Текст книги "Мусульманская Русь"

Автор книги: Марик (Ма Н Лернер) Лернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

В каждом полку Ульрих в обязательном порядке имел не меньше двух рот иноверцев. За их счет бремя рекрутства с саклавитов снижалось, а численность армии росла. Иудеи, христиане и мусульмане умело им стравливались в соревновании – кто лучше выполнит очередную уставную норму или победит в стрельбах. Естественно, все старались получить награду и доказать другим ротам, кто лучше всех, повышая показатели. Одновременно они были вынуждены сражаться с врагом бок о бок, и всякие проявления религиозной вражды жестоко подавлялись, да со временем и привыкали друг к другу. Служба продолжалась много лет, деваться некуда. Отслужив свой срок, солдаты, а что еще важнее, и их семьи, получали землю для поселения и равные права с мусульманами. Была только одна тонкость. Чисто по-восточному обещание выполнялось очень оригинально.

На Руси привыкшие к оружию иноверцы не особо были нужны. Поэтому их отправляли (и даже немного денег и имущества на дорогу давали) как можно дальше. На границу сибирской степи, прикрывать от набегов, на Кавказ, на Алтай, в Амурский край, а позже уже и в Среднюю Азию и Маньчжурию. Тут удачно совпало для русских переселенцев падение китайской династии Мин. В первое время маньчжурам было не до новых пришельцев на севере, а позже их уже выбить не представлялось возможным.

Так и родились Вольные войска, заселяющие пустые (или почти пустые) земли, не платящие налогов и получающие от Кагана поддержку оружием, но взамен выделявшие определенное количество бойцов в случае войны и объясачивающие местное население в пользу Кагана. В первое время Вольные войска были практически автономны, насколько могут быть самостоятельны отряды людей, находящиеся за тысячи километров от губернаторов и властей.

Численность войск хазаков (хазак – сильный) полузаконно росла достаточно быстро, что выгодно было при очередном воинском наборе. Поэтому не особенно следили и за расширением областей, где они проживали. Первые переселенцы со временем превратились в очень богатых людей, крайне заинтересованных в сохранении своих льгот и владений. Так что необходимое количество полков выделялось при первом требовании из столицы. За этим сами хазаки следили строго и переписи проводили регулярно, определяя как количественное, так и имущественное положение. Если налогов Вольные войска не платили, это еще не значит, что атаман не нуждался в средствах.

На их собственные средства содержались школы и медицинские учреждения, местная администрация, военно-учебные заведения, казармы, казенные и контрольные палаты, казначейство, управление начальника артиллерии, местные воинские команды, суды, оказывалась помощь в случае неурожая, стихийных бедствий, эпидемий. А самое главное – оказывалась необходимая помощь хазакам, которые были не в состоянии самостоятельно обеспечить себя необходимым для военной службы снаряжением.

Вот и собирали налоги по очень прогрессивной шкале. Не подушно, как на Руси, а по доходам. Многие свои участки сдавали в аренду или позволяли за определенную плату разрабатывать природные ископаемые, обнаруженные на их участке. Правительство Руси положение очень долго тоже устраивало. Службу несут исправно, границы охраняют, а внутренние дела никого особо не волнуют.

В конце XVIII века русские начальники, назначаемые и снимаемые из столицы, добрались и до Тихого океана. Самостоятельность повсеместно понемногу урезали – сначала начали утверждать, а потом и прямо назначать удобных для себя атаманов из Владимира. Вольным войско осталось только по названию, но по уложению, еще от Багатура, селиться в тех местах по-прежнему можно было только с разрешения выборных атаманов.

Я не пытаюсь приписать Ульриху глубокие догадки про будущее и тайные планы, но именно в результате его действий страна сегодня во многом именно такая.

Именно при нем вернули Крым навсегда, отразив турецкую десантную операцию и поставив на полуострове гарнизоны. Отхватили изрядный кусок Польши и Восточную Пруссию. Окончательно польские земли присоединили позже, но сил противостоять Руси у ляхов уже не было, и аннексия стала неминуема. Под конец жизни он в очередной раз доказал, что ссориться с Русью не рекомендуется. Шведам было очень больно. Отняв всю Прибалтику и изрядный кусок Южной Финляндии, Русь навсегда задавила претензии соседа на статус региональной сверхдержавы, сделав своим Балтийское море. Как любят писать патриотические историки, был сделан прогрессивный шаг. Ага, для Руси. Шведские с этим не согласны, но кого волнует их мнение.

А вот кто он такой был по происхождению, не сумели раскопать даже биографы. Мемуаров после себя не оставил, дай писать не слишком любил. Вечно держал при себе адъютантов, записывающих распоряжения, а сам только расписывался. Единственная запись по его поводу, до принятия мусульманства, – это про поступление на службу Ульриха Немчина. Баварец, саксонец, эльзасец или швейцарец он был по рождению, абсолютно не известно. Единственное – не пруссак. История с капитуляцией Кенигсберга хорошо задокументирована, и ни один местный немец не высказался по поводу знакомого диалекта в устах командующего русской армией. Так что в каком германском княжестве или королевстве он родился, науке неизвестно. Католик или протестант по рождению – тоже не понять. Он про это, естественно, помалкивал, а лично знавших его в молодости не так уж много и осталось к тому времени, как о нем заговорили на Западе.

Что точно известно, говорил свободно по-немецки, голландски и вроде бы по-французски, но упоминание об этом имеется только у одного современника. Достаточно уверенно можно говорить и об участии в нескольких военных кампаниях до приезда на Русь и знакомстве с новой тактикой и строем на практике. Он этого и сам не скрывал, вовсю внедряя чужие знания, но при этом страшно разборчиво. Чистого заимствования не терпел, и западноевропейские мундиры, парики и шапки так и не прижились на Руси. Многие поколения русских солдат, невзирая на веру, потом страстно молились за помин его души, получив возможность сравнить удобство одежды с европейцами.

Попробовали бы у нас постоять в карауле зимой в этом кургузом мундирчике и дурацкой треуголке. Уши ни для кого не лишние, а шинели, шапка-ушанка, происходящая от степного малахая, и полушубки, при небольшом изменении фасона, дожили до меня. Опять же не его это идея – он просто взял дешевую и широко распространенную в те времена одежду, исходя из необходимости экономить, и присобачил петлицы со знаками различия для солдат или эполеты для офицеров. Вот солдатские рубаха и штаны, в разное время и различных частях, имели огромный букет расцветок, и покрой менялся, но должны были полки отличаться по внешнему виду? У офицеров еще качество формы гораздо лучше было, но никаких позументов и аксельбантов.

Таки прижилось практически навечно. А все дело в деньгах, вернее, в их отсутствии, а не в прогрессивных идеях. Парадные мундиры и знаки отличия появились гораздо позже. Флаги с гордыми надписями, серебряные горны для отличившихся в боях частей. Сапоги красного цвета за стояние на поле боя в крови и еще много чего. Полк должен гордиться своей историей и передавать традиции новым поколениям.

Ну что еще? Имея авторитет практически непререкаемый в военных делах, он умел слушать и принимать другую точку зрения. Всячески поощрял молодых офицеров и инициативу. И воспитал большое количество известных генералов, отличившихся потом в войнах с Турецкой империей. Зато дома он бывал крайне редко, вечно где-то воевал или инспектировал, и всем немалым его хозяйством руководила почти пятьдесят лет его первая жена. Хватка у нее была страшная, и земельные владения порядочно округлились за годы ее умелого управления.

Зато не сказать, что она была в семейной жизни очень счастлива. Ульрих был страшно любвеобилен, о чем прекрасно были осведомлены все, и регулярно получал взятки борзыми щенками. В смысле – разнообразными девушками, женщинами и даже женами. Если от денег он легко отказывался, то здесь перепробовал все народы Руси, вдумчиво изучая отличия.

И это не считая еще двух законных жен, которые жили в разных местах и встречались исключительно по большим праздникам, чтобы не передрались. Евнухи на Руси так и не прижились, отвергаемые саклавитами как извращение, и вставать между женами не стоило никому.

На первой он женился по приказу, и хоть горба не наблюдалось, она всю жизнь любила напомнить про то, что происходит из древнего рода Амировых. Вряд ли это было сильно приятно слышать.

Башкирку взял в жены почти наверняка назло первой, когда та устроила скандал по поводу уже второй беременности безродной наложницы. Наследство все равно по закону всегда принадлежало старшему сыну, и земли дробить запрещалось по указу, введенному еще отцом Багатура, стремящимся сохранить боеспособность помещичьей конницы и не дать ей обнищать окончательно. Может, и правильно на уровне государства, но остальные дети оставались с носом, и свары были неминуемы.

Была еще и третья жена. Польская графиня Кристина Пилявская, близкая родственница короля Станислава. До знакомства с Ульрихом уже была замужем, но супруг погиб в сражении с русскими под Кобрином, оставив ей в наследство богатейшие владения с годовым доходом в полмиллиона злотых и дочь, которую потом Ульрих считал своей. По русским законам, графиня Пилявская все равно наследовать не могла, да и имения воевавших против Руси после подписания первого раздела конфисковывались, а тут все устроилось ко всеобщему удовольствию. Формально поместье принадлежало Ульриху, фактически оно управлялось как майорат первой женой, а эта часть владений – второй. При желании и закрывании глаз сверху любые юридические проблемы легко обходятся. С тех пор и появилось две ветви Темировых, и хотя мы появились от Темировых-первых, польская кровь и у меня присутствует.

Какая там была любовь, я уж не знаю, но пятерых детей польская графиня родила, оставаясь до самой смерти набожной католичкой. В очень известную даму она превратилась уже после смерти, когда ее правнук опубликовал несколько книг, написанных графиней. Современные историки пользуются ими как важнейшим достоверным источником. Страшно дотошная и детальная, она подробно описала нравы, быт, костюмы того времени и сопроводила текст прекрасными собственноручными рисунками, умудрившись в десятке толстейших томов ни разу не упомянуть собственного мужа.

Историк Поронов, написавший лучшую его биографию, пришел в ужас, пытаясь разобраться в огромном количестве Ульриховых детей. Законных, незаконных и тех, о которых сам отец даже не подозревал. Нас, потомков первого Темирова, по свету бродит очень много. Это даже если не обращать внимания на родственные связи законных детей с почти всей аристократией Руси тех времен, и что практически любой князь каким-то боком мне родич. Даже среди каганов имелись. Правда, через дочь Ульрихова сына. Неплохая, в общем, карьера для не известного никому пришельца.

Я со вздохом облегчения сполз по ступенькам из вагона на перрон вокзала Фридрихштрассе и, поставив оба чемодана на тележку носильщика, попрощался с Арамом. Вид у него был слегка квелый. Наверное, тоже голова болела после вчерашнего. Сначала мы выпили обе бутылки коньяка, потом позвали проводницу и попросили еще. Имелась водка «Столичная» в экспортном исполнении, с ресторанной накруткой стоимости. Для таких клиентов, как мы, которым уже море по колено. Стоит в два раза дороже даже без наценки «Столичной», продающейся свободно во Владимире, и разница в пробке. Экспортная закручивается. Для иностранцев, не допивших до дна. С русскими такого не случается.

Арам поделился со мной, как он воровал на складе армии горючее для самолетов. Он служил в технической обслуге на аэродроме и был послан командиром в свободный поиск.

Официально ничего получить было нельзя: фонды закончились. Это, если кто не знает, совершенно нормальное состояние для наших Вооруженных Сил на войне. В армии воруют все и всегда. Никакое планирование неспособно точно предсказать, что солдат X по собственной дури утерял флягу, а солдат XX продал шинель еще в эшелоне на станции отправки, желая хорошо надраться перед неминуемой (в его представлении) смертью. Еще хуже, когда кто-то что-то там перепутал и вместо снарядов к трехдюймовкам прислали бомбы для минометов, которых у нас сроду не было. Короче, масса разнообразнейших вариантов, а воевать требуют независимо от обстановки.

Требуется восполнить недостающее. Если нельзя просто обменяться с другой частью, вход идет солдатская смекалка. За утерю винтовки ты пойдешь под трибунал, так не лучше ли, если ее украсть, а под статью пойдет кто-то другой? Или свести коня у командира полка и съесть его, невзирая на породу и неизбежные поиски со стороны гневного начальства. А что делать, когда трое суток в роту не привозят еду?

Фигня, что командир может потом устроить серьезные неприятности, а лошадь казенная и за нее тоже кто-то отвечает. Кушать хочется гораздо больше, чем задумываться о чужих проблемах. Еда вообще главная тема разговоров на фронте и основная проблема. Ее всегда мало, и стандартная ситуация, когда донесение о потерях отправляют на следующий день, чтобы получить на прежнее количество и хоть немного добавить к пайку. При воровстве важнее всего принцип: «У своих не воруют!»

А кто у нас свой? Это зависит от тебя, твоего звания и должности. Для солдата – его отделение, максимально – взвод. Для взводного – уже рота (в соседней – без проблем) и так далее выше, вплоть до Генштаба. Что, офицеры не воруют? Еще как! Особенно тыловые. Достаточно посмотреть на раскормленные хари. У них что-то украсть – дело чести и доблести для любого фронтовика. Так что ничего оригинального и из ряда вон выходящего.

Поэтому я отверг его сагу как недостойную попасть в газеты своей типичностью и изложил ему свою историю про героического солдата, подносчика пищи. На передовую ее привозят два раза – утром и вечером. В темноте больше шансов спокойно принести термос с едой. Вот и шел такой боец привычной дорогой. За спиной мешок с хлебом на взвод, в руках два термоса только что из полевой кухни – еще горячее все. И, на всеобщее горе, попал под неожиданный обстрел. Совсем маленький осколок попал возле днища термоса с супом и даже не пробил его насквозь, только с одной стороны, но свое черное дело сделал. Пока солдат доберется до окопов, все вытечет, и встретят его там не самым дружелюбным образом. Он не виноват, но все сидят голодные, и должен быть крайний.

Солдат, недолго думая, оставляет целый термос со вторым блюдом, взваливает пробитый на плечо и затыкает дырку пальцем. Почему не шапкой, мне не понять, но суп он сохранил и доставил по назначению. Палец при этом сжег почти до кости, а второй термос, пока он ходил, успел кто-то украсть. Тем не менее я лично выписал представление на медаль за помощь товарищам в трудных условиях. Вот я был прав или нет?

Арам тяжко задумался, а я вдруг понял, что по ходу рассказа непринужденно перешел на армейско-русский язык для лучшей доходчивости. Давно со мной такого не случалось. Когда я вернулся домой после войны, мать всерьез подозревала тяжкие последствия контузии для моего здоровья. Я стал очень молчалив и лаконичен. Просто я, перед тем как что-то сказать, сначала проговаривал фразу мысленно. Ну не принято у нас было дома по поводу и без повода ругаться. Потом понемногу отвык, но хранится, оказывается, в памяти. Никуда не дел ось.

Мат на войне (а в армии и в мирное время) – это абсолютно нормальное явление. Все так говорят, и никто не замечает. Мат – это передача информации в одном или двух-трех словах. Четко, внятно и очень эмоционально. Радость, горе, боль, любовь, отчаяние, голод, изумление, ненависть и еще много разного выражаются одинаково, и разница только в контексте. Можно отдавать приказы матом, раздавать благодарность или стыдить, идти в атаку и передавать секретные данные. Не доросло еще человечество до литературных произведений, где правильно передается боевая обстановка. Причем я больше чем уверен, что и языческие князья, и правоверные каганы одинаково употребляли схожие выражения в свое время.

Не кричал я никогда: «За Веру и Отечество!» Тем более не славил Окаянного, когда выскакивали из окопа в атаку. На самом деле это звучало приблизительно так: «Встать… Ты… собрался жить вечно? Да я… тебя… Вперед….!»

В этот ответственный момент нас навестили пограничники. Сначала наши, но они сразу поняли, что мы не шпиёны, и, бегло взглянув на паспорта и визы, удалились. По этому поводу мы выпили еще, а потом еще. Когда пришли немцы, их взглядам должно было предстать любопытное зрелище.

В купе было накурено так, что завесу можно было запросто принять за густой туман. Возле стола, заставленного пустыми тарелками и бутылками, сидели два изрядно пьяных типа, принципиально не желающих понимать немецкого языка и требующих обращаться к ним на единственном человеческом языке – русском. При этом один из них был в строгом костюме, застегнутом на все пуговицы, а второй – в расстегнутой до пупа рубахе, и на теле хорошо знакомая многим татуировка. Старший уж точно понял – он про гвардейские корпуса и добровольческие бригады должен был слышать. Так что когда я, утверждая, что немецкого не знаю, назвал его разными словами, из которых самым безобидным было гяур, [26]26
  Неверный (тюрк.).


[Закрыть]у него аж морда перекосилась.

Положение спасла проводница, без разрешения полезшая ко мне в карман куртки и предъявившая все необходимые документы. При этом из бумажника вывалилась фотография, и немец, немедленно бросившийся на нее как собака на кость, еще и побледнел.

При вручении мне премии за журналистские достижения я набрался нахальства и попросил Салимова сфотографироваться вместе. Настроение у того было хорошее, и он согласился. Так что человек с очень узнаваемым лицом стоял чуть ли не в обнимку со скандальным пассажиром на фоне стола, заставленного по-восточному богатым угощением, и ласково улыбался зрителям. Наглость – второе счастье. Сейчас это вышло совершенно случайно, но бывают случаи, когда я это проделываю специально. Очень помогает в общении с чинушами. Так что немцы даже забыли про проверку чемоданов и, шлепнув штампик, скромно удалились.

Было очень обидно, что до драки не дошло, и по этому поводу мы еще раз выпили. Потом Арам сказал: «Надо поспать» – и прямо сидя выключился, а я прислонил его к стенке, во избежание падения лицом вперед и продырявливания клювом стола, и отправился к себе. Там с гнусным пьяным хихиканьем извлек из сумки портативную печатную машинку, без которой никуда не езжу (мой замечательный корявый почерк только я и способен разобрать), вставил бумагу и начал создавать обещанный крымскому хану сценарий про непотопляемого русского разведчика в Лондоне. Такое он мне поставил условие, практически без сопротивления согласившись на все требования по поводу контракта для Насти.

Как пишутся сценарии для кино, я не имел представления и поэтому регулярно вставлял ремарки: «Крупным планом показана голая задница красавицы» или «По его суровому лицу скатилась скупая слеза». Саклавитский разведчик, через слово поминающий Аллаха, с классическим именем Креслав [27]27
  Возжигающий огонь, огнепоклонник (слав.).


[Закрыть]и не менее классической русской фамилией Варшавер, крутился в казино, аристократических домах и помогал обездоленным английским сироткам. При этом он легко разбрасывался пачками фунтов стерлингов (здесь не иначе подтвердилась новомодная теория про подсознательные желания: денег на заграничные вояжи русским в Государственном банке меняли в обрез), укладывал в постель всех англичанок подряд, а они были красавицы как на подбор (видел я их в натуре на Ближнем Востоке – грымзы, мымры и воблы), и регулярно бегал по крышам, воруя секретные документы из сейфа премьер-министра при помощи очередной влюбленной секретарши.

Утром я посмотрел на количество исписанных листов и слегка испугался своему трудолюбию. Хвала Аллаху, на последней странице от руки было размашисто написано «конец», хотя я абсолютно не помнил, чем все кончилось, и перечитывать, что я там наваял в помутненном сознании, не тянуло. Так и решил – отправлю как есть.

Навстречу, к поезду, быстро шла девушка. В мельтешащей и перекликающейся толпе приезжих-встречающих глаза сразу зацепились за дивное видение. В новомодном брючном костюме, сверху нечто смахивающее на летную кожаную куртку, подбитую мехом, и с распирающей белую блузку с незастегнутой верхней пуговицей грудью. Очень современная короткая прическа иссиня-черных волос, когда с одной стороны длиннее, с другой короче и косая челка падает на карие глаза, отчего ее нужно регулярно сдувать или убирать изящным жестом. Пухлые губы и вздернутый носик. Двигалась она не женской семенящей походкой, а размашистым шагом, при этом плавно и грациозно. Как это получается – мне не объяснить. Вот кошки так двигаются. Красиво и, при необходимости, стремительно.

Вроде по отдельности ничего особенного, но все вместе заставляет автоматически повернуть голову вслед небесному созданию и уставиться в то место, что ниже тонкой талии. Очень-очень хорошо смотрится, плотно обтянутое тканью брюк. Я даже на мгновение забыл про головную боль, чуть не пустив слюну, но она про меня не забыла, немедленно напомнив стальным обручем, охватывающим мой несчастный череп. Жуткий инквизитор опять принялся старательно закручивать орудие пытки, и я, вручая чаевые носильщику, загрузившему чемоданы в такси, возмечтал о кровати.

– Вот, – вручая водителю заранее приготовленную бумажку с адресом, говорю.

– Рюсский? Я ньемного знаю язик, быль в плену почти год. Научилься, – решил он меня обрадовать.

– Да, – мечтая, чтобы на этом успокоился и не мешал страдать, подтверждаю, что слез именно с этого поезда, другого все равно там нет, о чем он должен быть прекрасно осведомлен, на то и таксист. Мне что, орден ему выдать, если он две фразы на русском знает, или я должен проникнуться доверием?

– Бесполезно туда ехать, – переходя на немецкий, сообщил таксист. – Это же ваш корпункт?

– Да, а что?

– Рождество, – объяснил он мне снисходительно. – Выходные. Магазины еще работают, а кроме них и нас, таксистов, все уже гуляют. Потом вообще два дня нерабочих. Гостиницы все забиты, у нас в январе должен состояться объединительный съезд Народной и Крестьянской партий, вот и съезжаются заранее. Или в посольство надо ехать, или…

– Или куда? – с детской обидой на жизнь спрашиваю. Спать на коврике в прихожей посла, пока он вернется после отдыха, мне как-то не хотелось.

– У моей сестры можно неделю-другую пожить. Муж погиб на стройке, двоих детей тянет, она будет рада сдать комнату на время. А я помогу. Если требуется, всегда к услугам. – И он вручил мне визитку с телефоном и именем. Хольт Блюхер. Хорошо, что он не русский и не большой начальник. Так бы и звучала его замечательная фамилия с ударением на второй слог. Его бы в приличное общество никогда не пустили.

– Комната отдельная?

– Проходная, но никто не зайдет, гарантирую!

Я представил себе эти страсти с чужими детьми, орущими под дверью, и безнадежно спросил:

– Сколько?

– Я знаю, у русских денег немного. Если они, конечно, не капиталисты, – водила подмигнул, – но эти на моем такси не поедут, у них лимузин имеется. Двадцать марок за неделю, с питанием, и если надо, постирает.

Немецких марок у меня всего сотня на все про все – больше газетная бухгалтерия не расщедрились, – и неизвестно еще, как дальше повернется. Это такая сумма средней зарплаты квалифицированного работяги в Германии, и наша налоговая полиция, или кто там утверждает эти инструкции, решила, что для жизни праздношатающихся русских вполне достаточно. Мне еще по высшим ставкам командировочные расценки выписали, а остальным и в таком размере не положено.

Зато у меня осталось, на долгую и приятную память о пойманных английских военнослужащих, почти тридцать фунтов бумажками и мелочью из их карманов. Были еще и египетские фантики, но я их потратил очень давно, в Порт-Саиде. Естественно, я никому о трофеях не сообщал и ни в каких декларациях не отражал: нема дурных. Военная добыча – святое дело. Это еще Пророком в Коране зафиксировано.

Я попытался мысленно пересчитать. Один английский фунт стерлингов – это почти сто русских дирхемов и чуть больше двадцати немецких марок. А трехкомнатная квартира, без присутствующих в соседней комнате хозяев, в Америке стоит в месяц пятнадцать долларов. К шайтану США, мне там не жить, запало в память от Насти. Они там снимают вскладчину. У нас цены ниже, но не настолько же, чтобы сотню за такое жилье выбрасывать. Надо было заранее поинтересоваться ценами на жилье, а не надеяться на вечно спасающий авось.

– Чего? – грозно спросил я, с неподдельным изумлением по поводу расценок.

– Десять, – быстро сказал он.

Хрен с ним, пусть наживается. Неделю я выдержу в гуще народной. Надо внедряться и выяснять настроения.

– Но с нормальным трехразовым питанием! Праздник, – внушительно сказал, как будто мне не до одного места. Мне на их христианские праздники плюнуть и растереть.

– Обязательно. Она хорошая баба, – последнее слово он опять сказал по-русски, – и будет стараться.

По дороге то и дело попадались группы марширующих немцев. В форме и без формы, они одинаково самозабвенно отбивали подошвами и самозабвенно орали патриотические песни. Воистину германцы сходят с ума, как только раздаются звуки маршей. Ни отвратная погода, ни мелкий снег, сыпавшийся с неба, не мешал им левой-правой, исполняя хором Deutschland über alles! [28]28
  Германия превыше всего! (нем.).


[Закрыть]

Очень хотелось вылезти и спросить, какая именно Дойчланд их так вдохновляет – Габсбургская, Гогенцоллернская или народно-расистская, – но я благоразумно воздержался. Еще в детстве мне популярно объяснили, что у немцев атрофировано чувство юмора от рождения и навсегда вставлено послушание законам. Как прикажут, так и будет.

Проспавшись, я принюхался и уловил знакомые запахи вареной капусты и жарящегося мяса. Это дело ни с чем не перепутаешь. В австрийских окопах всегда воняло по-другому. Ночью вполне можно было ориентироваться по запаху.

Сел на жалобно заскрипевшей пружинами узкой кровати, с непременными железными шарами на спинке, убедился, что настроение хорошее и имеется аппетит. Желудок приветственно заурчал. Все в полном порядке. Давно со мной такого не случалось. Похоже, уже возраст подобрался незаметно, и надо хорошо следить за дозой.

Я с наслаждением потянулся и принялся знакомиться с апартаментами. Замечательная двухкомнатная конура на тридцать шесть квадратных метров, включая миниатюрную кухню, целиком заполненную газовой плитой при полном отсутствии водопровода и унитаза. Хозяйка оказалась не старой еще женщиной со страшно усталым лицом, а детки – двумя парнями шестнадцати (Пауль) и восемнадцати (Вилли) лет. Воду берут из колонки на улице, а свои дела справляют в общем туалете там же. Или в горшок (предоставляется в счет оплаченных услуг), с последующим выносом самостоятельно постояльцем. Меня это не особо смутило – и не такое видел, а вообще я не барин, а привычный к житейским трудностям герой. Как заходишь в обычный русский общественный туалет на железнодорожном вокзале где-то в провинции, глаза начинают слезиться от запаха хлорки. Нет, я понимаю борьбу с болезнями, но ведь можно и до обморока чувствительных довести таким количеством очищающих средств.

Они не первый раз сдавали на короткое время свою комнатку. Правда, я был первый иностранец, угодивший в гостеприимные объятия. Обычно подселялись приезжие на день-два, не желающие тратить деньги на гостиницу. Жизнь была достаточно тяжелой, и Депрессия не желала прекращаться уже третий год. Становилось все хуже и хуже. Страшно выросла безработица, и двое молодых и здоровых парней не могли найти даже временной работы. Кормились они только за счет работающей прачкой матери, что миллионов не приносило, и вот в последний год научились ловить приезжих. Не каждый раз везло: таких умников было достаточно много, а у кого из гостей Берлина имелись приличные деньги, находили себе место получше. Так и перебивались с хлеба на картошку. Обычное блюдо – Eintopf. Это такой густой суп, заменяющий сразу и первое, и второе блюдо.

Мясо было куплено на мои, полученные авансом, деньги и жарилось тоже для меня. В этом смысле все семейство было страшно честным, истинно по-немецки. Попросить на пару марок больше за постой – это нормально. Обмануть честно заплатившего жильца не позволит совесть. То ли дело – наша широкая русская душа. Меня на фронте денщик не стеснялся объедать, за что и был бит, но так и не осознал за что. Он это воровством не считал. У барина (в смысле у меня) все равно больше, чем у него, так что не обеднею. А что мы ели одинаковые порции с одной и той же полевой кухни и офицерский доппаек был банка рыбных консервов, пачка печенья в неделю и с этого не разжиреешь, ему в голову не поступало. На всю жизнь усвоил, что у помещика спереть не грех. Да! Еще сигареты, а не махорку выдавали.

Я не экономист, но причины Депрессии искали гораздо более умные люди и называли не меньше десятка дополняющих и взаимоисключающих факторов. От нехватки денежной массы из-за привязки денежного курса к золоту – и до всеобщей таможенной войны. Все страны старались оградить своих производителей от зарубежных дешевых товаров и вводили высокие пошлины, в результате вместо облегчения жизни при отсутствии конкуренции получалось удорожание и перепроизводство. Не думаю, что с этим скоро разберутся, а скорее, и никогда. При нашем современном способе производства кризисы бывают регулярно. Последний, хотя и не такой длительный и серьезный, был перед войной.

Депрессия серьезно ударила по Европе. В Америке и то не так, хотя там тоже было несладко. Если бы Австрийская война продолжилась еще годик-другой, оборотистые американцы успели бы не только вылезти из долгов, продавая оружие, но и поставить в положение должников всю воюющую Европу, а так всех ограбить они не успели, и, весомо сдав послевоенные позиции быстро развивающейся передовой державы, все-таки смогли удержаться на плаву. Во многом благодаря тесным связям с Русью.

Нам требовались технологии и новейшие станки, и платил Салимов золотом. Первые годы контрибуция с проигравших шла мимо русского населения, прямиком в США. Вот тогда мы и завязали теснейшие связи с немцами в промышленности, играя на противоречиях и сбивая цены на импортное оборудование. Для немцев это был выход из послевоенной изоляции и очень взаимовыгодное сотрудничество. Лучше уж хоть частично получить свое собственное золото обратно, поставляя нам продукцию и сохраняя рабочие места.