Текст книги "Тень за спиной (СИ)"

Автор книги: Марианна Красовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Нет, он не желал своему сыну такой жизни, поэтому свернул к ближайшему стану и попросил еды. Он хан: всё, что есть у его народа, принадлежит ему.

Сын раскапризничался: он не желал жевать мясо, молоко ему было недостаточно сладким, лепешки невкусными. Таману хотелось его ударить, но он понимал, что это не выход. Бить того, кто слабже? Увольте. Да и силы можно не рассчитать.

Он опустился на корточки рядом с ревущим Аязом и заглянул ему в глаза.

– Сын, – сказал он. – Если ты ничего не будешь есть, тогда мы уезжаем. В следующий раз ты увидишь еду только дома.

– Ты плохой, – заявил Аяз, топнув ногой. – Ты меня не любишь. Меня только мама любит. Я хочу к маме!

Таман прикрыл глаза. Слова мальчика били в самое сердце, тем более, что доля истины в них имелась. Не имея сил ответить, он взял хлеб и сыр и усадил сына на коня, не обращая внимания на пронзительные крики. Аяз пытался вырываться, вертелся, словно змея, кусался и царапался, но отец держал его крепко. Когда мальчик затих, Таман страшно перепугался, но сын просто уснул.

Проснувшись через три часа (хан весь извелся – он понятия не имел, что дети могут и должны спать днем), Аяз снова потребовал еды. Сыр и хлеб в этот раз показались ему вполне съедобными.

На рисовом поле мальчишка сначала пытался сбежать, потом упал лицом вниз и почти утонул, хотя воды было по щиколотку. Еще он ухитрился разломать шалаш местного мага, отковырять кусок запруды и искупаться в дренажной канаве. К вечеру у Тамана дергался глаз и адски болели спина и руки. Он вообще не мог представить, как справлялась с парнем Наймирэ – особенно учитывая, что у нее на руках был еще пятимесячный младенец.

И только когда он вернулся домой, передал спящего сына в руки взволнованной жены и рухнул без сил на подушки, ему пришла в голову мысль, что за весь день он ни разу не вспомнил про Милославу.

Наутро Таман отказался подниматься, отказался куда-то ехать и грубо обругал младшего брата, который привез ему дурные вести со строительства города. Один из домов рухнул, двое строителей погибли. Работники были из Славии, степняки не умели строить здания, а это значит, что надо было, во-первых, искать еще людей, а во-вторых, отправить тела их семьям и выплатить виру. Хан не видел в этой нелепой смерти своей вины, но закон есть закон. Ссориться со славцами еще больше он не хотел. Нанять галлийцев слишком дорого – они едут издалека. Ему просто неоткуда взять столько денег. Скрепя сердце он отдал приказ пока приостановить строительство. Съездит, посмотрит – сам. Завтра. Он уже видел, что, приведя к жене Айшу, поступил правильно. И вообще, надо предупредить местных женщин, чтобы оказывали жене хана всяческое уважение и помощь. Ничего с ними не случится. Дело Наймирэ сейчас – заниматься детьми (мысль взять с собой Аяза на строительство города вызывала содрогание), а не переживать, что не готов ужин или не стираны вещи.

Наконец, почувствовав себя отдохнувшим и полным сил, хан вышел из шатра и едва успел подхватить сына, врезавшегося головой в его живот. Пахло горелым молоком. Наймирэ варила кашу. Таман внимательно разглядывал жену, отмечая, что выглядит она лучше, чем вчера: тяжелые черные волосы заплетены в косу, плечи расправлены, на гладких смуглых руках звенят тонкие браслеты.

Он вспомнил, что его женщина – одна из самых красивых степнячек. У нее большие карие глаза и пухлые яркие губы, а еще она когда-то любила смеяться, отчего на ее щеках появлялись ямочки. Женщина, которая смеется, всегда привлекательнее той, которая плачет. Когда он последний раз видел улыбку Наймирэ – ту самую, с ямочками? Уже не вспомнить. Аяз прижался к его груди и затих – это было странное, совершенно новое ощущение. Таких маленьких детей хан держал в руках очень редко.

Наймирэ подала ему миску серого варева, пахнущего костром. Аяз замотал головой и заорал. Он, видимо, думал, что его будут кормить. С усмешкой Таман позволил ему убежать. Наймирэ с беспокойством кусала нижнюю губу, не решаясь заговорить с мужем. Хан понимал, что был не прав, но извиняться он не умел, да и степная женщина не поняла бы извинений от мужа, поэтому он просто кивнул ей.

– Вкусно, – соврал он, поглощая кашу.

Есть ее было почти невозможно, но это не было проблемой. Он ел когда -то и сырых змей, и жареных сусликов, и просто перетертое с водой зерно. Поэтому уже то, что каша была горячей, вызывало чувство блаженства в животе.

– Подготовь банью, – приказал он жене. – Хочу нормально вымыться.

Баньей – почти баней – в Степи называли шатры для мытья. На самом деле это было очень древнее устройство. Именно славцы научились у степняков мыться в отдельных помещениях, видоизменив шатер в деревянный сруб. Устройство осталось почти прежним: в деревянную бочку с водой кидали горячие камни, нагревая ее, потом наполняли теплой водой корыто, в котором мылись. Даже название славцы стащили, лишь немного переделав.

Таману больше нравились мыльни, что устраивались в богатых домах; в своем дворце в Ур-Тааре он хотел сделать несколько помещений для принятия водных процедур. В условиях густой жары гигиена была важнейшим фактором предотвращения заболеваний, особенно в период дождей, но на самом деле Таману просто нравилась вода. В юности ему удалось совершить несколько путешествий в Франкию и Галлию, как наследник степного хана, он был принимаем во дворцах правителей. Больше всего его поразил бассейн, выложенный мозаикой – для его дикой страны это была роскошь, о которой и мечтать было не мыслимо.

Вообще Таман часто задумывался, отчего образовалась такая пропасть в развитиях стран. Неужели всё дело в магии? В Славии магом был каждый второй. В Галлии, напротив, даром обладала лишь избранная часть населения. Но в Галлии был когда-то (совсем недавно, если подумать) Иероним II, который прославился на весь мир как король-ученый. Он бросил все свои силы и финансы на развитие науки и даже сейчас,спустя полвека, это приносило плоды. Кроме того, в Галлии было множество ресурсов: и металл, и серебро, и драгоценные камни, и дерево, и известняк, да и вообще – всё. Франкия была не так богата, но славилась своим искусством и умением красиво жить. Славия была страной сельскохозяйственной. Народ там привык полагаться на свои магические способности. Да, Славия кормила и Степь, и Галлию (Франкия всё же далековато, а то и ее бы прокормила) – здесь выращивали прекрасную пшеницу и много всего другого. Неурожаев люди не знали: маги прекрасно регулировали погоду и умели справиться и с саранчой, и с какими-то заболеваниями. Оттого, пожалуй, они и не стремились к развитию, предпочитая перенимать из соседних стран скорее моду, чем знания.

Степь долгое время была обособлена, предпочитая полудикое существование. Тесно сотрудничать с соседями начал дед Тамана – премудрый Шуран. Именно благодаря ему были заключены основные торговые договоры, отогнавшие, наконец, от степняков призрак голода. Дед сделал очень многое, но самое главное – подготовил почву для своего безудержного внука, который с юности выдавал совершенно невероятные идеи и задавал неудобные вопросы. Славу упрямого безумца Таман заработал рано, когда в тринадцать сбежал из дома в Славию и там нанялся на полевые работы. Ему страсть как хотелось понять, почему в Славии можно выращивать зерновые, а в Степи нет. Оказалось, что это заблуждение. В степи прекрасные почвы. Да, воды недостаточно, но есть большая река, от которой можно отвести воду. Потом было путешествие в Галлию, где Таман узнал, что даже в северном климате растет виноград – так отчего бы не сажать его в Степи? Всё упиралось в воду – и в большой библиотеке Льенского университета он нашел то, о чем мечтал с детства: ирригационные системы. Профессора университета благоволили к нему: не так уж и часто им встречался человек, который не зная ничего, хотел постичь всё. Они позволяли Таману приходить на их лекции вольным слушателем – совершенно бесплатно. В конце концов в кодексе университета был пункт, гласивший, что нельзя препятствовать человеку, который жаждет знаний более всего на свете. С некоторыми учеными мужами Таман до сих пор состоял в переписке, не стесняясь спрашивать совета или признаваться в ошибках.

Сейчас он уже с улыбкой вспоминал, как, почти не зная языка, срисовывал непонятные закорючки с книг и по ночам пытался их переводить. Языки вообще давались ему нелегко. Он и по сей день писал по-галлийски с ошибками.

Не для того ли и нужна ему была Милослава, чтобы разделить его грандиозные планы и стать верной помощницей?

Таман признался себе, что нет. Не для того. Он ее просто любил. Разумеется, ее образование тоже играло немалую роль, и в этой девочке он видел порой свое отражение. Она была умна, разбиралась в хозяйственных вопросах, была помощницей отца во всем, тем не менее, оставаясь хрупкой и нежной. Но в ее присутствии было совершенно не важно, знает ли она про двупольное земледелие. Ее серые, будто дождевая туча, глаза и нежная кожа просто сводили его с ума. Хотелось прижать ее к себе и не отпускать. Да у него руки тряслись, как у мальчишки, который впервые прикоснулся к женщине, когда там, у реки, она отвечала на его ласки. Сомнений не было – в тот день она была вся его. Если бы только он хоть немного обладал пророческим даром!

Таман встряхнул головой, отбрасывая болезненные воспоминания. Как так получается, что любая мысль сворачивает к ней? Пожалуй, надо благодарить своего беспокойного сына за вчерашний день. Лекарство было горькое, но действенное.

Раздраженно дернулся от прикосновения чужой ладони – Наймирэ стояла перед ним в простой длинной рубахе без рукавов и шальварах, ожидая, когда он будет готов проследовать в банью. Как хорошая жена, она поможет ему вымыться. Таман прекрасно осознавал, чем всё это закончится – он все же мужчина, а Наймирэ очень красива. Главное, позаботиться о том, чтобы не было больше детей. Ей будет тяжело.

– Пойдем, – прищурился он. – За детьми присмотрит Айша.

Он провел пальцем по ее шее и ключицам, с удовольствием наблюдая, как глаза девушки расширились, а губы влажно приоткрылись.

Всё-таки есть определенное удовольствие, когда видишь, что женщине ты желаннен. Когда она неспешными движениями снимает с тебя одежду, с явным удовольствием лаская твои плечи. Когда обнаженная, она завязывает волосы на затылке, чтобы не намочить, отчего полная грудь вздрагивает и колышется. Таман прижал жену к себе, наслаждаясь прикосновением ее бархатной кожи, скользя шершавыми ладонями по тонкой талии и ягодицам.

Наймирэ всегда вспыхивала от его незамысловатых ласк. Он не был опытен в любовных делах – степняки вообще не слишком церемонятся со своими женщинами. Возможно даже, что с другой – той, которую он никак не хотел тащить третьей в шатер – он был бы робок и осторожен, но Наймирэ была своя, и Таман был абсолютно уверен, что всё, что он делает, будет принято.

Она любила его. Это ощущение вызывало смутную тоску и чувство вины, и в то же время пьянило. Таман знал, что эта девочка всегда смотрела только на него – едва ли ни с младенчества. Ни один мужчина не удостаивался ее нежного взгляда – только он. И тогда, когда ему пришлось сделать выбор, он тоже об этом подумал: как она сможет жить без него? Хотя нет, тут мужчина себе врал. Он думал об этом позже, когда она пришла к нему ночью и буквально соблазнила его – а ведь он хотел подождать с физической близостью, считая, что ей стоит немного подрасти. А в тот момент, когда он смотрел на снег, выпавший на землю в конце октября – неслыханное явление природы – его душила лишь злость и осознание проигрыша. Он указал на Наймирэ только потому, что другие женщины были ему противны, а к ней он просто давно привык. Позже Таман успокаивал свою совесть словами о том, что без него она бы пропала, что она будет счастлива стать его женой... Но всё это были лишь оправдания своего малодушия. А впрочем – не все ли равно? Она хотя бы красивая!

И как оказалось – смелая и настойчивая. И сейчас горячие губы скользили по его животу, отчего дыхание сбивалось и мысли улетали прочь, будто стая чаек-хохотуний. Он запустил руки в черные густые волосы, растрепывая узел и позволил себе забыть обо всем на свете, кроме юной женщины рядом.

3

Таман стал часто брать сына в свои поездки. До этого он ездил один или с братьями, которых он выбрал в помощники. Ближе всех ему был по духу Хариз, старший единокровный брат. Именно он оставался его заместителем, когда хан куда-то уезжал. Сейчас Хариз был в Славии. Он захотел научиться строить речные суда, резонно полагая, что по реке торговлю вести легче. Таман был с ним согласен и, хотя Хариз был нужен ему в Степи, препятствовать ему не стал. Брат был консервативен, многим новшествам противился, но если уж чем-то увлекался – к цели своей стремился неудержимо. В этом они были похожи.

Кроме Хариза, Таман выбрал в помощники двух младших,  Исхана и Сафи – сообразительных, верных и легких на подъем. Один из них отвечал за посевы – буквально не вылезая с полей и дамбы, второй жил в новом городе.

Следить одновременно за делами и непоседливым сыном было сложно, но неожиданно интересно. У мальчишки была сотня вопросов: а как делают молоко? А почему рис растет в воде? А откуда течет река? А почему облака белые? Таман понятия не имел, как отвечать и пытался что-то придумать, но получалось откровенно плохо. Спустя какое-то время оказалось, что Аяза завораживает строительство. Он мог целый час сидеть и смотреть, как строители возводят стены домов, а уж когда ему позволили играть с песком и камнями – его и вовсе со стройки было не утащить. Волей неволей хану пришлось чаще приезжать в Ур-Таар.

Первый город начали строить, разумеется, у реки и по правилам больших славских городов: с широкими прямыми улицами, расходящимися от центра – ханского дворца. Сейчас уже Таману не казалось подобное расположение удачным. Он понял, что дворец надо было проектировать не таким большим и ближе к реке. Но переделывать что-то было уже поздно, да и затратно. Пусть остается всё как есть.

Пока же степняки жили как и сотню лет назад – станами. В одном стане могло быть от десятка до трех сотен шатров, и все в стане были родней. У каждого стана свой арын (глава) – не всегда самый старый или мудрый, но, безусловно, сильнейший. Все арыны подчинялись хану. Все при первом же требовании выставляли воинов и делились припасами. Все платили десятую часть прибыли. Кто чем: конями ли, шерстью, мясом. У кого ничего не было – отдавали сыновей и дочерей. Юношей хан отправлял на сельскохозяйственные работы или, если они были достаточно сообразительными, обучал. Девушки становились женами или наложницами верных людей. Это сильно смахивало на работорговлю, но хан не спешил искоренять старые традиции. Рано. И без того он запретил мужчинам брать в жены и наложницы женщин младше их больше чем на двадцать лет. Он знал, что зачастую богатые старики выкупают у родителей совсем юных девочек – порой даже тех, у кого еще не шла кровь – просто для развлечения. Хотя число жен было ограничено, наложниц мужчина обычно брал столько, сколько хотел. Раньше, когда много мужчин погибало в стычках и военных действиях, это было правильно: женщина в Степи сама себя прокормить не может, а если мужчина берет на себя заботу о ней, она расплачивалась своим телом. Больше предложить ей было нечего. Но межстановые стачки закончились еще при Шуране, подмявшем под себя все разрозненные и воюющие между собой роды, а войны с соседями не было четверть века. Можно сказать, Таман всю сознательную жизнь жил в мирной Степи и мечтал, чтобы так было и дальше. Что степняки с луками и саблями могли противопоставить тяжелой галлийской коннице или славским магам? Пожалуй, только внезапность. Разумеется, у него было войско в три сотни всадников. Но этого было не просто мало, а очень мало. А набирать больше людей значило оторвать их от ремесла и семьи. Конечно, каждый мальчик его народа умел сражаться. Каждый учился стрелять. Через год Аяз будет самостоятельно сидеть в седле, через два – получит свой первый лук. В десять – выберет оружие. Но обучением детей занимались отцы и деды – по большей части не воины. Стрелять умел каждый, верхом ездили даже женщины, а вот с холодным оружием дело обстояло гораздо хуже. Самого Тамана учил дед – один из великих воинов. Учил долго, почти всю жизнь. Но, признаться, ученик ему достался неусердный, норовящий сбежать к книгам, к лошадям, к торговцам. Поэтому хан намеревался предотвращать войну всеми силами – последний из тех, кто мог выстоять в бою против галлийского мечника, покинул этот мир почти пять лет назад.

Степь Таману сегодня напоминала старую змею со сломанными зубами. Испугать она может, но подойди ближе – и увидишь, что сил у нее нет. Если продолжать в том же духе – их соседи быстро раскусят ситуацию и всё – прощайте, пастбища, прощайте, соленые озера. Немного спасало ситуацию то, что наследник, сын славского государя, был почти ровесником и добрым другом Тамана. И, разумеется, живые еще кнесы, заставшие последнюю войну, не горели желанием снова столкнуться со степняками.

Истерика – а хан осознавал, что по-другому назвать его поведение, когда Милослава ускользнула из его рук, сложно – неожиданно сослужила добрую службу. Оскорбленный подлостью Тэлке, Таман сгоряча наговорил славскому государю много лишнего и заявил, что славцев на своей территории более не потерпит. Государь внял его негодованию. В его памяти тоже жила война. Кнес Градский по прозвищу Тэлке, некогда желанный гость в стане Шурана, а затем и Тамана, был отлучен от двора и изгнан из столичных кругов. Ни хан, ни государь к военным действиям были не готовы.

Чем дальше славцы от степи – тем меньше они знают о ее слабости. Они видят только то, что им позволяют: да, ходят слухи о городе – строители всё же из Славии. А вот про новые посадки, о том, что в Степи активно развивается земледелие – ни сном ни духом. Плуги и бороны частью куплены через цепочку подставных лиц, частью сделаны самостоятельно. Поставки древесины и камня лично согласованы с Велеславом – наследником государя. Он отпустил часть материалов в долг: хотел подарить, но Таман не желал быть кому-то должным.

Велеслав ему нравился. Удивительно спокойный и терпеливый молодой человек не стеснялся называть его другом. Они сошлись на любви к лошадям, потом выяснилось, что оба учились во Франкии. Однажды Велеслав написал Таману письмо, в котором спросил совета по разведению коней, Таман ответил... завязалась переписка. У Велеслава был сын старше Аяза на несколько лет. Теперь Таман писал Велеславу, спрашивая, как правильно воспитать мужчину. Не то, чтобы ему действительно нужен был ответ, но государев сын оказался единственным человеком, с которым он мог говорить на равных – не по всем вопросам, конечно; да и поддерживать хорошие отношения было необходимо.

Он всё ещё помнил (попробуй-ка забудь!), как Велеслав после всего... увел его в свои покои и просто слушал. Слушал бессвязные речи про безумную любовь, про сломанную жизнь, про предательство. Он ничего не говорил, но боль, поделенная на двоих, стала легче. В отличие от Тамана, Велеслав был счастлив в браке, жена подарила ему сына, которого он любил.

Да, пожалуй, стоит выслушать его советы.

И в следующий раз нужно взять Аяза с собой в дипломатическую поездку – пусть познакомится с Даромиром. Насколько помнил хан – Дар был таким же шустрым и озорным. Сын хана и внук славского государя были почти ровесниками, и неплохо было бы их подружить. Внезапно Таману пришла в голову мысль взять и Наймирэ – она ведь ничего, кроме стана, не видела. Ей будет интересно. К тому же его жену не стыдно показать людям. Кроме того, ее присутствие отпугнет придворных дам, которые отчего-то всегда старались его осчастливить своим вниманием, не вызывая ничего, кроме брезгливости.

–

Дома в Ур-Тааре начали строить из камня, а теперь Таман предложил изготавливать кирпичи. Соломы в Степи теперь было достаточно, глину добывали в Славии выше по течению. А уж построить печь для обжига можно и здесь. Для этого есть книги и Хариз.

Хан хотел, чтобы город прежде всего стал торговым и дипломатическим центром. Для этого нужно было построить там большой рынок, а возможно, даже и не один, перевезти лучших мастеров, спроектировать склады и непременно постоялые дворы. Но самое главное – убедить людей жить в домах, а не в шатрах. Он делал ставку на своих ровесников. Многие из его приближенных готовы были идти за ним в огонь и воду, что им город? В шатрах не было нужды – их делать быстро и легко. Проблема была в том, что Степь – царство стариков. Молодежь подчинялась своим отцам и дедам; именно старшее поколение решало, где юноше жить, на ком жениться, какой профессией владеть. Про девушек и говорить нечего – они вообще не имели никаких прав. Даже голос подать они не могли без позволения. А между тем женщины работали порой гораздо больше, чем мужчины. Они вели хозяйство, растили детей, помогали собирать урожай. Торговали обычно тоже женщины. И каждая из них к тому же имела какое-то ремесло: кто-то шил, кто-то вышивал, кто-то делал украшения, некоторые рисовали хной, плели хлысты из кожи... Наймирэ, к примеру, была прекрасной швеей. Она шила и рубашки, и шальвары, и короткие жилеты, называемые "елек".

Совсем уж неумелых не было: запозорят и замуж не возьмут даже те, кому родители не могут "купить" самую нищую жену.

Таких, кстати, было немало: часто старики имели четырех жен и дюжину наложниц, а юноши из небогатых станов не могли себе найти невесту. Женщин при таком раскладе на всех не хватало.

Это тоже была проблема, требующая решения, ведь похищать невест запретил еще Шуран. Таман, кстати, в свое время его запрет собирался дерзко нарушить, но он был уверен, что Милослава его не отвергнет. Она бы стала его женой, если бы не подлость кнеса Градского. Тот ухитрился договориться с галлийскими родственниками жены и позволил им украсть девушку и увезти из Славии. Вор у вора невесту украл – вот как вышло.

Но такой поступок мог позволить себе только Таман – он хан. Любого другого он бы жестко наказал. Даже, пожалуй, братьев. Имел право. А его никто не мог ничем ограничить, кроме, пожалуй, старейшин. Таман помнил их власть. Помнил и то, что ему пришлось прогнуться. Он сделает всё, чтобы больше никогда такого не испытать. Убирать совет старейшин совсем было глупо, хотя они единственные ограничивали его власть. В определенной степени ему даже необходимы были границы: если уж он мог доказать свою правоту этим мудрым, но очень неповоротливым старикам, то сможет убедить и всю степь. Так было с городом – сколько он проводил доказательств, расчетов, чертежей! Так было с ирригационной системой. Дальше уже пошло легче. После города его проекты казались старейшинам не такими уж и безумными. Таману казалось, что ценой невероятных усилий ему удалось столкнуть старую массивную телегу под названием "степь" с горы, и дальше будет легче – постепенно она разгонится так, что придется сдерживать.

Тем более, среди степняков нашлось несколько то ли хитрецов, то ли безумцев, которые сами привели своих сыновей к хану с предложением отправить их учиться – в Славию ли, в Галлию, пусть даже во Франкию. На кого? А кто нужен хану? Архитекторы? Инженеры? Виноделы? Толмачи, в конце концов?

Таману были нужны, прежде всего, грамотные помощники. Он готов был принять любого обученного (и желательно не за его счет) специалиста. Сейчас во Франкском и Льеноском университетах учились около двух дюжин степняков. С десяток толковых парней уехали с Харизом на славские верфи. Порядка сотни юношей отправились наемными рабочими на славские поля. Хан, кстати, каждому, кто вернется не один, а с женой, обещал дом в городе, но предупредил, что славских (да и любых других) женщин в обиду не даст, и каждая из них должна быть единственной.

Он прекрасно понимал, каких могут найти невест его люди: сирот или дочерей бедняков. Степняков не любили и боялись. Хороший отец не отпустит дочь в степь. Существовал, конечно, риск, что часть юношей могут вовсе не вернуться, но и это не было проблемой. В таком случае у него в Славии останутся свои люди.

4

Кайле было пятнадцать лет, когда ее отдали арыну в уплату долга. Она была не красивой девушкой: слишком высокой, слишком худой. Никто не захотел взять ее в жены. Она не была нахлебницей в своем шатре, стараясь быть первой помощницей матери: стирала, готовила, шила, смотрела за братьями и сестрами. Конечно, ее расстраивало, что она не замужем, но не так, чтобы сильно. А когда ей сказали, что она будет наложницей арына, Кайла горько плакала и умоляла родителей пощадить ее. Арыну было около шестидясети, он был морщинист и болезненно толст, но даже это было не самое страшное. Он был жесток, последняя его надожница не прожила в его шатре и трех месяцев.

– Дадэ, – рыдала Кайла, ползая в ногах у отца и отчаянно цепляясь за его грубую рубаху. – Но ведь хан запретил! Хан запретил! Он велел – не больше двадцати лет разницы! А арын Кумар старше меня больше, чем на сорок лет!

Сейчас это была ее последняя надежда.

– Хан далеко, – равнодушно ответил отец, у которого, кроме Кайлы, было еще семеро ртов. – А арын – вот он. Разве ты хочешь, чтобы нас выгнали прочь, чтобы твои братья и сестры умерли с голоду? К тому же тебе давно пора стать женщиной.

Девушка не могла его ни в чем убедить. Не помогла ей и мать – безмолвная измученная тяжелой жизнью женщина. Она вообще не могла ничем возразить своему мужу, зная, что он может избить ее до полусмерти – и кто будет смотреть за детьми? К тому же участь наложницы большого человека казалась ей легче, нежели ее собственная. Она бы с радостью поменялась с дочерью местами. Куда как проще быть одной из многих. И ночи тебя ждут не так уж и часто, и работа делится на многих.

Кайла была девушкой решительной, и она решила бежать. Как-нибудь она сможет дойти до хана и броситься ему в ноги, прося о справедливости. Хан страшен и безжалостен – говорят арыны, хан сумасшедший. Но каким бы он ни был – никто не смеет нарушать его указы. Кайла чувствовала за собой правду, кроме того, арына Кумара она боялась больше, чем того, кто должен быть отцом всей Степи. Будь у нее лошадь – она бы, пожалуй, сумела уйти. Но у ее отца было лишь три овцы, а брать коня соседей она не рискнула. Ее догнали к полудню. Сам арын послал людей на поиски своей непокорной наложницы. Рыдающую девушку приволокли в его шатер. Что было дальше, она хотела бы забыть, но увы – теперь это была ее жизнь. Ее новый хозяин был груб и жесток. Он любил избивать своих наложниц и мучить их. Кроме того, он всегда мог отдать женщину на потеху своим воинам, а они были не менее жестоки, чем их арын.

Кайле повезло: она почти сразу забеременела, и арын оставил ее в покое. Вдруг да родит еще одного сына? Сыновья – это хорошо, они будут славными воинами. У девушки теперь была достаточно спокойная жизнь. Ее не били, не насиловали, а работа не была очень уж тяжелой. Другие женщины заметили, что Кайла хорошо шьет и стали просить ее шить сорочки и шальвары.

Однако, чем ближе подходил ее срок, тем больше Кайла боялась будущего. Она знала, что будет дальше. Если она родит сына, то арын наденет на нее золотую цепь и даст немного оправиться после родов, а затем всё начнется заново. Если же родится девочка – ее отдадут какой-нибудь из старух, а Кайлу сразу же заберут в шатер. Есть немало способов попользоваться наложницей – и она, к своему ужасу, знала их все. Больше всего девушка мечтала умереть родами.

Живот был у нее широкий и будто приплюснутый – по всему внутри была девочка. Арын тоже подозревал это. Дочери ему были нужны только для того, чтобы продать их подороже, а может, и подарить кому-то из своих друзей.

Кайла не знала, что ей делать. Может быть, стоит просто перерезать себе горло – тем более, нож можно украсть у женщин, которые готовили пищу. Лучше бы, конечно, взять кинжал арына, он острый – так будет быстрее. Но оружие Кумар хранил под замком. Умирать страшно, но жить так – еще страшнее. А ребенок – да лучше дочери не рождаться в этот мир. Всё, что ее тут ждет – тяжелый труд и насилие.

Кайла выволокла из баньи лохань и потихоньку натаскала воды: сегодня нужно было стирать одежду. Теперь шить она не могла, спину ломило, если долго сидишь, поэтому она делала ту работу, которую могла. Стирку она даже любила. В жаркий день по локоть в прохладной воде – почти отдых. В стане было тихо, мужчины днем отдыхали. Только старшие жены арына лениво переругивались возле очага, да где-то скулила собака. Девушка, низко склонив голову, чтобы солнце не резало глаза, опустила руки в воду и застыла, наслаждаясь покоем. Внезапно на плечо ей опустилась тяжелая ладонь. Она дернулась и испуганно обернулась.

– Сегодня придешь ночью, – сказал ей мужчина, стоящий за ее спиной.

– Но господин мой, – испуганно сказала Кайла. – У меня близко срок... нельзя мне...

Тяжелая оплеуха едва не опрокинула ее наземь.

– Наложница открыла рот? – прищурился арын. – Наложница ночью узнает, для чего он ей нужен.

Он ушел, а Кайлу затрясло так, что руки ходуном заходили. Она бросилась было к очагу за ножом – лучше умереть сейчас – но вовремя одумалась. Увидит кто, нажалуется арыну – и будет только хуже. Всегда может быть хуже.

Когда на стан опустилась ночь, черная как отчаяние, охватившее ее, она пришла в шатер арына. Здесь нестерпимо пахло мужским потом и похотью – арын редко менял подушки.

– Подождешь здесь, – приказал мужчина. – Мне нужно еще раздать указания. Может быть, через пару дней всё изменится.

Он был явно чем-то встревожен, его круглое лицо было хмуро, а пухлые щеки нервно вздрагивали.

Кайла осталась одна. Судьба благоволила к ней – на подушке она увидела письмо (наверное, это было письмо – читать-то она не умела) и лежащий поверх письма кривой кинжал. Если бы девушка знала, что там написано, она бы вытерпела всё, лишь бы дожить до завтрашнего дня. Но ее интересовал лишь кинжал.

Кайла схватила его и приставила острым кончиком к горлу. Ребенок в животе толкнулся, рука дрогнула в страхе.

– Ах ты сука! – раздался рев за ее спиной. – А ну положи!

Кайла в отчаянии обернулась, дернулась. На нее навалилось огромное, как ей показалось, мужское тело. Инстинктивно она закрыла живот, забывая про кинжал в руке. Отчего вдруг взвыл арын, она в первый момент даже не поняла. Он откатился прочь, вдруг замолчав. Кайла замерла. Она умела убивать. Не людей – куриц и овец. Надо просто перерезать ему горло. Она ненавидела своего мучителя и понимала, что ее теперь все равно убьют, и ее, и ребенка, только перед этим будут долго мучить и насиловать. Никакого трепета у нее не было. Она взмахнула рукой. Это было даже проще, чем с овцой. Черная кровь широкой струей хлынула на подушки. Кайла знала, что кровь красная, но в темноте – черная.