Текст книги "Анна, Ханна и Юханна"

Автор книги: Мариан Фредрикссон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Скворцы прилетели рано и уверенно обосновались на севере, где было на этот раз теплее, чем обычно. Шли дожди, светило солнце, подснежники сменялись фиалками. В одно майское утро зацвели клены, и медовый аромат окутал Норвежские водопады.

Йон Бруман стал уставать больше чем обычно, бродя с дочкой по лесу. Но усталость тяготила лишь тело, ум же его никогда не был таким острым, как теперь.

Они с Юханной наблюдали возвращение перелетных птиц на старые обжитые места. Когда ласточки только строили свои глиняные гнезда на крутых склонах оврагов Ульвклиппана, гагары уже высиживали яйца, а соколы учили летать вылупившихся птенцов.

Бруман просто радовался, а дочка впитывала новые впечатления как губка.

Этой весной Юханна стала религиозной. Это останется с ней навсегда, как навсегда становятся в молодости социалистами и безбожниками.

Так продолжалось до лета, когда Йон распрощался с состоянием своеобразной, необыкновенной радости, в котором пребывал до тех пор. Он чувствовал, что в нем сошлись, встретились жизнь и смерть. Он чувствовал, как они пьют за здоровье друг друга, словно старые товарищи, стремящиеся испытать приятное чувство легкого опьянения, которое охватывает человека после первого глотка.

Он не испугался, осознав эту связь, – это был проложенный им ручеек, из которого Юханна вволю утоляла свою жажду. Он чувствовал невероятное облегчение и одновременно заботу. Но забота эта не тяготила его, она была подобна светлой грусти, которая делает восприятие мира лишь глубже.

Несколько следующих недель он пытался собраться с мыслями и обдумать свою жизнь. Иногда ему казалось, что жизнь была к нему милостива и как следует о нем позаботилась. Но подчас итог пугал его. Испытывая муки совести, он думал о том, что двадцать лет не видел свою мать. Думал он и о сыновьях, которых упустил, и только заставлял их выполнять работу, слишком тяжелую для растущих организмов.

Но была и Юханна, девочка, исходившая с ним все лесные тропинки и берега озер. Может быть, эта его любовь была эгоистичной и ребенок остался беззащитным перед жестоким миром?

Юханне восемь лет. Столько же было его первой дочке, когда она умерла. Но эта девочка будет жить, она удачно родилась и выросла здоровой.

Спасибо за это Ханне.

Думал он и о Ханне. Удивительно, но Ханна была единственным человеком, перед которым Йон не испытывал никакой вины. Не то чтобы он был идеальным и безупречным мужем, во многих своих поступках в отношении жены он искренне раскаивался. Чувства вины не было, потому что Ханна ни в чем его не упрекала.

Он надолго задумался и в конце концов пришел к заключению, что тот, кто ждет от себя несправедливости, редко ее у себя находит.

Теперь надо было спуститься с небес на землю и привести в порядок дела. Йон подумал о Рагнаре. Мельница имела высокую ценность и была частью наследства, несмотря на то что теперь она подолгу простаивала из-за запустения хуторов в округе. В свое время это было достойное предложение.

Это было наследство из Вермлана.

Его вдруг поразила уверенность в том, что мать умрет, когда узнает, что он, ее сын, ушел из жизни.

Надо написать Рагнару. Им надо обстоятельно поговорить, пока еще не слишком поздно.

Насколько, однако, это спешно?

Рагнар приехал в конце июля. Рядом с ним в машине сидела женщина – бледная застенчивая горожанка.

– Красивая, – сказала Ханна.

Но Юханна, кроме того, заметила, что Лиза еще и добрая.

– У нее в Гётеборге швейное ателье, но посмотри, какая она нерешительная, не знает, хорошо ли выглядит, – сказала Ханна Йону. Он же с самого начала понял, что покорность Лизы касается только Рагнара, что она – из тех несчастных женщин, которые не знают меры в любви, и ответил жене:

– Из тебя, Ханна, никогда не получится добрая свекровь.

Но слово упало не на добрую почву. Ханна так и не смирилась со своими невестками – женами своих сыновей.

Йон привел в порядок комнату на чердаке, раскрыл раскладной стол и разложил на нем все свои документы. Жене он сказал, что попросил Рагнара приехать для того, чтобы тот помог составить завещание. Кроме того, он сказал, что хочет, чтобы и Ханна его прочитала, когда они с Рагнаром все обсудят. Увидев, как потемнели глаза жены, он попытался ее успокоить. Собственно, что еще может сделать муж, которому недавно исполнилось шестьдесят пять лет?

Ханна ничего ему не ответила, как обычно, прижала ладонь ко рту и деревянной походкой стала спускаться по лестнице.

Она все поняла, подумалось Йону.

Ханна почти ничего не говорила, пока она, Йон и Рагнар весь вечер сидели на чердаке за столом. Она не произнесла ни слова и тогда, когда Рагнар сказал, что если произойдет самое худшее, то ей и детям надо будет переехать в Гётеборг.

– Что вы на это скажете, мама?

– Мне надо подумать.

– Для мальчиков здесь нет будущего, – сказал Бруман. – Они не смогут прожить одной мельницей, ты же прекрасно это понимаешь. Да и тебе будет очень плохо сидеть в одиночестве в этой глуши.

– Тебе бы следовало еще пожить, – сказала она, но тотчас пожалела, что слова эти сорвались с ее губ. Рагнар долгим взглядом посмотрел на отчима. В этот миг ему стало ясно, что Бруман рассчитывает умереть до зимы, скорее всего осенью.

В горле у Рагнара застрял горький ком.

Но Бруман продолжал говорить как ни в чем не бывало. Настало время перейти к делу.

Прошлой осенью, когда Ханна была в лесу и собирала бруснику, здесь появился один инженер, обследовавший Норвежские водопады, и предложил Бруману сделать в плотине шлюзные ворота. Потом инженер сказал, что компания, скорее всего, выгодно купит у него шлюз. Они согласны выплатить пять тысяч риксдалеров. Наличными.

– Почему вы ничего не говорили раньше?

– Не хотел тебя волновать.

Ханна снова замолчала. Рагнар сказал, что обязательно свяжется с компанией. В голосе его слышалось явное облегчение.

Теперь надо было переходить к Вермлану. Бруман не знал, сколько может сейчас стоить хутор.

– Там сейчас начинается такое же запустение, как и здесь. Но моя мать едва ли долго протянет, все же ей уже девяносто восемь лет. Тебе, Рагнар, надо туда съездить и встретиться с моей сестрой Альмой. Она и ее муж – порядочные люди и не обманут тебя с наследством.

Он ни словом не обмолвился о своем предчувствии, что мать не переживет известия о смерти сына.

На следующее утро Рагнар, обливаясь с непривычки потом, писал завещание, с трудом выводя кривые буквы. Он просто записал все, о чем они говорили вчера.

– Надо попросить Лизу переписать все это начисто, – сказал он, и родители согласно закивали. Бруман долго молчал, но потом отважился спросить, скоро ли их пригласят на свадьбу. Рагнар покраснел и ответил, что они пока решили с этим повременить.

Прочитав переписанное завещание, Ханна признала, что Лиза действительно пишет красиво, как пастор. Позвали кузнеца, и они с Лизой расписались под документом как свидетели.

Укладывая после обеда вещи в автомобиль, Лиза видела, что Рагнар долго стоял с отчимом у крыльца и держал Брумана за руки. Глаза Йона предательски блестели, а Рагнар, не сдерживаясь и не стесняясь, плакал. Ханна тоже видела это и сразу вспомнила сцену, происшедшую много лет назад, когда незнакомый мельник протянул руку сыну шлюхи и сказал: «Ну здравствуй. Меня зовут Йон Бруман».

* * *

Когда свирепые осенние ветры начали срывать с кленов желтые листья, застарелый кашель наконец свел Йона Брумана в могилу.

Тогда, в первый и последний раз в жизни, дети видели, как их мать плачет. Ханна и сама удивлялась этому. Никогда не думала она, что в голове у нее скопилось так много воды. Она всхлипывала и плакала день и ночь, не переставая заниматься похоронами.

Никто в доме не обращал внимания на Юханну, которая сильно дрожала от холода.

– Поторопись, девочка! – крикнула ей Ханна перед самым началом церемонии. Только теперь она заметила, что дочка немилосердно мерзнет, и потрогала ее руки. – Иди надень большую кофту.

Ханна не обратила внимания на то, что девочка в ответ не произнесла ни слова.

Только когда пришел Рагнар, все объяснилось.

– Юханна онемела! – воскликнул Рагнар. – Вы что, не видите, мама?

Ханну пронзило острое чувство стыда. Рагнар взял девочку на руки и принялся ходить с ней вокруг гроба, ласково ее успокаивая. Девочка согрелась, но смотрела только в себя, видя там озера и водопады. Рагнар не смог заставить ее заплакать или заговорить.

В доме Ханна пекла хлеб и пироги, а Лиза накрывала на стол. Рагнар подошел к ней с девочкой на руках и сказал:

– Лиза, может, ты попробуешь?

Лиза не стала брать ребенка на руки, но девочка сама доверчиво взяла ее за руку, и они пошли к гробу, в котором лежал мертвый Бруман. Ханна хотела остановить их и уже открыла рот, но Рагнар опередил ее:

– Помолчите, мама!

Лиза спустила покрывало с лица покойного и сказала:

– Юханна, то, что лежит здесь, – не твой папа, это его оболочка. Сам он теперь ждет тебя на небе.

Это подействовало. Юханна расплакалась, прижавшись к чужой тете, и сквозь слезы прошептала:

– Я и сама так думала.

Они долго простояли у гроба, а потом Лиза сказала, что ей хочется, чтобы Юханна сразу после похорон поехала с ней в Гётеборг. Им будет хорошо вдвоем, и они будут ждать, когда следом приедут мама и братья.

Так они и сделали. На следующий день после похорон Рагнар, Лиза и Юханна поехали на вокзал, к поезду. В Эде Рагнар собирался найти инженера. Потом он снова вернется к матери и братьям.

– Чтобы покончить с самым тяжелым грузом, – сказал он.

В инженерной компании все прошло, против ожидания, гладко. Было решено, что покупка будет совершена до весны. Рагнар был доволен, когда ехал по старой разбитой дороге на север вдоль озера. Но больше всего он думал о том, что сказал ему на прощание Бруман: «Пообещай мне, что позаботишься о Юханне. Ты же видишь, она совсем из другого теста».

В поезде Юханна сидела на коленях у Лизы и думала, что вот она и начинается, новая страшная жизнь, начинается здесь, в вагоне, который несется сквозь тьму и ревет как чудовище.

На другой день после смерти Йона Ханна послала Эрика с печальным известием к Альме в Вермлан. Вернувшись, Эрик с удовольствием принялся рассказывать, какой в Бругордене замечательный хутор, сколько там пашни и какие обширные пастбища.

Йон никогда мне об этом не рассказывал, подумала Ханна. Но его уже об этом не спросишь.

Вечером того дня, когда уехал Рагнар, в дверь постучали. На пороге стоял человек, которого Ханна никогда прежде не видела, представившийся зятем Альмы. Он приехал с вестью о том, что в Бругордене в воскресенье наконец умерла старуха. Приедут ли они на похороны?

Пока гость устраивал лошадь в конюшне, Ханна поставила на стол жареную свинину и хлеб. Эрик растопил печку, и Ханна согрела постельное белье для гостя. На следующее утро она отправила на похороны двоих старших сыновей, но сама в Вермлан не поехала.

Гость кивнул в знак понимания. Расстались они друзьями.

Когда он уехал, Ханна долго сидела на покрытой холстом скамье и думала, как это странно, что старуха умерла ровно через неделю после сына.

В среду, двадцать второго апреля тысяча девятьсот одиннадцатого года, Ханна отправилась на соседний хутор, чтобы попрощаться с родственниками, приехавшими туда из Норвегии во время кризиса унии. С собой она привела коров, свинью и пять овец. Дорога далась ей тяжело, и Ханна была очень недовольна, несмотря на то что Ольссоны очень щедро заплатили ей за скотину.

Из Касы она пошла к пастору, чтобы он дал ей документ о переезде для представления в протестантской общине Хага в Гётеборге. Свидетельство должно быть выдано для нее и четверых ее детей. Разговор с пастором был коротким. Прощаясь с ним, Ханна заметила, что он трезв. Удивительное дело, но этот пастор, кажется, покончил с водкой.

Последний свой визит Ханна нанесла кузнецу и его жене. Оба уже давно состарились и с ужасом слушали новости о предстоящем строительстве электростанции. Ханна не стала задерживаться у них дольше необходимого. С порога она сказала, что, уезжая в Гётеборг, кое-что здесь оставляет – ковры, например, и некоторые другие вещи. Она сложит их в прихожей, и они могут взять то, что им понравится.

В глазах жены кузнеца вспыхнули жадность и любопытство. Идя к мельнице, Ханна думала, что нельзя оставлять хорошие вещи на радость этой Малин. Но потом вспомнила слова Рагнара:

– Не набирай с собой весь этот старый хлам. Возьми только самое необходимое.

Этим было сказано, что Ханна не имеет права ни тосковать по Водопадам, ни бояться будущего. Что может она взять из всего того, что было накоплено за все прошедшие годы?

Ханна выбросила все половики, одежду Брумана и два раскладных дивана с кухни. Потом она сильно в этом раскается.

Вермланскую мебель она возьмет с собой. Пусть только сын попробует хоть слово сказать против резного дивана, подумала Ханна, пусть только попробует ругаться.

Но когда Рагнар приехал на своей машине, он просто сказал:

– Матушка, в доме маловато места, и если вы захотите, то сможете продать диван и выручить за него неплохие деньги.

Когда все было погружено и привязано, когда мальчики уселись в кузове и устроились на диване со всеми возможными удобствами, Ханна вышла во двор и долго стояла там, глядя на дом, пороги и Длинное озеро. Потом она тяжело вздохнула, а когда садилась в кабину рядом с Рагнаром, он услышал ее всхлипывания.

– Вы плачете, мама?

– Уже нет, – ответила Ханна, хотя слезы струились по ее щекам.

– Через пару лет мы приедем сюда в гости.

– Нет, сынок, я никогда больше сюда не приеду.

Когда они отъехали от дома, Ханна спросила о Юханне, о том, как ей живется у Лизы в большом городе.

– Она теперь не такая жизнерадостная, как раньше, но довольна и крепко привязалась к Лизе.

– Так я и думала, – коротко сказала Ханна.

Они молчали, пока дорога вилась вдоль озера, а когда из-за горизонта вынырнул шпиль церкви, Ханна спросила:

– Когда вы поженитесь – ты и Лиза?

Рагнар покраснел, но голос его был ледяным, когда он ответил:

– Мама, не вмешивайтесь в дела, которые вас не касаются.

Такой ответ разозлил Ханну.

– Что, неужели мать не имеет права знать, когда ее сын женится?

Рагнару было стыдно за свою несдержанность, но он твердо стоял на своем:

– В больших городах все не так, как в деревне, матушка. В городе не интересуются, когда люди, которые любят друг друга и живут вместе, поженятся.

– Мне придется учиться многому, – удивленно сказала Ханна.

– Да, мама, в городе вы узнаете очень много нового.

Они проехали Эд, и теперь Ханна оказалась в совершенно незнакомой ей местности. Дальше Эда она никогда в жизни не ездила. У Венерсборга они сделали остановку и перекусили взятыми из покинутого дома бутербродами. Ханна долго смотрела на озеро Венерн, скользнула взглядом по горизонту, где небо смыкалось с водой, и спросила:

– Это море?

– Нет, матушка, море намного больше этого озера.

Он посмеялся над ее вопросом, и она решила больше ни о чем не спрашивать. Однако ей было трудно себе представить водоем, в котором было бы еще больше воды. Всю дорогу, пока они ехали по речной долине, Ханна молчала, не отвечая Рагнару, когда он расхваливал проносившиеся мимо красивые пейзажи.

Но когда они въехали на улицы каменного города, к Ханне вернулся дар речи:

– Да, такое не могло бы привидеться мне даже во сне.

До Железного рынка они медленно ползли между лошадьми и телегами, людьми и автомобилями. Для того чтобы произвести впечатление на мать и братьев, Рагнар выехал на улицу Линнея с ее импозантными фасадами, обогнул Старый рынок и выехал на Пушечную улицу возле Новых ворот.

– Народа так много, потому что работает рынок?

– Нет, здесь всегда столько людей.

– Господь всемогущий, – сказала Ханна. От вида города она не испугалась, скорее оживилась. Когда же они наконец через садовые ворота подъехали к большому муниципальному дому, Ханна уже сияла как солнце.

– Как… как шикарно, – сказала она, не сразу подобрав подходящее слово. – Где мы будем жить?

– Там, наверху, – сказал Рагнар и показал рукой.

Ханне подумалось, что он ткнул пальцем в небо.

– На третьем этаже с красивым видом на улицу, – с гордостью сказал Рагнар. – Лиза повесила на окна новые гардины, так что вы сможете занавешивать окна, чтобы никто не подглядывал.

– Это очень мило с ее стороны, – сказала Ханна. У нее с детства была слабость к занавескам и шторам. В следующую секунду одна из множества дверей распахнулась, и на улицу вприпрыжку выбежала Юханна.

Ханна пристально смотрела на дочь и думала: «Мое дитя, мое дорогое дитя». Потом она сказала:

– Какая же ты красивая!

– У меня теперь новые платья, городские. Мне сшила их Лиза.

Не то чтобы Ханне это пришлось по душе, но она сказала себе, что должна заставить себя полюбить Лизу, этого доброго человека.

В окнах и дверях показались любопытные глаза. Соседи смотрели, как они носили в дом вещи из машины. «У нас такой деревенский вид», – подумала Ханна. Ей стало стыдно и захотелось поскорее убраться с чужих глаз. Правда, ей не терпелось спросить, что это за длинные дома, стоящие в большом саду под каштанами. Оказалось, это туалеты и сараи для каждой семьи. Свои туалеты и сараи люди запирают собственными ключами.

– Как это шикарно!

Войдя в квартиру, они попали прямо в кухню, в отличную кухню с железной плитой, такой же, какой Ханна восторгалась у Астрид в Фредриксхалле. Была здесь вода, мойка и сток. Ханна слышала разговоры об этом чуде, о водопроводе, и вот теперь сама стоит у раковины и крутит кран, открывая и закрывая воду.

– И что, она никогда не кончается?

– Нет, мама, никогда не кончается.

– Боже мой!

В комнате была изразцовая печь и натертый до зеркального блеска пол. Как у господ, подумала Ханна.

Но самым замечательным, тем, о чем она будет с восторгом говорить много лет, чем будет восторгаться и чему радоваться, был электрический свет. Счастье, что на этот раз опростоволосилась не она, а Йон.

– Уже смеркается, мама. Я спущусь вниз и принесу керосиновую лампу.

– Не надо, – остановила его Юханна. – Смотрите, это делается вот так.

С этими словами она повернула установленный на стене возле кухонной двери выключатель, и кухню залил яркий свет.

Когда Ханна пришла в себя, оправившись от изумления, она подумала: как хорошо, что здесь нет Рагнара и он не увидел, как она стояла посреди кухни разинув рот. Рагнар ушел, чтобы купить еды и привезти домой Лизу. Они приехали с горячим супом, приготовленным Лизой, хлебом и маслом, купленными Рагнаром.

– Добро пожаловать в город, – поприветствовала Лиза.

– Ты очень добрый человек, – сказала Ханна. – Спасибо за занавески и за то, что так красиво одела мою дочку.

Лиза ответила, что все это не составило ей никакого труда, а, наоборот, доставило удовольствие.

– Завтра утром мы будем шить одежду и для вас, свекровушка.

– Да, здесь мне понадобится помощь, – призналась Ханна Лизе, которая даже не подозревала, какую невероятную фразу только что услышала.

Но сыновья все поняли и изрядно перепугались. Никогда в жизни они не слышали, чтобы мама говорила нечто подобное.

Вот так они поселились в однокомнатной квартире муниципального дома. Мальчики спали на раздвижном диване в большой комнате, а Августа устроили в прихожей, на современной раскладной кровати.

Посреди комнаты величественно расположился большой круглый стол, тоже очень современный, хотя вокруг него Ханна расставила старые вермланские стулья, которые, как ей казалась, отлично к нему подходят.

Ханна с Юханной спали в кухне. Здесь раскладные скамьи из Дальслана могли бы сослужить им неплохую службу, но Ханна утешала себя тем, что кухонный диван тоже был современным.

– Это ужасно, – жаловалась она Рагнару, – деньги утекают сквозь пальцы как вода.

– Ничего, мама, у тебя же есть средства.

Когда квартира была окончательно обставлена, Ханна пригласила соседок на кофе и дорогой, купленный в магазине торт. «Так здесь заведено», – сказала ей Лиза. Ханна нарядилась в новое, тоже купленное в магазине готовое – и модное – платье. Женщины пришли самые разные, но все искренне посочувствовали Ханне, узнав, что она вдова, их нисколько не раздражал язык, которым изъяснялась Ханна.

– Вы приехали из Норвегии?

– Не совсем так, – ответила Ханна. – Мы шведы, но жили на границе. Отец мой из Норвегии, да и моя сестра норвежка.

Гульда Андерссон, жившая в перестроенной кладовой, оказалась очень схожей по характеру с Ханной, и женщины сразу подружились. На следующий день Гульда спросила:

– Ты богатая или тебе придется работать?

– Ясное дело, что мне придется работать.

– Пекарне Асклунда на Рисосгатан требуются люди. Я и сама там работаю. Ты умеешь печь?

Ханна от души расхохоталась и сказала, что не стоит учить выпекать хлеб жену мельника.

Вот так Ханна стала работать в пекарне. Это был нелегкий труд. Начинали в четыре часа утра, но зато заканчивали в два часа дня, и Ханна могла уделить время дому.

Первого мая Ханна стояла у ворот Железного рынка и вдруг увидела красные знамена, развевавшиеся над марширующими людьми, которые пели: «Вставай, проклятьем заклейменный…»

Она до смерти испугалась.

– Они сумасшедшие, – сказала она Гульде, и та согласилась с подругой.

Еще больше она испугалась, когда однажды утром они с Гульдой шли по рынку и повстречали нескольких бледных как смерть баб с ярко накрашенными губами.

– Кто это?

– Проститутки, – ответила Гульда. – Они продают себя морякам в порту, а эти сейчас возвращаются домой.

Ханна долго молчала, но потом все же отважилась спросить:

– Ты хочешь сказать, что у них каждую ночь новый мужчина?

– Нет, у них за одну ночь бывает несколько мужчин. По-другому много они не заработают.

Ханна хотела что-нибудь сказать, но слов не было.

Но самое сильное впечатление на Ханну произвел мужчина, который опрашивал ее при приеме на работу в пекарню. Не то чтобы он был неприятным или высокомерным. Ханну поразила его бесцеремонность, при том, что он был довольно красив.

– Имя?

Ханна не сразу сообразила, что ответить.

– Ханна Ловиса Грета… Бруман.

– Замужем?

– Мой муж умер.

– Значит, вдова, – сказал мужчина и что-то записал на листке. – Время и место рождения?

Ханна молчала. Ничего более вздорного она не слышала ни разу в жизни.

Мужчина повторил вопрос:

– Когда и где вы родились, женщина?

Она знала, сколько ей лет и в каком приходе она родилась. Ее приняли на работу, выдали белую куртку и поставили лепить пшеничные плетенки. Плетенки у Ханны выходили красивыми и аккуратными, и мастера были ею довольны.

Скоро она вполне освоилась с жарой и женской болтовней, которая начиналась всякий раз, когда мастер выходил из цеха. Здесь было много похожих на нее женщин – крестьянские жены, разорившиеся хуторянки, многие из которых говорили на еще более чудовищной тарабарщине, чем она. Некоторым было труднее, чем ей, потому что дома их ждали маленькие дети.

Но допрос, пережитый ею в первый день работы, она не забыла. Каждый вечер она еще долго повторяла как заведенная: имя, семейное положение, время и место рождения? От звуков этих слов ей казалось, что она падает в котел великана-людоеда из Ульвклиппана. Кем же она, в самом деле, была, если никто не знал, что она Ханна, дочь Августа из Бротена, внучка богатого Эрика из Фрамгордена, жена мельника из Норшваттена?

Счастье, что она не была склонна к долгим рассуждениям. Но в ближайшие годы чувство потери опоры под ногами много раз становилось причиной разных неприятностей.

Пекарня была громадной, как королевский замок, выстроенный в виде большой круглой крепости с выступами. Все четыре крыла имели три этажа и были обложены красным кирпичом и украшены зелеными резными камнями. Здесь находился цех для выпечки сухого хрустящего хлеба «Деликатес», цех подового хлеба, сдобного хлеба, плетенок и венских булочек.

Самым лучшим из всех хлебных магазинов был магазин на углу Эфре-Хюсагатан и Рисосгатан.

Ханне предстояло очень многое изучить, очень многое понять, и часто новых знаний было так много, что они сразу не умещались в ее голове. Однажды Гульда попросила мастера показать Ханне мельницу, расположенную в верхней части пекарни. Здесь работал мельник и множество его помощников, здесь делали муку для хлеба разных сортов и видов.

– Откуда только берется энергия? – прошептала Ханна, и ей сказали, что энергию дает паровая машина, которая грохочет под сводами потолка сутки напролет, а машина вращает динамо, которое превращает энергию пара в электрический ток.

При виде такого чуда, подумала Ханна, Бруман бы упал в обморок.

Но самое замечательное изобретение Ханна увидела на втором этаже, и оно заставило ее потерять дар речи. Здесь стояла огромная тестомесительная машина, заменявшая тяжелый труд десятков женщин.

Они спустились вниз на лифте, который тоже изрядно напугал Ханну.

Ее сыновья болтались по городу и заполняли пустоту своего бытия водкой. Так же как их отец по субботам. Но водка не помогала им избавиться от страха.

Рагнар определил их на стройку, где рабочие принялись насмехаться над их деревенским произношением и белыми руками мельников. Сыновья бросили работу, вернулись домой и принялись наполнять свою жизнь новым – алкогольным – содержанием. Когда дело дошло до того, что они целыми днями валялись в кровати, Рагнар решил заняться ими всерьез. Они ответили на его увещевания издевательским смехом, началась драка, и любимые вермланские стулья Ханны превратились в обломки.

– Никогда, – кричал Рагнар, – никогда не думал я, что у вас нет ни стыда ни совести! Но у вас их нет. Что, мама должна кормить вас, взрослых балбесов?

Потом он выгнал их на улицу, вышел сам и запер снаружи дверь.

Ханна никогда не испытывала такого страха, как в ту ночь, которую она провела взаперти, в пустой квартире, пытаясь навести порядок после драки. Рагнар забрал с собой Юханну, сказав матери на прощание:

– Девочка поживет у нас до тех пор, пока вы, мама, не призовете к порядку ваших проклятых мальчишек.

Рагнар вел себя спокойнее, когда пришел к матери утром в воскресенье.

– Что вам принести, мама?

– Для начала выпусти меня отсюда. Я пойду искать мальчиков.

– Идите в полицию. Скорее всего, они в участке. Обычно полицейские хватают всех пьяных, которые слоняются по городу.

– Боже милостивый, – вздохнула Ханна и горестно покачала головой, вспомнив, что уж она-то лучше многих знает, что Бог совсем не милостив.

Она тщательно причесалась, надела лучшее свое платье, новую шляпку и направилась в полицейский участок на Сёдра-Аллегатан. Действительно, там, за решеткой сидели ее сыночки. Их отпустили, но прежде заставили записать на листке бумаги имена.

Кроме того, им присудили штраф.

– Если повторится еще раз, попадете в тюрьму, – предупредил их на прощание дежурный.

После этого Рагнар взял с собой Йона – самого старшего и сильного – на разгрузку и погрузку грузовиков.

– Я не так много зарабатываю, чтобы оплачивать твои штрафы, и если ты начнешь пить на работе, то я тебя просто убью.

Двух других братьев Рагнар отправил в порт.

– Это научит вас знать свое место, – напутствовал он их.

Ханна не отважилась вмешаться, но ночью очень плохо спала, переживая за сыновей. Это беспокойство не покидало ее весь следующий год. Однако сыновья пережили неприятности, стали сильнее и серьезнее. Все устроились на надежную работу, постепенно переженились, а пили теперь только по праздникам.

Жизнь Ханны стала очень одинокой. Дочь большую часть времени проводила с Лизой. Йон жил с ней, но разговаривали они редко и односложно. Правда, у Ханны была отдушина – Гульда Андерссон. Ханна часто говорила: «Если бы не ты, я бы жила как в одиночке».

С Лизой близкие отношения как-то не сложились, они так и остались друг другу чужими. Но Ханна нашла способ отплатить Лизе за оказанную ей помощь. Лиза не была настоящей невесткой, потому что Рагнар по-прежнему отказывался на ней жениться.

Но вот Лиза забеременела. В слезах она пришла к свекрови и пожаловалась на Рагнара. После этого Ханна решила серьезно поговорить с сыном. Они разговаривали долго, никто так и не узнал, что говорила Рагнару мать – наверное, рассказывала о незавидной судьбе незаконнорожденных детей, которую он испытал на собственном опыте.

Как бы то ни было, после этого разговора Рагнар сказал Лизе, что готов жениться.

– Но ты должна понять, – добавил он, – что изменить меня невозможно, уж очень я падок на баб.

Лиза была благодарна.

Ханна сильно переживала по поводу разбитых вермланских стульев, но с помощью Гульды купила и затащила в дом новый диван. Собственно, места в комнате для него не было, но обе женщины посчитали диван очень стильным.

Сыновья, пока жили с ней, приходя домой, сваливали на диван грязную рабочую одежду. Ханна стонала и ругалась, недоумевая, почему Юханна не убирает за братьями. Дочь все больше и больше замыкалась в себе, но мать этого не замечала. Она вообще закрывала глаза на то, что в ее доме было неуютно из-за постоянных ссор и пьянок по выходным и праздникам. К тому же у Ханны стала сильно болеть спина.

Боль начиналась в лопатках и распространялась вниз по позвоночнику. Сначала Ханна думала, что это пройдет само собой, но потом узнала, что спина болит почти у всех женщин, работающих в пекарне. И у всех с годами эта боль становится все сильнее и сильнее.

Придется терпеть, решила она. И никогда не жаловалась на боль мастеру, боясь, что ее уволят.

Лиза родила, и это событие чудесным образом подействовало на Рагнара. Он был так рад мальчику, что проводил с ним все свободное время, и, естественно, его оставалось все меньше и меньше на мать, братьев и сестру.

Годы летели. Началась мировая война, а с ней и перебои с едой. В Хаге произошли голодные бунты, подавленные полицией и войсками. Люди не скрывали своей ненависти к королеве-немке, которую обвиняли в том, что она ворует продовольствие в Швеции и тайком отдает его своему сумасшедшему кайзеру. Ханна стойко переносила боль в спине и благодарила судьбу за то, что работает в пекарне, где часть зарплаты выплачивали хлебом. Она и ее дети не голодали. Потом пришла испанка, и Ханна снова возблагодарила судьбу за то, что страшная болезнь обошла стороной ее семью.

Юханна тем временем окончила школу и могла теперь помогать матери по хозяйству. В доме стало тише, так как сыновья наконец разъехались. Квартира приобрела более опрятный вид. Но ужиться вместе мать и дочь так и не смогли. Юханна выросла дерзкой и упрямой, в ней не было доброты и покладистости сыновей. Она упрекала мать за глупость и необразованность, постоянно поправляла ее речь, ругала за суеверия и убеждала начать думать. Поначалу Ханна пыталась защищаться словами. Но из этого ничего не вышло, потому что у Юханны было больше слов и голова у нее была светлее.