Текст книги "Лавка забытых вещей. Дело о белом пере (СИ)"

Автор книги: Марина Исайр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Лавка забытых вещей. Дело о белом пере

Глава 1. Дом, который не хотел новых хозяев

Когда я впервые увидела Ровенхольм, мне захотелось остановиться прямо посреди вокзальной площади, поставить саквояж на мокрую мостовую и честно признаться самой себе, что я, кажется, совершила большую глупость.

Нет, город был красивым. Даже слишком. Он сразу обрушился на меня вывесками, колёсами экипажей, криками разносчиков, запахом дождя, мокрого камня, горячей выпечки и магического дыма, который тонкими цветными струйками поднимался над крышами мастерских. В Эльмаре всё было тише и строже. Там даже ветер, казалось, ходил по улицам осторожно, чтобы не задеть храмовые колокола и не потревожить стариков на лавках у ворот. А здесь ветер хватал людей за полы плащей, переворачивал газетные листы, путался в фонарях и вёл себя так, словно город принадлежал ему не меньше, чем городскому совету.

Я стояла среди этой суеты с дорожным саквояжем в одной руке и клеткой без дверцы в другой, а чёрный кот с золотыми глазами сидел сверху на моих вещах и смотрел на столицу Альварона с видом существа, которому давно обещали приличный приём, но почему-то не подали ковровую дорожку.

– Моррис, слезь.

Кот моргнул.

– Я серьёзно. Мне тяжело.

Он медленно повернул голову к ближайшей булочной, где в витрине золотились круглые булочки с сахарной корочкой, и по его морде стало понятно, что мои трудности его, конечно, трогают, но не настолько, чтобы он прямо сейчас менял удобное положение на саквояже.

– Поняла, – пробормотала я. – Ты просто занят оценкой местной кухни.

Моррис всё же спрыгнул, но сделал это с таким видом, будто решение принял сам и исключительно потому, что хотел осмотреть мостовую. С фамильярами вообще трудно спорить, а тем более с теми, кто не признаёт себя фамильяром вслух, зато ведёт себя так, будто остальные живые существа появились на свет для его обслуживания.

Я поправила шаль, машинально проверила кошель с деньгами и коснулась цепочки под воротником. Медальон матери Агаты оказался тёплым, хотя день был промозглый, и от этого в груди снова заныло.

Мать Агата умерла три недели назад.

За годы в приюте я привыкла к мёртвым настолько, насколько вообще можно привыкнуть к тому, что за твоим плечом иногда кто-то шепчет, вздыхает или требует найти потерянное кольцо, потому что «оно точно лежало в верхнем ящике, пока внучатый племянник не начал слишком часто наведываться в гости». Кто-то из умерших уходил сразу, едва за ним закрывалась Грань. Кто-то задерживался, если слишком сильно любил, боялся или не успел проститься. А кто-то и вовсе годами стоял у окна, потому что живые никак не догадывались переставить вазу с подоконника на стол.

Я всё это видела, слышала и с детства знала: смерть не всегда молчит.

Но мать Агата не пришла.

В ночь после похорон я сидела в архиве до самого рассвета. На столе догорала свеча, за стеной поскрипывали старые балки, а я всё ждала, что в углу появится знакомый силуэт в сером платье, и мать Агата, как обычно, скажет: «Лилия, не сутулься, даже если разговариваешь с покойником», но свеча оплыла, коридор посерел от утреннего света, где-то внизу проснулись младшие дети, а она так и не появилась.

Вот тогда я и поняла, что одиночество бывает разным.

Можно быть одной в комнате. Можно быть одной в толпе. А можно вдруг остаться без единственного человека, который знал о тебе правду и всё равно не боялся.

Новый настоятель продержался ровно сутки после похорон, а на второе утро позвал меня в маленькую приёмную. Он говорил мягко, даже сочувственно, но я всё равно слышала под его словами облегчение. Не злое, нет, а просто обычное человеческое облегчение человека, который наконец может убрать неудобную вещь с неудобного места.

– Лилия, ты уже взрослая. Приют не может держать тебя вечно.

Я могла бы напомнить, что взрослой считаюсь уже три года, потому что по правилам должна была уйти в восемнадцать. Могла бы сказать, что мать Агата оставила меня помощницей в архиве не из жалости, а потому что знала: за стенами приюта мне будет сложнее прятать дар. Могла бы даже спросить, почему все эти годы никто не возражал, пока настоятельница была жива.

Но зачем?

Те, кто молчит при сильных, очень любят вспоминать правила при слабых.

Я только кивнула, потому что спорить было бессмысленно, да и силы на споры ушли вместе с похоронами.

За два дня до смерти мать Агата позвала меня ночью в часовню Грани. Помню, как сквозило от каменного пола, как дрожали огоньки свечей и как долго она смотрела на тяжёлую икону, прежде чем всё-таки отодвинула её в сторону. За иконой оказался тайник, о котором в приюте не знал никто. Там лежали монеты, банковские расписки, несколько небольших камней в бархатном мешочке и письмо, написанное её неровным почерком.

– Когда меня не станет, уезжай из Эльмара, – сказала она тогда. – Не жди, пока тебя начнут жалеть или бояться. Жалость быстро заканчивается, а страх, наоборот, имеет привычку расти.

– Куда мне ехать?

– Туда, где тебя не знают.

Тогда я ещё хотела возразить, что она преувеличивает. Что люди в Эльмаре привыкли ко мне, что я осторожна, что уже давно не отвечаю призракам при посторонних и не смотрю сквозь живых людей слишком пристально. Но мать Агата умела видеть дальше чужого упрямства, а я слишком хорошо знала её голос: так она говорила только тогда, когда спор уже проигран заранее.

В письме было коротко:

«Лилия, твой дар не проклятие. Но люди редко боятся самой тьмы. Чаще они боятся двери, которую не умеют закрыть, и если белые перья вернутся, не верь тем, кто скажет, что прошлое умерло».

Дальше чернила расплывались, будто она хотела написать ещё, но рука уже не слушалась.

Я перечитывала письмо столько раз, что знала каждую букву, каждое дрожащее соединение, каждый тёмный след от пера. Только понимания от этого не прибавлялось. Белые перья. Дверь. Прошлое. Всё звучало так, словно мне оставили не объяснение, а обрывок чужого разговора, в котором самое важное сказали до моего появления.

И вот теперь я была в Ровенхольме.

В чужой стране, в слишком большом городе, с котом, саквояжем и деньгами, которые мать Агата собирала не для себя, хотя могла бы купить на них тёплую шаль, нормальные сапоги и лекарства получше тех, что ей выдавал приютский лекарь.

Я приехала сюда не за приключениями. С приключениями у меня отношения с детства не складывались: они находили меня сами и обычно в самый неудобный момент. Мне нужен был маленький магазинчик, желательно с комнатой наверху, чтобы можно было жить скромно, продавать старые вещи, чинить простые артефакты, не отвечать на лишние вопросы и, по возможности, не разговаривать с мёртвыми при свидетелях.

План звучал разумно.

А разумные планы, как я уже успела заметить, любят разваливаться первыми.

К полудню я обошла шесть помещений и окончательно убедилась, что дешёвая недвижимость в большом городе похожа на подозрительно доброго незнакомца: вроде улыбается, а ты всё равно держишься за кошель.

Первое помещение пахло плесенью так убедительно, что Моррис остановился на пороге и посмотрел на меня с явным вопросом, кем я себя считаю, если собираюсь предлагать ему жить в грибнице. Во втором потолок держался на трёх подпорках и одном заклятии, причём заклятие выглядело старше подпорок. Третье находилось рядом с лавкой громовых амулетов, где каждые несколько минут что-то взрывалось, а хозяин радостно кричал: «Почти получилось!» Четвёртое оказалось таким крошечным, что я, Моррис и приличный шкаф уже не поместились бы одновременно, а без шкафа, как ни крути, жизнь быстро превращается в склад на полу.

В пятом помещении под потолком висел призрак старика. Вверх ногами.

– Не бери, – сказал он, едва я вошла. – Тут скучно.

Риелтор, который стоял рядом и с надеждой улыбался, конечно, ничего не услышал.

– Насколько скучно? – спросила я, стараясь смотреть не прямо на старика, а чуть в сторону, чтобы не пугать живого.

– Я умер от тоски.

– Здесь?

– Нет, но мог бы.

Пришлось уйти. Не потому, что меня смутил призрак, а потому что, если даже мёртвый считает место безнадёжным, живым там делать нечего.

Шестое объявление я увидела уже почти случайно. Оно висело на серой доске у конторы посредников, прижатое медной кнопкой, и выглядело так скромно, будто само стеснялось своей цены.

«Продаётся лавка “Редкости, артефакты и необычные вещи”. Первый этаж – торговое помещение, второй этаж – жилые комнаты. Срочно. Цена снижена».

Я перечитала цену.

Потом ещё раз.

Потом посмотрела на Морриса.

– Там либо крыша провалилась, либо хозяин проклят, либо покупателей едят в подвале.

Кот зевнул, словно хотел сказать, что подвал мы всегда можем не покупать отдельно.

В конторе посредников меня встретил господин Фенк – круглый мужчина с усиками, влажным лбом и улыбкой человека, который давно перестал надеяться, но вдруг увидел перед собой последнюю возможность закрыть неприятное дело. Когда я сказала, что хочу посмотреть лавку на Медной улице, он так резко вскочил, что опрокинул чернильницу, схватил ключи, надел шляпу задом наперёд и заметил это только на улице.

– Прекрасный выбор, госпожа Сантер! Просто прекрасный. Историческое здание, удобное расположение, торговый зал, жилой этаж… и, что немаловажно, характер.

Вот на слове «характер» мне следовало бы остановиться.

Но я, как всякий человек, который устал таскать саквояж и считать монеты, решила уточнить.

– Характер?

– Ну… старые дома, знаете ли, иногда бывают с настроением.

– Настроение у старого дома обычно зависит от крыши, фундамента и долгов по налогам.

Фенк нервно рассмеялся и так быстро отвёл глаза, что я окончательно поняла: настроение у дома, видимо, было богатое.

Медная улица мне понравилась сразу, хотя я и старалась не показывать этого слишком явно. Она была не парадной и не богатой, зато живой: с булочной слева, часовщиком справа, мокрыми мостовыми, узкими витринами, глиняными горшками у дверей и соседками, которые успевали обсуждать прохожих, даже не переставая выбирать зелень у торговца. От булочной тянуло корицей и горячим тестом, из мастерской часовщика доносилось тиканье, а где-то наверху хлопнула форточка и кто-то сердито крикнул, что магические голуби опять испачкали подоконник.

Лавка стояла между булочной и часовщиком, будто специально выбрала себе место между едой и временем. Узкий фасад из тёмного дерева, мутные витрины, резные рамы, две медные лампы у входа и вывеска под разросшимся плющом:

«Редкости, артефакты и необычные вещи».

Буквы потускнели, кое-где облупились, но держались упрямо, как старые женщины, которые уже всё видели и никому не собираются уступать место.

Я остановилась у двери и вдруг почувствовала, что дом смотрит на меня.

Не надо понимать буквально. Глаз у него, к счастью, не было, потому что покупать дом с глазами я бы точно не стала, даже со скидкой.

– А предыдущие покупатели долго думали? – спросила я, не отрывая взгляда от двери.

Господин Фенк вытер лоб платком.

– По-разному.

– Насколько по-разному?

– Самый стойкий продержался почти семь минут.

– Внутри?

– Во владении.

Я повернулась к нему.

– Он купил лавку и через семь минут отказался?

– Шесть минут сорок две секунды, если верить нотариусу.

– Почему?

Фенк помялся, как человек, который прекрасно знает ответ, но предпочёл бы умереть до того, как произнесёт его вслух.

– Сказал, что шкаф назвал его лысым.

Моррис издал тихий звук, очень похожий на смешок.

Я посмотрела на кота.

– Тебе смешно, а жить нам, возможно, с этим шкафом.

Кот сел у порога, обвил хвостом лапы и всем своим видом показал, что шкаф его не пугает, если тот не претендует на место у окна.

Наверное, умный человек после таких слов развернулся бы и ушёл, но умный человек не приехал бы из Виренсии в Альварон с котом, саквояжем, письмом покойной настоятельницы и надеждой найти место, где его странности будут хотя бы не самыми громкими в комнате.

Так что я протянула руку.

Фенк вложил в мою ладонь ключ.

И дверь открылась раньше, чем металл успел войти в замок.

Риелтор за моей спиной тихо икнул.

А мне почему-то стало легче.

Потому что за дверью пахло пылью, старым деревом, медью, высохшими травами, забытыми книгами и тем тонким холодком, который живые обычно принимают за сквозняк. Я знала этот запах с детства. Он появлялся там, где кто-то задержался после смерти, потому что не успел, не смог или не захотел уйти.

В лавке таких было много.

Я шагнула внутрь, и половицы под ногами скрипнули не угрожающе, а скорее удивлённо. Полки тянулись почти до потолка, и на них стояли коробки, флаконы, статуэтки, часы без стрелок, подсвечники, потемневшие рамки, карты, приборы с мутными кристаллами и зеркала, накрытые тканью. За прилавком виднелся шкаф с кривыми дверцами, в глубине – лестница на второй этаж, а пыли здесь было столько, что её можно было пересчитать в жильцов и брать с неё плату.

И повсюду мерцали серебристые просветы.

Старик у витрины. Женщина возле зеркала. Мальчишка на лестнице. Кошка без хвоста у корзины с тряпками, и ещё несколько совсем слабых фигур у дальней стены – даже не призраки в полном смысле, а следы, почти выцветшие, оставшиеся от чужой памяти.

Обычный человек почувствовал бы ужас, при том что не увидел бы ничего. Однако захотел бы срочно выйти наружу. Сказал бы, что в лавке душно, холодно, неприятно или просто «как-то не по себе».

А я вдохнула глубже.

– Здравствуйте.

Фенк за моей спиной пискнул:

– Простите?

– Не вам.

Старик у витрины вытянул шею. Женщина возле зеркала прикрыла рот ладонью, а мальчишка исчез со ступеньки, чтобы через мгновение появиться ниже, потому что любопытство, видимо, не умирает вместе с телом.

Я поставила саквояж на пол, хотя Моррис тут же посмотрел на слой пыли с таким осуждением, будто я оскорбила его род до седьмого колена.

– Значит так, – сказала я, стараясь говорить спокойно, потому что с мёртвыми, как и с детьми, лучше сразу устанавливать правила. – Товар не ронять, покупателей не пугать, на второй этаж без разрешения не ходить, и если кому-то нужно что-то сказать, говорим по очереди, и главное не ночью. Ночью я сплю.

С потолка упал комок пыли.

Потом из-за прилавка вылетела старая метёлка, описала в воздухе кривую дугу и шлёпнулась к моим ногам.

Я посмотрела на неё.

Потом на призраков.

– Намёк понятен.

Господин Фенк шумно сглотнул.

– Госпожа Сантер, вы… не передумали?

Я подняла метёлку, и дом вдруг затих. Не совсем, конечно. Старые дома никогда не молчат по-настоящему: они скрипят, дышат щелями, шуршат обоями и помнят больше, чем следовало бы. Но в этой тишине было ожидание.

Будто лавка тоже хотела узнать, сбегу я или останусь.

Я оглядела пыльные полки, кривой шкаф, лестницу на второй этаж, старые призрачные следы и Морриса, который уже забрался на прилавок и явно решил, что приёмка имущества завершена.

А потом впервые за три недели подумала: может, место, которое пугает всех остальных, для меня как раз и окажется подходящим.

Потому что тут хотя бы не нужно притворяться нормальной.

– Нет, – сказала я и крепче сжала метёлку. – Беру.

Глава 2. Тая, пыль и правила для мёртвых

Глава 2. Тая, пыль и правила для мёртвых

К вечеру я окончательно поняла, что лавку надо было покупать вместе с инструкцией.

Желательно толстой. С оглавлением, примечаниями на полях и отдельным разделом: «Что делать, если шкаф обидел предыдущего владельца, а новый владелец не хочет повторить его судьбу».

Потому что снаружи всё выглядело почти прилично. Узкий фасад, витрины, вывеска, медные лампы у входа – ну старое, ну запущенное, зато с характером, как выразился господин Фенк. А вот внутри характер оказался таким, что его хотелось сначала вымыть, потом связать, потом посадить на стул и серьёзно поговорить о правилах совместного проживания.

Лавка была больше, чем казалась с улицы. Я обошла торговый зал, заглянула за прилавок, потом в подсобку, потом в крошечную комнату под лестницей и, честно говоря, начала подозревать, что пространство здесь сложено не совсем честно. Слишком уж много углов набиралось для такого узкого дома. В одном углу стояли коробки с надписями, в другом – коробки без надписей, а третьи, самые подозрительные, были завязаны бечёвкой так старательно, будто прежний владелец не хотел, чтобы их открыли даже после своей смерти.

В подсобке я нашла семь сломанных зонтов, ящик пуговиц, две головы манекенов, связку ключей без единой бирки, стопку пустых флаконов, портрет бородатого мужчины с таким недовольным лицом, что я сразу поставила его обратно лицом к стене, и небольшую коробку с надписью: «Не открывать после заката».

Я посмотрела на окно. За стеклом как раз темнело.

– Очень своевременно, – пробормотала я и задвинула коробку подальше.

Моррис, который до этого ходил за мной с видом надзирающего инспектора, сел напротив коробки и уставился на неё.

– Даже не думай, – предупредила я.

Кот не шелохнулся.

– Моррис, я серьёзно. У нас первый день в новом доме, и давай хотя бы сегодня обойдёмся без «ой, а что будет, если открыть подозрительную коробку после заката».

Он медленно повернул ко мне голову. В его золотых глазах читалось: «Ты сама купила дом, где есть такие коробки».

И ведь возразить было нечего.

С призраками дела обстояли чуть проще, но только потому, что они хотя бы не притворялись безопасными предметами. Большинство из тех, кого я заметила ещё при входе, оказались слабыми следами. Старик у витрины вздыхал и иногда поправлял рукава давно истлевшего сюртука. Женщина возле зеркала всё время смотрела куда-то за своё плечо, будто ждала, что её окликнут. Мальчишка на лестнице исчезал всякий раз, когда я поворачивалась к нему прямо, и появлялся на две ступеньки выше или ниже, потому что любопытство, как выяснилось, не всегда умирает вместе с человеком.

А вот кошка без хвоста сразу невзлюбила Морриса.

Или Моррис её.

Тут сложно было сказать, кто начал первым, потому что оба делали вид, будто выше подобных мелочей, но ходили по лавке одинаковыми кругами и демонстративно не смотрели друг на друга, и полагаю, если бы призрачная кошка могла шипеть вслух, вечер стал бы ещё интереснее.

Я как раз пыталась решить, с чего начать уборку, когда в дальнем углу заметила музыкальную шкатулку.

Она стояла на нижней полке, завёрнутая в пожелтевшую ткань. Вокруг было полно куда более заметных вещей: подсвечник с зелёным налётом, статуэтка совы, которая моргнула, когда я прошла мимо, старый телескоп, три зеркала под тканью, но именно шкатулка почему-то притягивала взгляд. Может, потому что от неё несло не пылью, а лавандой и холодом, или потому что некоторые вещи слишком старательно делают вид, будто они никому не нужны.

Я присела перед полкой и осторожно развернула ткань.

Шкатулка оказалась красивой. Небольшая, из тёмного дерева, с перламутровыми птицами на крышке и заржавевшим замочком. Магия в ней ещё держалась, хотя и тонкая, слабая, будто последний узелок на старой нити.

– Ну что у нас тут? – тихо спросила я.

И коснулась крышки.

– Не трогай! – крикнул девичий голос.

Я отдёрнула руку так резко, что едва не села на пол.

Передо мной стояла девочка лет пятнадцати. Полупрозрачная, светловолосая, с большими серыми глазами и выражением лица, будто она уже приготовилась защищать эту шкатулку от меня, Морриса, дома, господина Фенка и вообще от всех живых сразу.

Несколько секунд мы молчали.

Потом она осторожно спросила:

– Ты меня видишь?

– Вижу.

– Правда?

– Если ты сейчас спросишь ещё раз, я начну сомневаться.

Девочка раскрыла рот, потом неожиданно улыбнулась так широко, что я невольно смягчилась.

– А слышишь?

– Тоже слышу.

– Прямо по-настоящему?

– По-настоящему.

– Ох… – Она прижала ладони к груди. – Наконец-то!

И бросилась ко мне.

Я не успела ни отскочить, ни сказать «не надо», и потому она пролетела прямо сквозь меня. По коже ударил ледяной холод, в груди перехватило дыхание, а зубы клацнули так громко, что Моррис, сидевший у подсобки, поднял голову.

– Не делай так, – выдавила я, когда снова смогла дышать.

– Прости! – Девочка зависла напротив, ужасно виноватая и ужасно счастливая одновременно. – Я не хотела. То есть хотела, но не подумала. Я просто давно ни к кому… ну… не то чтобы прикасалась, конечно, потому что я вообще ни к чему не прикасаюсь, но ты поняла.

– Поняла, – сказала я, хотя на самом деле поняла не всё.

– Я Тая.

– Лилия.

– Ты новая хозяйка? – Она подалась вперёд. – Только скажи честно. Ты правда купила лавку? Не просто посмотреть пришла? Не убежишь через пять минут?

– Пока не планирую.

– Все так говорят.

– Кто все?

– Ну… те, кто приходил. Один мужчина, например, даже договор подписал. Потом шкаф сказал ему кое-что про причёску, он побледнел, начал молиться, хотя, по-моему, не знал ни одной молитвы до конца, и убежал.

– Это тот, которого шкаф назвал лысым?

Тая смутилась.

– Шкаф вообще-то не хотел грубить. Просто мужчина поставил на него мокрые перчатки.

Я посмотрела на кривой шкаф за прилавком.

Шкаф молчал.

И правильно делал.

– Значит, ты здесь давно? – спросила я.

– Наверное. Я не очень хорошо считаю время. Когда никто с тобой не разговаривает, дни становятся похожи. Сначала я считала по свету из окна, потом по тому, как пыль ложится на шкатулку, потом надоело. А ты точно останешься?

Вопрос прозвучал так тихо, что я не сразу ответила.

С мёртвыми вообще сложность в том, что они часто говорят самые простые вещи, а слышатся они больнее, чем длинные исповеди.

– Попробую, – сказала я. – Но сразу предупреждаю: если лавка решит меня съесть, я буду сопротивляться.

Тая оживилась.

– Она не ест людей.

– Уже хорошо.

– Кажется.

– Тая.

– Ну я же не всё про неё знаю!

В этот момент Моррис вошёл из подсобки, обнюхал шкатулку, посмотрел на Таю, потом на меня и демонстративно сел на чистую тряпку, которую я приготовила для полок.

– Кот меня видит? – шёпотом спросила Тая, хотя Моррис прекрасно слышал шёпот.

– Видит.

– А почему делает вид, что нет?

– Потому что он Моррис.

Кот медленно моргнул.

– Он важный?

– Он сам так считает.

Тая подплыла ближе.

– Привет.

Моррис отвернулся.

– Невежливый, – заключила она.

– Он фамильяр.

– А-а-а, тогда понятно. Фамильяры всегда ведут себя так, будто мир написан мелким шрифтом и только они дочитали до конца.

Я не удержалась и улыбнулась.

Странно, но после этого в лавке стало немного легче дышать.

До самой ночи мы убирали торговый зал.

Вернее, я убирала. Тая давала советы, Моррис мешал с видом существа, которое «просто проходит мимо», а старые призрачные следы наблюдали так внимательно, будто им впервые за много лет показали спектакль. Старик у витрины даже пару раз одобрительно кивнул, когда я переставляла книги, хотя, возможно, ему просто нравилось, что кто-то наконец поднял пыль.

– Вот сюда поставим книги, – сказала я, снимая с верхней полки тяжёлые фолианты. – Флаконы отдельно. Зеркала пока не трогать, особенно те, которые накрыты.

– А череп? – спросила Тая.

Я посмотрела на маленький декоративный череп, который она показывала уже третий раз.

– Череп убираем в подсобку.

– Почему?

– Потому что люди пугаются черепов.

– Не все.

– Большинство.

– Но он красивый.

– Он улыбается.

– Именно поэтому и красивый.

– Тая, он лежал в коробке с надписью «не использовать для ритуалов».

– Значит, у него интересная история.

– Или очень плохая.

– Плохие истории тоже бывают интересными.

С этим, к сожалению, трудно было спорить.

Я вздохнула, завернула череп в тряпку и поставила на самую дальнюю полку. Тая проводила его взглядом с таким сожалением, будто я отказалась от центрального украшения витрины.

– Когда-нибудь ты поймёшь, что покупатели любят загадочность, – сказала она.

– Покупатели любят не умирать от страха на пороге.

– Скучные у тебя покупатели.

– У меня пока вообще нет покупателей, и хотелось бы, чтобы первые хотя бы зашли внутрь.

Самое сложное было даже не в уборке. Пыль, коробки, тяжёлые книги и полки, которые норовили обвалиться на голову, – всё это можно было пережить. Самое сложное было помнить, что Тая для других невидима.

Я с детства знала это правило. Не отвечать мёртвым при живых. Не оборачиваться на голос, если рядом кто-то есть. Не показывать, что видишь в углу человека, которого не должно быть. Мать Агата повторяла мне это столько раз, что в приюте я иногда отвечала на живых позже, чем надо, зато на мёртвых не отвечала совсем.

Но в лавке было иначе.

Здесь призраки не прятались по тёмным углам, а жили между вещами, как часть дома. И Тая была не слабым следом, не холодком на стекле и не обрывком чужой привычки. Она была девочкой. Болтливой, упрямой, смешной, одинокой. И очень хотела, чтобы её наконец слышали.

Я поднялась на старую деревянную стремянку, чтобы достать коробку с верхней полки. Стремянка скрипнула, но выдержала. Моррис посмотрел на неё так, будто лично не одобряет моё решение, но вмешиваться не станет из принципа.

– Осторожно, – сказала Тая.

– Ты призрак, а предупреждаешь меня о падении?

– Да. Если ты упадёшь и умрёшь, мне потом будет неловко. Я же предупреждала.

– Спасибо за заботу.

– Не за что. Я вообще заботливая. Просто раньше никто не ценил.

Коробка оказалась тяжёлой. Слишком тяжёлой для своего размера. Я потянула её на себя осторожно, но старые книги внутри вдруг съехали к одному краю, и вся эта тяжесть дёрнулась вниз.

– Лилия!

Я успела вцепиться в край коробки, но стремянка качнулась, полка жалобно скрипнула, а я на секунду очень ясно представила, как в утренних газетах появится заметка: «Новая хозяйка лавки редкостей трагически погибла под редкостями».

И тут коробка остановилась.

Не упала.

Не рухнула мне на голову.

А просто зависла в воздухе, криво, дрожа, будто её держали из последних сил.

Я замерла, всё ещё стоя на стремянке и держась за край.

Вес исчез.

Медленно я посмотрела вниз.

Тая стояла рядом, вытянув обе руки вперёд. Лицо у неё было такое, будто она сама сейчас упадёт в обморок, если бы призраки умели падать в обморок.

– Ты… – сказала я.

– Я… – сказала она в тот же миг.

Коробка дрогнула.

– Только не отпускай.

– Я не знаю, как я это делаю!

– Тогда просто продолжай не знать.

Тая прикусила губу и осторожно опустила коробку на стол. Дно стукнуло о дерево, обычным, тяжёлым, очень живым звуком.

Несколько секунд мы молчали.

Даже Моррис перестал умываться, а это уже говорило о серьёзности момента.

Я слезла со стремянки, чувствуя, как внутри неприятно холодеет.

– Это невозможно.

– Спасибо, – обиделась Тая. – Очень приятно слышать после того, как я спасла тебе голову.

– Я не в этом смысле.

– А в каком?

– Призраки не могут держать вещи. Они могут оставлять холод, иногда шевелить пламя, если очень сильные, могут приходить во сны, могут привязываться к предметам, но они не держат коробки, и тем более такие.

Тая посмотрела на коробку, потом на свои руки.

– Но я держала.

– Да.

– Значит, могут.

И вот что ей было ответить?

Она ведь действительно держала.

Тая осторожно провела пальцами по краю стола. Обычно её рука должна была пройти сквозь дерево, как сквозь туман. Но стол чуть дрогнул.

Совсем чуть-чуть.

Мне этого хватило.

– Лилия, – тихо сказала она, уже без прежней весёлости. – А почему раньше я так не могла?

Я не сразу ответила, потому что сама боялась того же вопроса.

– Не знаю.

– Из-за тебя?

– Возможно.

– Это плохо?

Она спросила очень быстро. Как ребёнок, который уже готов услышать, что с ним что-то не так, и заранее пытается не расстроиться.

Я выдохнула и присела рядом, чтобы не смотреть на неё сверху вниз.

– Не знаю, Тая. Но само по себе – не плохо.

– А какое?

– Опасное, если об этом узнают не те люди.

– Я опасная?

– Нет. – Я сказала это сразу, потому что тут сомнений не было. – Ты не опасная. Но люди часто боятся того, чего не понимают, а когда боятся, начинают делать глупости. Иногда очень жестокие.

Тая молчала.

– Мать Агата всегда говорила, что мой дар необычный, – продолжила я. – Но она не говорила, что рядом со мной мёртвые могут становиться… ближе.

– К живым?

– Да.

Тая посмотрела на свои руки. Потом осторожно улыбнулась, и от этой улыбки у меня защемило в груди.

– Знаешь, я раньше ненавидела быть призраком.

– Почему?

– Потому что всё проходило сквозь меня. Люди, вещи, свет. Я могла стоять рядом и кричать, а никто не слышал. Могла видеть пыль на шкатулке и ничего с ней не сделать. Могла смотреть, как кто-то берёт мои вещи, и даже руку ему по пальцам не ударить. Очень обидно, между прочим.

– Верю.

– А теперь я могу хотя бы стол потрогать.

Она снова провела ладонью по дереву. На этот раз стол не шелохнулся, но Тая всё равно выглядела счастливой.

Я тоже улыбнулась, хотя внутри тревога никуда не делась.

Если рядом со мной мёртвые могли возвращаться к миру хотя бы частично, значит, мать Агата скрывала не просто дар видеть призраков. Она скрывала нечто большее. И, возможно, именно поэтому так торопила меня уехать из Эльмара.

– Давай договоримся, – сказала я. – Пока никому об этом не говорим. Даже если очень захочется похвастаться.

– А кому я скажу? Старик у витрины и так всё видел.

Старик у витрины сделал вид, что рассматривает улицу.

– Живым не говорим, – уточнила я.

– Хорошо.

– И вещи не двигаем при покупателях.

– Даже если они стоят некрасиво?

– Особенно если стоят некрасиво.

Тая вздохнула так тяжело, будто я запрещала ей главное удовольствие посмертия.

– Ладно. Но шкаф я всё равно когда-нибудь подниму.

– Сначала научись поднимать что-нибудь поменьше.

– Например?

Я посмотрела на пыльную тряпку.

– Например, тряпку.

Тая скривилась.

– Ты очень быстро поняла, как использовать призрака в хозяйстве.

– Я практичная.

– Ты жестокая.

– Я хозяйка лавки.

– Хуже.

И мы обе рассмеялись.

На втором этаже оказалось почти уютно.

Именно почти, потому что настоящий уют не живёт там, где на подоконнике лежит дохлая муха неизвестного века, в углу паутина размером с приличную салфетку, а медный кран в ванной сначала плюётся воздухом, потом ржавой водой, а потом издаёт звук, похожий на оскорблённое бурчание.

Но после торгового зала, где каждая вещь либо помнила чужую жизнь, либо делала вид, что ничего не помнит, второй этаж казался почти мирным. Маленькая кухня с круглым столом. Спальня с узким окном во двор. Ванная, которую ещё предстояло уговорить на сотрудничество. И коридор, где половицы скрипели не страшно, а по-домашнему.

– Дом давно не жил, – сказала Тая, плавая под потолком. – Он обиделся.

– Дома не обижаются.

Где-то в стене глухо стукнуло.

Я помолчала.

– Ладно. Этот, возможно, обижается.

– Я же говорила.

– Не привыкай к тому, что ты права.

– Поздно.

Вещей у меня было немного. Три платья, две книги матери Агаты, тетрадь для заметок, набор перчаток, мешочек с деньгами, маленький нож с костяной рукоятью и несколько писем, которые я не перечитывала, но и выбросить не могла.