Текст книги "Дневник смертницы. Хадижа"

Автор книги: Марина Ахмедова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Часть вторая

Или город изменился, или я его забыла. Я ничего не могла узнать – везде горели огни: желтые, белые, зеленые. Дома стояли такие большие – в пять или девять этажей. Дядя Вагаб остановился на бензинной заправке, ему налили в машину бензин, и мы поехали дальше.

Почти в темноте я читала, что написано на домах, – салон красоты, парикмахерская, ресторан «У Виктора», «У Патимат». Когда мы заехали в центр, я увидела такое красивое здание, все в огнях, оттуда музыка неслась. Я такого никогда не видела. На нем горели большие буквы – «СИТИ».

– Тетя, «Сити» – это что такое? – спросила я.

– Вагаб, «Сити» – что такое? – повернулась она к дяде.

– «Сити» – это ночной клуб, – сказал он. – Там всякая нехорошая молодежь собирается. Тебе туда, Хадижа, не надо.

– Даже близко не подойдет, – сказала тетя.

– Этот клуб знаешь, Хадижа, кому принадлежит? Сыну бывшего президента Магомедсаламу.

– Совсем людям не стыдно, – сказала тетя, дядя Вагаб ей ничего не сказал.

Интересно, что там, в этом, «Сити», гадала я. Почему это ночной клуб? Туда днем, значит, нельзя приходить? Бывает же всякое в городе. Лучше бы сделали дневной клуб, столько людей могло бы прийти. Мне хотелось хоть одним глазком посмотреть, что там делают. Возле «Сити» стояли машины, какие к нам в село никогда не заезжали. Такие большие джипы и низкие, на лягушек похожие, иномарки. Возле одной иномарки стояли парни, они так громко хохотали высоким хохотом, как женщины, что даже нам через музыку и шум на дороге было хорошо слышно.

– Обкурились хайваны, – сказал дядя. – Сейчас опять гонки по городу будут устраивать. Я тебе говорил, как на прошлой неделе двое на «мерсах» разбились? – повернулся он к тете. – Поспорили, кто первым в бетон на Редукторном врежется. Два трупа. Один из них был единственным сыном. Эти «мерсы» триста тысяч долларов каждый стоили.

В нашей машине запел мулла, я даже вздрогнула. Это такой звонок у дяди Вагаба на телефоне.

– Алло, – сказал он. – Где?… Мать, отца позвали?… Вот бараны… Через полчаса буду, жену с племянницей только домой завезу. Что сказал? А, слышал теперь. Короче, ты ему скажи, Вагаб сказал – пусть сами договариваются, меня в эти дела впутывать не надо… Короче, давай…

– Что опять стало? – спросила тетя.

– На Гамидова, короче, спецоперация. Надо в объезд поехать, там все перекрыто. Вас отвезу, меня тоже туда вызвали.

– Надоели уже, – разозлилась тетя. – Сколько их там, знаешь?

– Не выходят же, как их посчитаешь. Родители просили, не выходят… Бараны.

Мы заехали во двор, там по бокам от пятиэтажных домов стояли железные гаражи. Было уже темно, но во дворе горели высокие фонари, и наша машина остановилась прямо под одним. Я вышла из машины, на улице воздух был как будто грязный, в селе он другой, а здесь дышать тяжело.

Что это за небо такое, думала я. Уже ночь, ни одной звезды еще не вышло. На небе темно, а под ногами светло из-за света в окнах. Еще, получается, никто не спит.

– Хадижа, не стой. Доставай вещи из багажника, дядя спешит на работу.

Я вытащила из багажника свой чемодан.

– Пошли-пошли, пока кто-то из соседней не вышел, опозоримся мы с таким чемоданом, завтра его выкинем.

Конечно, это был очень старый чемодан, я тоже не хотела с таким людям показываться. Только я опять чуть не заплакала, когда вспомнила, как молодой дядя после армии зашел к нам во двор, поставил его на землю, обнял бабушку и маму. Надо выбросить этот чемодан побыстрее, решила я, если он приносит мне такие воспоминания, от которых хочется плакать.

Мы зашли в подъезд, его стены были покрашены зеленой краской, над входом горела лампочка, и неприятно пахло.

– Я лифтом не пользуюсь, – сказала тетя, – боюсь. У меня там давление. Пойду пешком. Нам на второй этаж. Ты, если хочешь, езжай.

Она стала подниматься по лестнице, отдыхая после нескольких ступенек. Я пошла за ней.

– Тоже пешком решила, – сказала тетя, тяжело дыша между каждым словом. – Правильно, для сердца полезно.

Она как будто не знала, что я не умею ездить на лифте. У нас в селении лифтов не было. В секцию, где я раньше жила с родителями, мы тоже поднимались по лестнице.

Мы остановились возле железной двери. Так ужасно было в этом подъезде, я думала, тетя Зухра живет лучше. Тетя достала из сумки ключи, открыла дверь, вошла первая. Я за ней. Она включила свет, и… Аман, что я увидела! Самую красивую хрустальную люстру из всех люстр, которые я видела в жизни. Аман, если такая красота висит у них в коридоре, что у них комнатах?

На стенах были гладкие обои, атласные, как невестино платье. На потолке в коридоре – фигурки, покрытые золотой краской. Большое золотое зеркало. Я уронила чемодан.

– Заходи, заходи, что встала? Сейчас чай с дороги будем пить.

Тетя зашла в комнату через бархатную зеленую занавеску. Я пошла за ней и очутилась в самой прекрасной комнате на свете. Мои ноги сразу ушли глубоко в мягкий ковер. У нас в селе даже близко таких ковров не было. У одной стены стояли диван и кресла, обтянутые парчой, на золотых ножках, у другой… Аман! Это был как будто телевизор, но не обычный телевизор. Он был такой большой, на половину стены, и узкий совсем. Он даже не стоял, а висел. Перед диваном был стеклянный стол. Тетя Зухра с дядей Вагабом, наверное, самые богатые люди в городе, подумала я.

– Тетя, это что за такие мягкие ковры? – спросила я.

– Персидские. Я соседке заказывала, она мне из Ирана привезла.

Тетя села на диван.

– Ох-х, устала, – сказала она и сняла с головы платок, положила его на колени и стала распрямлять.

– Хадижа, иди чай нам налей, телевизор будем смотреть. Вот сюда чай принеси. – Тетя стукнула по столу. – По коридору иди, там будет ванна-туалет, направо – кухня.

Аллах, такое оказывается, тоже бывает! У них в ванной вместо ванны стояла какая-то стеклянная коробка. Я сначала не могла ее открыть, потом догадалась, что ее двери раздвигаются. В ней висел душ, и еще были всякие разные кнопки. Я помню, у нас в секции была железная ванна, туда из крана лилась вода. Как в городе все изменилось, пока я жила в селе.

Я пошла на кухню. Тетя Зухра была уже там.

– Подумала, Хадижа же не знает, где у нас чай, где конфеты, – сказала она и включила электрический чайник. – Вот смотри, тут холодильник, тут в шкафу у нас чашки, вот это микроволновка – печка такая, если еда холодная, можно за две минуты разогреть. Вот тут у нас в шкафу заварка разная, конфеты. Фрукты – на балконе. Вот это посудомоечная машина, но мы ее не пользуем. Вагаб купил, говорит, у всех сейчас есть такие машинки, стыдно – у нас у одних нету. А я руками быстрее мою, пока в нее посуду соберешь, пока она гудит два часа, честное слово, у меня сердце не выдерживает.

Тетя поставила на серебряный поднос заварочный чайник, чашки с блюдцами, вазочку с конфетами и сушеными фруктами, и я отнесла все в комнату.

Мы сели на диван. Тетя включила телевизор, положила руку на подлокотник, сверху на руку положила голову и стала смотреть, вздыхая.

На полстены появился мужчина – толстый весь, рыжий, в мусульманской одежде. Клянусь, он так был похож на нашего соседа, который приходил помогать дедушке баранов резать. Если издалека смотреть, то вылитая его копия. А у нашего соседа лицо такое, как будто его, как лаваш, раскатали и в тандыре испекли. Мы лаваши не пекли, потому что бабушка не любила сбоку к печке тесто лепить.

Там, в телевизоре, у этого человека зазвонил телефон.

«Да, да, дорогой сестра, – ответил он. – Алло! Слушаю вас».

«Скажите, – стал слышен женский голос, – я бы хотела спросить, пластические операции, по исламу, можно или нельзя делать?»

«Нельзя, сестра! – закричал мужчина. – Какой можно?! Конечно нельзя! Операции всякие пластические – очень харамное дело. Там вам гуруд порежут и всякий хапур-чапур туда засунут! Какой можно?! Это же страшный харам гуруд трогать! Нельзя, дорогой сестра, нельзя!»

– Ты посмотри! – сказала тетя. – Уголовник, клянусь! Какой из него устаз? Смотреть еще на вас…

Она переключила телевизор пультом, и мы стали смотреть концерт. Выступали разные певицы в красивых платьях. Показывали людей, которые сидят в зале. Они тоже были нарядные, как на свадьбе, у женщин высокие прически. Честное слово, думала я, как я тоже хочу так жить – петь песни на сцене, чтобы все на меня смотрели и хлопали. Надевать самую дорогую в городе одежду, каждый день ходить в парикмахерскую. Может, все это у меня тоже будет, я же переехала в город. Теперь надо только выйти замуж за богатого, который меня будет любить и все будет делать как я скажу. Может быть, мечтала я, даже за Махача.

Даже не знаю, писать это или не писать… Вдруг когда-нибудь кто-то про мой позор прочитает – всем нашим родственникам за меня стыдно будет. Но дневники же пишут для того, чтобы их никто не читал. Чтобы написать про то. что на душе. Из души все в тетрадь перейдет, тебе легче станет. Я сожгу эту тетрадь, когда она закончится. Или спрячу ее так хорошенько, чтобы никто никогда ее не нашел. Я такие вещи пишу в этой тетради, что можно на всю жизнь опозориться. Только ничего этого не будет. Хуже, если Айке что на душе рассказать. Айка разнесет по всему селу, ее язык даже дальше дотянется. Я же знаю, как люди сплетничать любят. Клянусь, хинкал они не едят, он на тарелках лежит, остывает, они языками болтают, болтают, все никак их сплетни не заканчиваются. Когда бабушка говорит какой-нибудь соседке: «Ты только никому не говори, потому что я тебе доверяю, поэтому такое рассказываю…» – эта соседка сразу летит по селу, как ворона, честное слово. И все знают, что она о тебе эту сплетню разнесла. И даже бабушка, когда говорит, знает, что соседка сейчас полетит языком трепать, а все равно рассказывает, потому что сплетня лезет из нее, и если бабушка не расскажет, есть она не сможет – у нее внутри места для еды не будет, одни хабары у нее там будут.

Я лучше своей тетради все рассказывать буду, что думаю. У тетради рот на замке, она сплетни разводить обо мне не пойдет. Тетрадь лучше, чем соседка или подружка. Клянусь, только ей я доверяю, потому что у нее языка нет.

Короче, я хотела сказать, что одна городская Айкина родственница приезжала и рассказывала, как будто в Москве все женщины ходят с искусственной грудью. Что им врачи грудь разрезают и туда что-то засовывают. Мы с Айкой сначала не поверили, потом она нам журнал показала. Там написано было, что правда они себе в грудь и в губы специально какую-то резину засовывают, чтобы больше смотрелись. Зачем, да, такими вещами заниматься? Аллах же накажет. Хотя, конечно, чтобы грудь большая была, кто не хочет?

Тетя зевнула.

– Хадижа, завтра надо рано встать, поедем на Восточный рынок, будем тебе сумку покупать. Сапоги надо купить на осень. Пальто. Шуба у меня есть, мы невестке покупали – мала ей. Оставили. Думала продать. Теперь зачем продавать, пусть Хадижа носит.

Сегодня я пишу медленно, красивыми буквами. У меня много времени до утра. В селе я писала быстро-быстро, чтобы бабушка не увидела. Иногда я говорила ей, что пишу домашнее задание, а бабушка плохо читает. Но она очень хитрая, все равно могла все по моему лицу узнать.

Сегодня мне нечего бояться. Тетя Зухра ушла спать в их спальню. У меня отдельная комната с персидским ковром на полу и большой итальянской кроватью. У меня есть большое зеркало, стол и крутящийся стул. На потолке – позолоченные фигурки. Это все – для меня. Как же богато они живут! Я смотрела, у них в холодильнике чего только нет – бананы, йогурты (это как сметана, только сладкая), вода разная с газом, соки. Тетя сказала, я могу брать сколько хочу, у них все пропадает.

Аллах, откуда у людей такие деньги? Тетя не работает нигде, зато она подарит мне норковую шубу. Дядя Вагаб работает в милиции. Бабушка и дедушка тоже работали всегда с утра до вечера, собирали фрукты с деревьев, ухаживали за скотиной, ездили на рынок продавать, дядя Хаджи-Мурад почти целый год на заработках бывает. Но у моих родственников никогда не было денег, чтобы даже приличное пальто для меня купить, такое, чтобы не стыдно было в нем из дома выйти. Клянусь, таких вещей я даже тетради своей не рассказывала, потому что стыдно было, но зимой я вообще ни на какие свадьбы не ходила, чтобы люди не видели – у меня нет приличной теплой одежды. В школу я ходила в толстой кофте из ковровых ниток. У нас в классе ни у кого не было дубленок или шуб, но так бедно, как я, никто не одевался, потому что у всех были родители, они им покупали, у меня у одной родителей не было. Сапог тоже нормальных никогда не было. Из-за этого я ненавидела зиму. Я ненавидела каждое утро, когда мне надо было идти в школу, потому что в таком позоре, как у меня, никто туда не ходил. Я всегда хотела заболеть, чтобы можно было сидеть возле печки и никуда не ходить. Пока бабушка не видела, я даже выходила босиком в хлев и стояла там, пока могла терпеть. Зимой в доме полы очень холодные, на них нельзя ставить голую ногу – умрешь от холода. А в хлеве может только скотина находиться. Но я все равно терпела, идти в бедных вещах в школу для меня было хуже. Я очень боялась, что пойду в школу – и по дороге проедет машина генерала с Махачом, хоть зимой они никогда и не приезжали. Иногда я простывала, а иногда нет. Я очень здоровая, все могу терпеть, и ничего мне не будет.

Когда я уезжала, бабушка совала в мой чемодан старое зеленое пальто, которое ей дедушка купил, когда они были еще молодые. Она его никогда не носила, надела только раз или два. Хранила в сундуке. Теперь кто такое старомодное пальто носить станет? Почему она раньше мне это пальто не дала, когда я ходила в школу как нищенка? Приятно ей было на меня смотреть, да? А в городе надо красиво и богато одеваться. Айкина городская родственница еще рассказывала, что, когда она только в университет заходит, все сразу смотрят, что на ней надето. Если кто-то в бедной одежде приходит, его не уважают. В Махачкале принято хорошо одеваться.

Все равно мне непонятно, откуда люди такие деньги берут. Бабушка говорит, воруют они, а мы честным трудом живем. Но я не могу поверить, что дядя Вагаб взял и своровал эту кровать и зеркало. Не может же такого быть, они такие хорошие люди. И, если совсем честно говорить, то лучше воровать, чем быть такими нищими, как мы.

Не могу уснуть. Не верится мне, что я только сегодня уехала из села, кажется, это было давно-давно. Кажется, целый год прошел с тех пор, как я видела бабушку, дедушку и Надиру, стоявших возле дома. Они, наверное, уже спят. У них все как было, все по-старому, а у меня жизнь сильно изменилась за несколько часов – я в городе, в красивой комнате, и у меня есть норковая шуба. Я поэтому не могу уснуть. Когда что-то хорошее случается, я не могу спать. Закрываю глаза, лежу, лежу, а голова продолжает думать. Когда что-то плохое случается, я сразу засыпаю, чтобы о плохом не думать.

* * *

Наше село в десять раз меньше Восточного рынка. Я никогда в жизни своей не видела столько людей, даже на свадьбы столько не приходит. Они идут взад-вперед, взад-вперед. А рядов сколько у этого рынка – с ума можно сойти! Наверное, во всем мире нет столько вещей, сколько на Восточном. Что хочешь тут есть. Юбки, платья, кофты, платки, туфли, сапоги, сумки, косметика.

Мы сначала ходили-ходили по рядам. Я бежала за тетей – боялась потеряться. Разные платья и юбки бросались мне в глаза. Как мне их хотелось купить! Например, юбку фиолетовую со серебристыми карманами. Или прекрасное черное платье! Мама моя! Как мне хотелось иметь то платье – черное, длинное, из шифона, а под низом – подкладка из атласа. Внутри тоненькие бретельки, а спереди блестки, и по краям тоже блестки. Я подошла к платью, потрогала ткань. Как бы оно на меня красиво село, если с каблуками и еще с сумкой, которая лежала на соседнем прилавке, – лаковой с блестящей золотой застежкой. Или с сумкой, которая на маленький чемоданчик похожа. Мама моя… А какие я увидела босоножки – на тоненьких ремешках, украшенные разноцветными камушками, они блестели прямо в глаза. Если бы у меня было такое платье и такие босоножки, думала я, все бы сразу умерли от зависти. Только бы на меня смотрели. Аман. Аман-аман-аман!

– Почем? – Тетя тоже пощупала платье.

– За семь продаю, вам за пять отдам, – сказала женщина, которая была хозяйкой этого платья.

Если бы я была на ее месте, если бы это платье было мое, я бы его ни за что в жизни не продала.

Продавщица сняла платье с вешалки. Положила перед тетей на прилавок.

– Бери, – сказала она. – Шикарно на ней будет смотреться.

Правильно она сказала. Шикарно – это самое правильное слово для такого платья. Красиво – мало для него сказать. Шикарно! Шикарно!

Тетя посмотрела этикетку.

– Что-то дорого, – сказала она.

– Фирма, – ответила женщина.

– Какая фирма? Тут «маде ин чина» написано. Я что, читать не умею?

Аман, испугалась я, тетя сейчас все испортит! Какая разница, что там написано! Шикарно же! Я бы умерла, лишь бы у меня такое платье было.

– Сейчас везде так пишут, все фирмы в Китае шьют. Это платье из Италии я сама привезла.

– Пошли, пошли. – Тетя отошла от прилавка и потянула меня за собой. – Она дальше Ботлиха не ездила – по ней сразу видно. Я дурная, что ли, пять тысяч за это платье отдавать? Из Турции за копейки привезли. Дурят только.

Я шла чуть не плакала. Никогда в жизни я ничего не хотела так сильно, как это платье. Тетя, оказывается, такая жадная. Поскорее бы выйти замуж за богатого, думала я, он мне купит все, на что я пальцем только покажу. Тогда приеду к ней в гости, зайду в их квартиру, а на мне – это шикарное платье и те босоножки. Будет тогда знать.

Мама моя… Лучше б я не видела этот костюм! Желтый – юбка, пиджак. Юбка спереди на золотые пуговицы застегивалась, пиджак тоже на таких же пуговицах был. Если на каблуки встать, шикарно бы смотрелось. Такого приятного цвета он был – желтый, почти лимонный. А пуговицы были на старинные монеты похожи, их можно было еще почистить, чтобы они больше блестели. Этот костюм с теми босоножками, которые с камнями, тоже шикарно бы смотрелся.

Я подошла к костюму, чтобы тетя видела, как он мне понравился.

– Шикарный костюм, – сказала продавщица.

Она была похожа на первую, которая продавала платье. Такая же толстая, в такой же длинной юбке. Столько красивых вещей они продают, а сами одеваются как нищие.

Я бы за такой костюм чего бы только не отдала. Шикарный! Просто шикарный! Мне даже не то платье, а этот костюм больше понравился.

Тетя подошла к костюму. Мимо постоянно проходили женщины и девушки, они толкали нас плечами. Такие наглые, как будто они одни пришли на рынок!

– Хадижа, тебе этот костюм нравится? – спросила тетя.

– Нравится, – ответила я.

У меня же все равно никогда не было таких вещей. Я только мечтала о таких вещах. А сейчас я держала этот костюм в руках. Почему он не может стать моим, думала я. Чем я хуже этих городских девушек, которые пришли покупать на рынок? Они все такие красивые, в таких шикарных одеждах, одна я как сельская.

– Бери, – сказала женщина, – за четыре отдам.

– Дорого… – Тетя покачала головой.

Опять она хочет все испортить, разозлилась я. Уже за четыре отдают, дешевле, чем то платье. Надо брать, а то другие возьмут! Хотя, Аллах, такие деньги! Нам за грузовик хурмы таких денег не давали.

– Пятьсот рублей могу уступить, и все, – сказала женщина.

– За две отдашь, возьму.

– Я сама за две взяла. Привезла, за место заплатила. Мне тогда с этого костюма ничего не будет. За две не могу. Так уж и быть, за три бери.

– Давай, две пятьсот, и я покупаю.

– Какой две пятьсот? Итальянский костюм, шикарный. Мне еще по дешевке достался, так-то дороже он стоит. За три бери.

К костюму подошла девушка на высоких каблуках и в сетчатых колготках. Она стала щупать мой костюм.

– Почем? – спросила она.

Ты еще кто такая, ругалась я про себя. Мой костюм она трогает! Не видит, что ли, – его покупают! Если бы тетя так долго не торговалась, всякие бы не трогали мой костюм! Получалось, кто-то другой будет его носить!

– За четыре отдам, – сказала женщина.

Девушка стала смотреть пуговицы и этикетку.

– Ладно, давай за три, я беру. – Тетя выдернула из рук девушки юбку.

Женщина улыбнулась. Ее золотые зубы блестели одинаково с золотыми пуговицами.

Девушка сделала такое лицо, как будто она была королева, и отошла. Мало ей, обрадовалась я, будет знать, как трогать чужие вещи. Тоже мне нашлась.

– Правильно, – сказала женщина тете, – бери. Потом мне еще спасибо скажешь.

– Хадижа, надень пиджак. – Тетя дала мне пиджак.

– Иди, сюда заходи. – Женщина отодвинула свой прилавок, и я зашла внутрь.

Там я надела сверху на свою кофту пиджак и на свою юбку – юбку от костюма. Женщина поднесла ко мне большое зеркало.

Мама моя… Я так хотела, чтобы меня кто-нибудь из сельских увидел! Хоть бы мне на свадьбу поехать в этом костюме, и чтобы Махач туда тоже приехал, думала я, разглядывая себя в зеркале.

– Шикарно сидит, а. Как будто на нее шили, клянусь, – сказала женщина. – Утром его одна девушка мерила, не подошел, а она так хотела купить. Юбка узкая ей была. А на тебе – шикарно. Цвет тоже такой богатый.

Тетя достала из сумки большой лаковый кошелек и посчитала три тысячи. Женщина положила мой костюм в пакет и отдала мне.

– На счастье носи, – сказала она.

От радости я хотела бежать. Я открыла пакет и заглянула в него. Скорее бы надеть этот костюм!

Если бы я сразу увидела синее платье, я бы ни за что не купила костюм! Его можно, что ли, сравнить с этим шикарным платьем? Оно висело в другом ряду. Почему я, как дура, сначала не посмотрела его, расстроилась я. Теперь тетя ни за что мне не купит еще и платье! Я подошла к нему и пощупала материал – шелк. Аллах, я так хочу много денег, чтобы я могла купить все, что мне нравится.

– Хадижа, я тебя научу, как ходить по рынку, – сказала тетя. – Сначала надо все ряды пройти, все посмотреть, выбрать, спросить почем. Потом надо подумать хорошенько, что тебе больше понравилось, вернуться и купить.

– Пока я весь рынок пройду, какая-нибудь другая купит то, что мне нравится, – сказала я.

– Значит, не судьба… – засмеялась тетя. – Твоя вещь от тебя не уйдет. Этот костюм не стоит тех денег, которые я заплатила. Я его специально купила, чтобы ты не думала – тетя Зухра, мол, жадная. Пошли сумку смотреть, а то до вечера будем ходить.

У меня заболели ноги, пока мы шли в другой конец рынка, где продавались сумки, дубленки, кожаные куртки, сильно пахло кожей.

– Почем? – спросила одна важная женщина у мужчины-продавца, щупая дубленку.

– Тридцать тысяч, – ответил он.

Аллах, почему ты сделал вещи такими дорогими, спрашивала про себя я. Где люди берут деньги, чтобы все это покупать? У нас в доме никогда не было тридцати тысяч. Только на свадьбе мы могли такие деньги собрать. Женщина примерила дубленку.

От ходьбы заболели ноги.

На следующее утро селение и бабушка с дедушкой были далеко. Мне казалось, что та, прошлая жизнь как будто не со мной случилась, а я всегда жила в городе.

Я помогла тете по дому – мыла полы, вытирала пыль. Стирать было не надо – у них машинка. Если так жить в городе, со всякими машинками, то можно вообще по дому не работать. Один раз убрала, постирала, и сиди весь день, ничего не делай.

Тетя сказала, через два дня пойдем экзамены сдавать. Сколько моих нервов уходит, когда я об экзаменах думаю. Тетя говорит, что я их все равно сдам, потому что дядя Вагаб уже со всеми договорился.

– Зачем сидеть целый день зубрить? – говорила тетя. – Лучше делом занимайся – по дому приберись, вещи все свои погладь, аккуратно в шкаф повесь. Зубрят пускай те, у кого денег нет, а у нас и так диплом будет какой хочешь – красный, синий, хоть золотой.

Я смотрела из окна на город. Честно если сказать, ничего в нем особенного нету – гор не видно, одни дома стоят, как некрасивые высокие коробки. Балконы у одних под стеклом, у других без стекла, если бы одинаковые были, красивее бы смотрелось. Еще тут в городе любят пристраивать к дому лишние комнаты. Например, если у тебя две комнаты, а ты хочешь три, то можешь сбоку пристроить еще одно большое помещение. У тети тоже такое есть – их соседи на первом этаже построили пристройку из кирпича, а они сверху свою добавили. Теперь соседи с третьего этажа тоже себе строят над нами. Так-то, конечно, хорошо, когда у тебя еще одна комната большая появляется. Только снаружи дом становится некрасивым. Итак гаражей много, еще пристройки. Лучше бы деревья посадили, а то задохнуться можно. Пыль с земли поднимается и в окна заходит. Не знаю, привыкну ли я когда-нибудь к такому воздуху.

В обед к тете пришла соседка с четвертого этажа – Миясат. Очень неприятная женщина.

– Хадижа, – позвала тетя, – иди поздоровайся.

Соседка сидела на диване и вытирала лицо носовым платком. Глаза у нее маленькие, как будто мутные. Сама худая, щеки в красных точках, лоб весь потный. На ней было похожее на мешок темное платье, а голову закрывал платок на резинке. Не понравилась мне она. Когда я зашла в комнату, она приподнялась с дивана и поцеловала меня в щеку. Клянусь, у нее усы длиннее, чем у моего дяди. Так уколола она меня ими. Скорее бы мне выйти, чтобы щеку после ее мокрых губ вытереть, подумала я.

– Иди нам чай принеси, – сказала тетя.

Я вернулась в комнату с подносом.

– Фу, как у вас жарко… – говорила Миясат и вытирала со лба пот мятым носовым платком.

– Сейчас везде жарко, – ответила тетя, – больше тридцати градусов, ты что хочешь?

Миясат взяла конфету и стала пить чай. Она откусывала конфету и поправляла рукой платок на резинке, который постоянно сползал с головы и показывал жирные волосы. В городе живет, а такая грязная. Наши сельские женщины без горячей воды и то чистые всегда бывают.

– Не слышала, вчера к нам в подъезд участковый приходил? – спросила она.

Тетя взяла из вазочки конфету и стала медленно ее разворачивать.

– Патиматка тоже сдает квартиру всяким… – продолжала Миясат. – К ней он и приходил, видимо соседи нашептали, – шепотом сказала она.

– Проститутка, что ли? – Тетя наклонилась к ней и перестала разворачивать конфету.

– Хуже – закутанная.

– Аллах… Только этого нам не хватало, – Тетя закинула голову назад.

– Лицо у нее такое… Мрачная она какая-то. – Миясат положила руку тете на колено, тетя даже вздрогнула. – Ты Вагабу скажи… Пусть проверят.

– Развелось их по всему городу. В маршрутку как ни зайди, обязательно хоть одна сидит в тряпках. Всех же не проверишь.

– Всех не проверишь, и не говори… А эту пусть проверят от проблем подальше. Все-таки в нашем доме живет…

– Скажу, когда с работы придет.

– Клянусь, я ее один раз на лестнице встретила, она идет, вся черная такая, лицо еще такое. Я испугалась, клянусь, чуть инфаркт не получила. Я прыгнула от нее, чуть с лестницы не свалилась. И ты не поверишь, Зухра, так она на меня посмотрела, с таким гонором…

– Замотаются в свои тряпки и смотрят на всех свысока, как королевы. Ты кто по сравнению с ними? Они одни правильные, молятся, все лучше нас знают… – Тетя стала закручивать фантик в обратную сторону. – Страшно в одном доме с такими жить.

В это время в мечети запели азан, и от его первого звука тетя опять вздрогнула.

– Джамиля, слышала, второй женой пошла? – Миясат взяла еще конфету.

– Как? За кого?

– За Ахмеда, который лесом торгует. Ему тоже с первой женой не повезло, одного ребенка родила и вечно болеет. Зато такой дом он отгрохал. В наше время не стыдно второй женой быть.

– А я что, не говорила тебе, как он к ней по ночам приезжает? Говорила. Вагаб один день пришел, сказал, джип Ахмеда стоит возле нашего подъезда, я сразу догадалась. Хотя если честно, Джамиля тоже не особая красавица, – сказала тетя и повернулась ко мне, – не то, что наша Хадижа. Хадижа сейчас пойдет и принесет нам еще горячего чаю.

Я встала, взяла со стола чашки и пошла на кухню греть чайник. Чайник шумел, и я не могла разобрать, о чем они там говорят. Тетя меня специально выгнала из комнаты, чтобы я не слушала про этого Ахмеда, который по ночам приезжает к женщине, которая ему женой не бывает. У нас в селении с такой бы никто не здоровался, еще бы пальцами на нее показывали, а старухи в лицо плевали. Так бы она опозорила свою родню, что ни на ее родных, ни на двоюродных сестрах никто бы не женился. Но с другой стороны, у нас в селе не было ни одного мужчины, у которого было бы две жены. По Корану можно иметь четырех жен, но, если бы, к примеру, мой дедушка захотел привести домой вторую жену, моя бабушка выколола бы ей глаза. Чтобы вторую жену содержать, отдельный дом нужен. Это только городские могут позволить себе два дома. Я, например, никогда не стану второй женой. Старые девы или совсем страшные могут на такое соглашаться. Если мой муж попробует только на второй жениться, я отравлю ее, клянусь, отравлю!

Мне так интересно было еще послушать, о чем они говорят. Я сделала вид, как будто иду в коридор, на цыпочках подошла к двери в комнату, встала за бархатными шторами и стала слушать.

– Клянусь, можешь мне не верить, тогда у Фатимы спроси, она тебе расскажет – так и было, – говорила тихим голосом Миясат. – Умар сразу понял, что она зашитая. Потому что сестра Фатимы Алима еще раньше им предлагала свою родственницу, они не захотели, другую нашли. Алима на свадьбе, когда ее увидела, сразу узнала. Она к Умару подошла и сказала: «Ах, вот, значит, кого ты предпочел… Ну-ну…» Клянусь, не побоялась она ему это в лицо сказать, ты же ее знаешь. Он тогда забеспокоился. Давай спрашивать, про нее все узнавать. Стопроцентно она была зашитая. Через месяц они развелись.

Аман, какая еще зашитая? Кто ее зашил? Зачем? Эти городские сплетни для меня совсем непонятные. Совсем я в селении от жизни отстала.

– Хадижа, ты долго будешь?! – закричала тетя и заскрипела диваном.

Я неслышно бросилась назад в кухню.

– Иду! – крикнула оттуда.

Я принесла в комнату чашки и поставила их на стол перед тетей и соседкой.

– Не буду больше, от чая только потеешь. – Миясат снова вытерла лоб. – Я к сестре иду, она мавлид сегодня дает. Жизнь бежит, в один миг проходит…

Она вздохнула и встала с дивана:

– Вагабу скажи, не забудь…

* * *

Поверить не могу, что все так быстро прошло. Экзамены позади! Я поступила – и теперь студентка! Учусь на первом курсе факультета, на котором изучают иностранные языки.

Мы с тетей пришли к университету, там уже столько людей собралось. Одни машины, машины повсюду, и пройти невозможно. Женщины, мужчины – все важные, девушки в очень красивых одеждах.

Мы зашли в большое здание. Я буду учиться в другом, а это корпус экономического факультета, он рядом с продуктовым рынком. Тетя осталась у двери, а мне показали, куда идти. Ноги меня не несли. Я так перепугалась. Думала, сейчас зайду туда, где экзамены, и умру на месте..