась к ним губами. – Больно?

– Уже нет, котенок. Иди сюда, я тебя поцелую хотя бы, соскучился ведь. – Он притянул ее к себе, завладев губами. Марина села к нему лицом, обняла, прижав его голову к груди.

– Женька, я только сейчас поняла, каково мне без тебя… я вытащу тебя отсюда, мне Бес обещал помочь. Мы с тобой уедем куда-нибудь на море, будем валять дурака… – прошептала она, глядя ему в глаза. – Ты мне веришь?

– Конечно, родная моя, – тоже шепотом ответил он, целуя ее. – Я знаю, что ты меня не бросишь, ты ведь никогда не бросаешь того, кто тебе хоть немного дорог… Котенок, скажи – ты делаешь это потому, что тебе без меня плохо?

– Мне без тебя никак, – прижавшись к нему еще сильнее, проговорила Коваль. – Я все время вспоминаю твои руки, твои губы…

– Раздевайся! – велел он негромко, и Марина, не задумываясь, сбросила с себя джинсы и майку, оставшись в черных стрингах с цепочками.

То, что произошло дальше, больше напоминало плохой немецкий порнофильм – Хохол за считаные минуты отделал ее так, словно это был последний секс в его жизни…

– Господи… – простонала Коваль, падая на продавленный диван прямо поверх своей одежды. – Я только в СИЗО еще этого не делала! Что ты натворил, а?

– Прости, котенок… я так давно тебя не видел… – пробормотал довольный и расслабившийся Хохол, осторожно укладывая ее на себя и поглаживая по спине руками. – Я тебя обидел?

– Спятил! Я же не о том – знаешь, чем любит развлечься местная охрана? В скважинку подглядеть!

– Тебе чего стыдиться-то? Фигура отпадная, тело сумасшедшее, пусть смотрят, уроды ушатые! – заржал Женька, шлепнув ее по заду, и Марина вскрикнула от неожиданности:

– Больно ведь, Женька!

А он, резво перевернув ее на живот, навалился сверху, покрывая поцелуями спину и ягодицы:

– Прости…прости…прости меня, девочка моя…

Она смеялась, пытаясь вырваться из его крепких объятий, и, когда это удалось, встала и подошла к зарешеченному окну, потягиваясь, как после сна. Обернувшись, Марина вдруг увидела, как смотрит на нее лежащий на диване Хохол.

– Жень… ты что? – удивилась она, заметив слезы на его глазах.

– Иди ко мне, – попросил он, смахивая их и точно стыдясь, что Коваль стала свидетельницей того, как он не смог справиться с эмоциями.

Марина подошла к нему, села рядом, набросив майку. Женька взял ее за руку:

– Маринка, мне теперь ничего не страшно больше в этой жизни, я только сейчас понял – вот есть ты, остальное совершенно неважно. Ты просто есть у меня, я люблю тебя, ты меня ждешь, живешь у бабки моей, хотя на фиг бы сгреблось тебе это все? Разве не нашлось бы человека, который хотел бы быть на моем месте? Да толпы их, я-то знаю, любого возьми, хоть из наших, хоть из лохов-обывателей. Тот же мент погибший – разве он не хотел бы быть с тобой? За то и погиб, я думаю…

– Не надо про это, – попросила Коваль, потрясенная его признанием. – Я ни на кого не поменяю тебя, слышишь? Мы всегда будем вместе, я дождусь тебя, вытащу отсюда, ты же знаешь, что слов на ветер я не бросаю, сказала – сделаю.

– Я же не о том, котенок мой, я не сомневаюсь, что ты сделаешь… Я о другом… Я вдруг понял, что не смогу без тебя, ты нужна мне. Я понимаю, вряд ли ты будешь любить меня так, как любила Малыша, это невозможно и не нужно, наверное, каждому свое. Я хочу просто хоть что-то значить для тебя, что-то большее, чем просто привязанность к телохранителю, с которым ты иногда спишь…

– Ну, ни фига себе – иногда! – попыталась она разрядить напряженную атмосферу шуткой. – Ты гасишь меня даже в СИЗО, да где вообще только мы этого не делали и как!

– Котенок, не шути, я сейчас серьезно говорю, – попросил Хохол, целуя ее руку.

– Что ты хочешь? Моей любви? Она с тобой, иначе меня бы здесь не было.

Она не могла оторваться от него, гладила его лицо, целовала, все смотрела, смотрела, словно видела впервые. Хохол тоже вцепился в нее и не выпускал, то и дело прикасаясь губами к ее губам, вдыхая запах духов, исходящий от волос и кожи. За дверью то и дело раздавались какие-то шорохи, и Марина ни секунды не сомневалась, что контролеры развлекаются, не веря своей редкой удаче – полуголая Наковальня в объятиях своего телохранителя прямо на продавленном диване в дежурке СИЗО.

"Повезло ушатым, будет о чем внукам рассказать…"

Они совсем потеряли счет времени, забыли, что есть всего только два часа, казалось, что они не закончатся никогда и они будут вместе еще очень долго… Но в дверь деликатно постучали:

– Время, Марина Викторовна…

– Черт, как же мало… – простонала она, натягивая джинсы. – Женька, как же это мало – два часа…

– Ничего, котенок, все наладится, – грустно сказал Хохол, тоже одеваясь.

– Я там тебе от бабы Насти сумочку привезла, – улыбнулась Марина, подергав его за майку. – Снимай, там все чистое…

– Спасибо, родная, – прижав ее к себе, сказал он. – Мне важнее то, что ты побыла со мной.

Он переоделся, и Коваль, поддавшись какому-то непонятному желанию, прижала к лицу его майку, пахнущую тюрьмой и Женькой. Подняв глаза, объяснила удивленному любовнику:

– Я ж по запаху людей различаю, что ты так смотришь? Пахнет тобой… Я приеду еще, но, думаю, это не понадобится, ты скоро выйдешь отсюда, только держись, ладно? Ради меня держись, обещаешь?

– Конечно, котенок, я все делаю ради тебя. Бабулю поцелуй, скажи, чтобы не переживала, я в порядке. Береги себя, девочка, очень тебя прошу…

Они вцепились друг в друга и так стояли до тех пор, пока не открылась дверь и не вошел капитан:

– Ну, идем, Хохол, пора, а то спалишь меня. Вы посидите пока, Марина Викторовна, я сейчас вернусь и выведу вас.

Женька обернулся на пороге и подмигнул:

– Держись, котенок!

– Да… – выдохнула она, отворачиваясь и пряча лицо в его майку, чтобы он не видел, как она плачет.

Его увели, а Марина осталась в комнате, которая теперь выглядела особенно пустой и казенной, убогой. Странно, но за эти два часа Коваль словно и не заметила, где именно находится, ей было совершенно неважно, как здесь, – ничего, кроме Женьки, не интересовало, а теперь… "Господи, как же мне вытащить его отсюда?".

Вернулся капитан, прикрыл дверь и выразительно посмотрел на Марину.

– А… сейчас. – Поняв, что он ждет, Коваль полезла в сумочку, вынув оттуда пятьсот долларов, протянула ему. – Спасибо за помощь.

– Не за что, – пряча деньги, улыбнулся он. – Обращайтесь, если вдруг.

Выйдя за ворота СИЗО, Марина почувствовала дикое желание напиться в дрова, как бывало раньше, поэтому махнула к Ветке.

Подруга была в восторге от ее визита – час назад она вдребезги разругалась с Марининым племянником, выкинув на площадку его вещи и запретив приближаться к своей квартире даже на пушечный выстрел. Словом, почва была подготовлена, и они радостно пустились во все тяжкие, отправив домой охрану Коваль. Два литра текилы, освоенные на удивление быстро, дали себя знать – обе валялись на персидском ковре в зале полуголые и пьяные до изумления, курили и хохотали… Потом у Марины вдруг началась такая истерика, что она сама испугалась, не говоря уже о Ветке, вмиг протрезвевшей от рыданий подруги.

– Коваль, да ты что?! Чего убиваешься-то? – теребила она Марину.

– Ветка… если бы ты знала, как мне без него плохо… он опять прикрыл меня собой, ведь это я должна была сидеть сейчас в СИЗО… а сел он…

– Он поступил, как мужик, как настоящий мужик, Маринка, – ему не в новинку это дело…

– Тогда почему я не могу дать ему то, чего он ждет от меня уже несколько лет? Почему я не могу полюбить его так, как он заслуживает?

– Ты еще просто не готова, наверное… пройдет время, ты успокоишься и поймешь, что и без Егора жизнь не замерла, не остановилась, а идет дальше, катится, как вагон по рельсам, – монотонным голосом говорила Ветка, прижав к себе Маринину голову и раскачиваясь вместе с ней из стороны в сторону. – Настанет день, и ты поймешь, что нужно продолжать жить. Что в этой жизни нужен кто-то, кому ты можешь доверять, с кем сможешь поделиться проблемами, кто поймет и поддержит. И тогда окажется, что и искать-то не надо никого, потому что Женька рядом, только протяни руку и скажи, что он тебе нужен, и он расшибется в лепешку… Время, Маринка, время – только оно все расставляет по местам, только оно лечит и учит…

Коваль всхлипывала все реже, успокаиваясь то ли от ее слов, то ли от монотонного голоса и однообразных мягких движений.

– Успокоилась? – убрав с ее глаз челку, спросила Ветка. – Ну и молодец, хватит плакать, у тебя все будет в порядке, у тебя и так всегда все хорошо, ты только посмотри на себя со стороны – в твоей жизни было столько дерьма, но ты выбралась, не сломалась. Все, хватит слезы лить, давай лучше еще по стаканчику пропустим.

– Давай…

Стаканчик перерос в другой, потом в третий, пятый…

Утро принесло только тяжелое похмелье и головную боль, зато на душе полегчало – Ветка внушила Марине что-то такое, от чего вся жизнь вдруг слегка окрасилась в розоватые тона. Осталась мелочь – вытащить Женьку и уже никуда не отпускать от себя.

Ее занимала еще вот какая мысль – если Бес поклялся, что не имеет отношения к смерти Ромашина, в чем сомневаться оснований не было, то кто же тогда его убил? Кто знал, что он будет на даче в эту ночь? Коваль решила нанять частного детектива, чтобы получить максимум информации. Поручить это пришлось Барону, оказалось, кроме него, некому. Отдав все необходимые распоряжения, она отбыла в Горелое, к бабе Насте.

Едва Марина вошла в ворота, как бабка кинулась к ней:

– Ты где же пропала, Маришка? Я все глаза проглядела, думала, случилось что!

– Простите, баб Настя, задержалась вчера, решила в городе переночевать, чтобы по темноте не добираться.

Коваль прошла в дом, скинула одежду, переоделась в сарафан. Баба Настя хлопотала у стола, собирая ужин.

– И сегодня жду, пирожки твои любимые напекла, поостыли давно, может, в печку сунуть?

– Не надо, холодные съем, – вспомнив, что с утра не ела, сказала Марина, усаживаясь за стол.

Баба Настя села напротив и по привычке подперла щеку кулаком, глядя на нее и не решаясь начать расспрашивать. Коваль уминала пирожки с капустой, запивая их молоком, и, только когда поняла, что сдвинуться с места не может, откинулась на спинку стула и сказала:

– Ой, бабуля… умру от обжорства! Все, давайте про дела. У Женьки все нормально, просил передать привет и поцелуй, выглядит неплохо, оброс только, но это ерунда. Я там в городе связи пошевелила свои, помогут, чем получится, думаю, скоро его выпустят, потому что нет за ним ничего. А так…

– Да что там! – махнула рукой старушка. – То, что ему тюрьма – дом родной, я не хуже твоего знаю, поди, два раза уже сидел-то. Ты мне другое скажи – если вдруг посадят его, ждать-то станешь?

"Определенно, у бабки провалы в памяти! Я ж ей когда еще сказала… но простим старость", – удивилась Коваль про себя, а вслух произнесла:.

– Конечно, баба Настя. Но его не посадят, я не дам.

– А скажи-ка мне, дочка, чем ты на жизнь себе зарабатываешь? – вдруг спросила она, пристально глядя ей в глаза. Но в гляделки Коваль еще никто не обыгрывал, и та, сделав невинное лицо, призналась: