Текст книги "Белое, красное, чёрное (СИ)"

Автор книги: Мари Тегюль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

Барон взял в руки прейскурант. В нем значилось:

«Пароходство из Санкт-Петербурга: пароходы (по-старому, пироскафы) «Нева» и «Траве». Цена следования из Санкт-Петербурга в Любек и обратно, включая плату за кушанья: 1 класс – 35 рублей, 2 класс – 25 рублей, дети моложе 10 лет платят половину. Плата за экипаж о 4 лошадях – 35 рублей, о 3-х лошадях – 20 рублей. Лошадь (без корма) – 35 рублей, собака (без корма) – 5 рублей. Паспорта предоставляются за день до отъезда в контору общества».

– Замечательно, – удовлетворенно кивнул головой барон, – я немного подумаю и скажу вам где-то к вечеру свое решение. И кто еще уже записался на ближайший рейс пироскафа, то бишь, парохода?

– Да вот госпожа Свечина, – услужливо сказала фрау Марта.

Геккерн сделал вид, что это имя ему ничего не говорит и велел отнести свои вещи в номер. В этой небольшой гостинице все хорошие номера располагались на втором этаже и его номер оказался рядом с номером Дантеса.

Геккерн только собрался подняться в свой номер, как спустившаяся вниз Лотта подала ему ответную записку Дантеса на изящном листочке бумаги, в которой было сказано, что тот ждет к себе барона в любой удобный для него момент времени и приносит извинения, что не может, по нездоровью, сделать такой визит первым.

Прошло около часа, пока Геккерн приводил себя в порядок после дороги. Потом он постучался к Дантесу и после обмена приветствиями, оба сели поговорить об общих знакомых. Дантес предложил Геккерну полюбоваться центром старого ганзейского Любека, Альтштадтом, прекрасный вид на которой открывался из его окна. Стоя у окна, Дантес тихо спросил у Геккерна:

– Барон, вы получили инструкции?

– Да, месяц тому назад я был в Мадриде и имел аудиенцию.

– Вы понимаете, на что идете?

– Да.

– Тогда, с этой минуты, мы начинаем действовать по инструкции.

– Omnia ad maiorem Dei gloriam! – Все ради вящей славы Божией!

– Amen! – Аминь!

Глава 17

Поздний серый рассвет несмело проник в спальню, где на широкой постели, среди простынь голландского полотна и брюссельских кружев лежали двое, мужчина и женщина. Мужчина спал, лежа на спине, а женщина, утомленная страстной ночью, с синими кругами под глазами, опершись подбородком на кулачок, любовалась спящим. Слабый луч света пробился через щель в портьере и упал на вьющиеся волосы мужчины. И в этом чахлом свете они заблистали золотом. Женщина, тихо вздохнув, скользнула взглядом по точеному профилю, мускулистому могучему торсу. «Господи, молодой бог, молодой греческий бог! Или нет, белокурый скандинавский рыцарь!» В этот момент мужчина всхрапнул, как старая полковая лошадь. Женщина вздрогнула, вернувшись с небес на землю, вздохнула, осторожно провела пальцем по выпуклой мышце его груди. Мужчина не просыпался. Она еще раз вздохнула, встала с постели, стараясь не потревожить сон своего возлюбленного, накинула кружевной пеньюар и вышла из спальни.

Графиня Софья Александровна Бобринская осторожно вошла в гостиную. Но ее осторожность была ненужной, и это она прекрасно знала. Граф, Алексей Алексеевич Бобринский, был по своему обыкновению в отъезде, занятый сахарозаводческими делами, дети в поместье, прислугу она всю отпустила.

Она подошла к высокому венецианскому зеркалу в гостиной. Провела рукой по распущенным волосам. Покачала головой. Она прекрасно понимала всю пагубность своей связи с блестящим кавалергардом Жоржем Дантесом-Геккерном, приемным сыном голландского посланника, через которого они и познакомились. Геккерна она знала и раньше через многие его родственные связи с петербургским светом. Знала и о том, что Геккерн, голландец, по каким-то неведомым причинам перешел из протестантизма в католичество. Говорили, что к этому шагу его склонил кардинал де Роган, его личный друг и друг его семьи. И слышала о той смутной и непонятной истории с бриллиантовым колье, в которую оказался замешан Роган. Рассказывали и о тех усилиях, которые предпринимались его друзьями для освобождения Рогана из Бастилии. И то, что несмотря на это, Геккерн очень близок к королевскому дому Нидерландов. Но вот два года тому назад он приехал в Петербург не один, а с Жоржем, белокурым красавцем, вскружившим голову многим дамам петербургского света. Жорж приехал с такими письмами, с такими рекомендациями, что сразу же попал в самые высшие петербургские круги. Его судьбой стала интересоваться сама императрица. Да, императрица…  Софья Александровна была ее самой ближайшей подругой и наперстницей. А как же, супруга самого Бобринского!

Боже, что это за кошмар, когда она идет рядом с мужем, внуком императрицы Екатерины, и вся внутренне содрогается, думая, что вдруг среди этой великосветской толпы кто-нибудь прознал про ее тайну. Она видит Жоржа и каких усилий ей стоит выглядеть равнодушной, она слышит сплетни о нем и его увлечениях, спокойная, холодная, с бушующим внутри огнем. И ее беседы с мужем, таким старым и верным другом! Он рассказывает ей, что говорят его приятели, и среди них его любимец Пушкин, о похождениях кавалергардов. Она говорит: «Фу, какая гадость!», услышав о женщинах Дантеса. Жорж говорит ей, что эти сплетни он поддерживает, заводя легкие флирты, чтобы никому не могло придти в голову, что истина лежит совсем в другом месте. «Как глуп этот свет, – думает она, – как легко опорочить женщину!», имея в виду бедную Наталью Николаевну, распухшую от водянки перед очередными родами. Она знает, что Жорж очень зол на Пушкина. Она слышала, что Пушкин распускает о Жорже ужасные, ужасные слухи, что в этих слухах фигурируют непотребные девки, содомский грех и тому подобное. И еще хвастает, что он первым узнал в борделе пикантные подробности отношений Жоржа и барона и сообщил их обществу. Она не может понять, отчего Пушкин так ненавидит Жоржа. Ее муж обожает Пушкина, но тоже не может понять причины этой ненависти. Упоминание о страсти Дантеса к Наталье Николаевне приводит его в состояние гомерического смеха: «Ну, душенька, – говорит он, – вы все ослепли, что ли? Тут другие бабы мутят воду и эту дурочку используют. Мало того, что она вечно беременна, она еще и близорука. Да к тому же и не разбирается во всех этих хитросплетениях вокруг себя. Это Пушкин все на лету схватывает, но и у него недостаток – африканская страсть. Его прадед, Ганнибал, из ревности свою супругу изничтожил, и этого хотят до того же довести. А Натали ничего ж не соображает!»

Софи очень, очень осторожна. И Жорж тоже. Но как он хочет ребенка от нее! Он как-то сказал ей, прося блюсти тайну, что он королевских кровей, что он незаконнорожденный ребенок сестры Геккерна и нидерландского короля. От того-то, прибавил он, Геккерн столь ласков со мной. Мы с ним одной крови.

Софи боится, но все эти тайны приятно щекочут ее самолюбие. У нее хватает ума держать их при себе. Она вспоминает Идалию Полетику и качает головой. Вот женщина, которая делает свои альковные дела достоянием всего света! Только носится по городу и рассказывает о себе и правду, и небылицы. И все так сплетается в ее рассказах, что и понять ничего нельзя! И Пушкин ее любовник, и Дантес, и вообще все, кому не лень! И Дантес с Пушкиным из-за нее схлестнулись! А Жорж только смеется. Чем больше болтают, тем лучше. Бедный барон, ведь он очень древнего рода, близок к королю, и, если Жорж говорит правду, то дядя ему, и выслушивать от всяких «доброхотов» гадости! Нет, положительно, Пушкин несносен. Сам-то каков, из борделей не вылезает, распутничает в своем Михайловском, весь Петербург об этом знает, сам рассказывает.

Дантес открывает глаза. Он безмерно устал. Устал от всего, что смерчем вьется вокруг него. Он сделал очень многое. Императрица к нему благосклонна. Общество тоже. А император явно насторожен. И ждет лишь случая, чтобы избавиться от него. И Пушкин неспроста шебуршится. Дантес знает, что Пушкин был вызван из ссылки в какую-то жуткую русскую деревню, где он предавался разврату с деревенскими девками, и имел аудиенцию у императора. Ходят слухи, что император его обласкал и стал его личным цензором. Есть один ход, чтобы императору связать руки, хотя бы временно, и обуздать этого безумца Пушкина. Это Катрин, которая влюблена в него до неприличия. Но тут Софи. И, кажется, она уже ждет ребенка. Надо поторопиться. Бумаги, бумаги императрицы должны быть вывезены из России и быть в надежных руках! Корона России, корона Германии! Какие перспективы! Объединение России со всей Европой! Единое мощное государство, самое мощное в мире! Как он рассчитывал, что хотя бы часть этих бумаг находится у Бобринских! Но нет, ничего! И, ужас, буквально на днях ему стало известно, что этих бумаг вот уже что-то около семи лет нет ни в Москве, ни в Петербурге. Это трагедия! Необходимо точно знать, где они! В это замешан Пушкин, император привлек его к своим секретам! Нессельроде намекнул, что Пушкину многое известно. Его люди отследили все поездки Пушкина и, кажется, напали на след. Но до поры до времени все это надо хранить в тайне. Пока не пришло время, не пришло… Возможно, что не он, а тот, кто будет продолжателем Дела займется этим вплотную. Надо следить, надо следить…  Но императору это не пройдет даром! Не тем людям он хочет наступить на мозоли! Сенатская площадь покажется ему детским развлечением! Нет, надо объяснить Софи, как обстоят дела. Она на многое смотрит сквозь пальцы, но этого она не вынесет! Женитьба на свояченнице Пушкина! Это невыносимо! Но другого выхода нет – он не может сейчас уехать из России. Пушкин так заведен, что только чудо удерживает от дуэли. И все эти пасквили, все эти глупости – ведь это направлено не против Пушкина, а против него! Одним ударом хотят расправиться и с ним, и с Пушкиным!

– О, Жорж, ты не спишь, – Софи зашла в спальню.

– Иди ко мне, мой ангел, любовь моя, – промурлыкал Дантес, и Софи прильнула к его широкой груди.

Глава 18

Ник и Петрус распрощались с Сафаром на Майдане и потихоньку стали подниматься домой. По дороге их нагнал Аполлинарий, уже переодевшийся в обычное платье вместо костюма тифлисского кинто, и сказал, что в Сеидабаде этой ночью было все тихо и спокойно. Ник попросил Аполлинария остаться этой ночью у него. Ему хотелось поделиться с Аполлинарием теми мыслями, которые пришли ему в голову во время мистерии дервишей.

Петрус, очень довольный проведенным временем, отправился на кухню, чтобы снести вниз, в библиотеку Ника, что-нибудь перекусить, а Ник и Аполлинарий, уютно устроившись в библиотеке, стали обсуждать ход этого странного расследования.

– Такой диапазон, – говорил Ник, – от Пушкина, от блестящего петербургского двора и вдруг – крутящиеся дервиши, средневековый Восток. Почему эти персы отказались вовлеченными в такую странную интригу? И один из них погибает, но не выдает тайны. А тайна, Аполлинарий, явно не в том месте. И бумаги маркиза – что-то он готов отдать и это что-то будет вести в сторону расследование.

– Но, Ник, – возразил Аполлинарий. – Ведь маркиз не успел отдать эти бумаги. Стало быть, все намеки на пещеру, скалу и так далее в стихотворении – все это пока неизвестно тому, кто охотится за этим. Но, но… . Возможно, что маркиз своим собеседникам что-то успел сказать, а бумаги приберегал напоследок. Ведь прошло немало времени после начала встречи в доме на Эриванской до того момента, когда полицейские свистом и шумом спугнули собравшихся. Ведь о чем-то они говорили. И маркиз неспроста оставил кольцо, видимо, в последний момент. Но удивительно, что никаких признаков присутствия в городе людей, похожих по вашему описанию и описанию служанки из духана, нет.

– Да, но ведь кто-то выследил княжну, когда она поднималась в Институт благородных девиц. И кто-то был с персом Юзуфом во дворце наместника. Раз они оба вышли оттуда, а потом Юзуф был найден убитым, может означать то, что либо Юзуф кому-то открыл тайну и что-то было забрано из дворца, либо он водил кого-то за нос, и во во дворце все цело.

– Я полагаю, что Юзуф не открыл тайну, значит, это должны сделать мы. – сказал Аполлинарий. – А тайна, как вы предполагаете, если исходить из того, что несколько поколений персов были мастерами-резчиками по штукатурке, должна быть скрыта в одной из арабесок на потолке персидского зала дворца наместника.

– Ну, что, рискнем, Аполлинарий? Нам понадобится помощь князя Вачнадзе. Без него устраивать во дворце наместника какой-то розыск мы не сможем.

– А как вы предполагаете добраться до потолка? – озабоченно спросил Аполлинарий. – Там же высоченные потолки. Строить какие-то специальные лестницы мы не сможем, у нас нет времени.

– Есть одна идея, – усмехнулся Ник. – Я слышал, что князь Вачнадзе отменный стрелок. Арабеска устроена так, что у нее есть выпуклая часть. Видимо, если что-то и скрыто, то именно там. Если точно выстрелить в середину арабески, то это что-то должно выпасть. Только стрелок должен быть умелым.

– Ну, князь Вачнадзе стрелок экстра-класса. И гордится этим. Но вы понимаете, какой будет афронт, если там ничего не окажется. Мне, по крайней мере, – засмеялся Аполлинарий, – не хочется оказаться в такой ситуации.

– Аполлинарий, мы честно предупредим князя о возможном неудачном исходе предприятия. – Ник пожал плечами. – Ну, пусть он сам решает. Но это путь, который может привести к окончанию расследования. Он же сам просил нас о помощи. В нашем деле всегда есть определенный риск.

– Итак, решено, завтра во дворце наместника. Я сообщу вам, что скажет князь и, если он согласится, то к которому часу надо будет быть во дворце.

– Пусть как можно больше людей узнает об этом. – Ник задумчиво постукивал пальцем по столу. – Это заставит беспокоиться тех, кто ищет неизвестно что. Они смогут выйти на нас и схватка тогда будет напрямую. Иначе ничего не выйдет. Мы так и будем ходить по кругу.

Аполлинарий кивнул и встал. Теперь ему хотелось как можно скорее приступить к делу, но нужно было, конечно, дождаться утра. Он ушел, а Ник поднялся на второй этаж, где, не дождавшись его возвращения, уже крепко спала Лили.

Проспав всего часа два, Ник снова спустился в библиотеку. Его все больше и больше беспокоили те сведения о иезуитах, которые он уже узнал. Слова персидской гадалки о белом дервише не выходили у него из головы. И скудные сведения о роли Дантеса во всей этой истории. Ему хотелось узнать об этом человеке как можно больше. В общеизвестный миф о любви Дантеса к Наталье Николаевне он уже не верил. Особенно его поразили слова Елизаветы Алексеевны о том, что Дантес, будучи мэром Сульца, поставил перед церковью памятник Святому Маврикию. И одного из своих сыновей, среди других имен, назвал также и Маврикием, Морисом. После «дела о копье царя Соломона» или «копье Лонгина» Ник уже по другому смотрел на многое. Он, конечно, давно понял, что преподносимые народу объяснения происходящих событий ничего общего не имеют с тем, что происходит на самом деле. Все решает политическая конъюнктура. Также было и с Пушкиным. Его поэтический гений был национальным достоянием. На все остальное в жизни поэта полагалось закрывать глаза. То, что у Пушкина с императором были особые отношения, известно. Но какие – этого знать никто не мог. Например, известно, что Пушкин ездил в Грузию без уведомления об этом Бенкендорфа. А вот граф Паскевич, главнокомандующий на Кавказе, знал о готовящемся приезде Пушкина. Стало быть, Паскевич знал, а всевидящее око империи Бенкендорф не знал! И министр иностранных дел Карл Нессельроде тоже не знал! Как же тогда Пушкин ездил на Кавказ? Явно, император об этом знал. И императору где-то доставляло удовольствие немного поводить за нос своих напыщенных министров. Но явно, это делалось не только для этого. Император доверил Пушкину что-то, о чем могли догадываться и Нессельроде, и Бенкендорф. После этой поездки, видимо, активизировались какие-то силы. Но не сразу, не сразу. Ведь с 1829 года, когда Пушкин приезжал на Кавказ, до момента его гибели в 1837 году прошло почти 8 лет!

Ник встал и начал ходить по комнате. Дантес не давал ему покоя. Он снова подошел к книжным полкам и начал напряженно вглядываться в корешки книг, как будто ожидая, что они вдруг подадут ему нужный сигнал. И тут взгяд его упал на кожаную папку, скромно лежавшую поверх книг. «Что же там может быть, – недоумевал Ник, уже потянувшись за папкой. – Что-то я плохо помню эту папку!»

Ник вытянул ее и раскрыл. И чуть не выронил из рук. Несколько разрозненных листов, несомненно, приобретенных когда-то у букиниста. Но начинались они фразой, которая буквально потрясла Ника:

«Жорж-Шарль Дантес был профессом Ордена Иисуса. Организация ордена была придумана еще Игнатием Лойолой и осталась неизменной по сей день. Орден похож на нечто среднее между армией и тайным обществом. Во главе стоит генерал, который подчиняется только папе Римскому. Он избирается Верховным советом ордена пожизненно. От генерала зависит прием и удаление членов, он созывает Верховный совет, председательствует на нем и обладает двумя голосами. Верховный совет вправе переизбрать генерала, но подобного не случалось ни разу. Высшая степень в ордене – профессы. Они различаются по степеням. Исповедники трех обетов не знают всех целей ордена и лишь подчиняются приказам, как и низшие солдаты. Исповедникам четырех обетов (четвертый – обет безоговорочного подчинения папе Римскому), в отличие от остальных, открыты все цели и задачи ордена. Весь секрет в том, что люди, поставившие перед собой цель покорить мир для Христа, решили, что в средствах для достижения этой цели можно уже не разбираться. Еще при Игнатии Лойоле один из пунктов устава ордена гласил: «Вы должны называть белое черным, если так решит Церковь». А чуть позже богословы ордена разработали целые теории о том, что цель оправдывает средства, и ради благих намерений можно и солгать, и убить, и даже совершить клятвопреступление».

Следующий лист был вырван, видимо, из какой-то тетради. Беглым почерком там было написано:

«… семейной традицией. Мать Жоржа-Шарля Дантеса – графиня Мария-Анна Гацфельдт. Ее тетка была замужем за графом Францем-Карлом-Александром Нессельроде-Эрегосфен. Все эти дефисы в именах и фамилиях – знаки обширных родственных связей Дантеса. Он родственник графа Нессельроде, а по линии отца, Жозефа-Конрада Дантеса, внучатый племянник барона Рейтнера, командора Тевтонского ордена, и уже по своему родству определен судьбой быть в самых влиятельных политических кругах, как, например, его близкий коллега по политике граф Рошешуар, державший тайные конспиративные связи с канцлером Нессельроде и Бенкендорфом.».

Следующий лист:

«Людовик-Виктор-Леон граф де Рошешуар родился 14 сентября 1788 г. в семье полковника королевской французской армии. Семейство Рошешуаров принадлежало к числу знатнейших французских аристократических фамилий. Мать входила в число приближенных королевы Марии-Антуанетты, в 1795 г. она приняла активное участие в неудачном заговоре с целью освобождения королевы, а после того, как заговор был раскрыт, вынуждена была бежать и в итоге вместе с братом Людовиком (Леонтием Петровичем) (1782–1814) переселилась в Россию. Людовик Рошешуар служил в Свите его императорского величества по квартирмейстерской части (на 1803 г. был поручиком). Сам он в возрасте двенадцати лет поступил на военную службу, участвовал в коалиционых войнах на стороне роялистов и в конце концов оказался в России. В 1806 г. был зачислен подпоручиком в русскую армию и стал адъютантом своего родственника, новороссийского генерал-губернатора герцога Ришелье, при котором состоял до его смерти в 1822 г. (за исключением небольшого промежутка времени с конца 1812 по середину 1814 г., когда в качестве флигель-адъютанта состоял при Александре I, будучи свидетелем важнейших военных и политических событий – от переправы армии Наполеона через Березину до вступления русских войск в Париж)».

«Какая странная подборка, – думал Ник, лихорадочно вчитываясь в страницы, – видимо, я купил ее вместе с какими-то другими бумагами, особо не рассматривая».

Дальше шли сведения о герцоге Ришелье.

«Пятнадцати лет от роду Ришелье женили на 13-летней дочери герцога де Рошешуар. Жена была безобразна, как смертный грех: уродливое лицо, горб на спине, другой горб на груди. Тридцатью годами позднее герцог Ришелье представил свою жену императору Александру I. Царь был в ужасе: «Что за урод! Господи, что за урод!» – сочувственно говорил он приближённым: Александр Павлович искренно любил герцога. Понять причины этого брака невозможно. Рошешуар-Мортемары, потомки лиможских виконтов, одна из самых родовитых семей Франции, но какой ещё знатности нужно было наследнику десяти титулов! Не нуждался Ришелье и в деньгах своей жены: маршал завещал ему состояние, приносившее 500 тысяч ливров ежегодного дохода».

И еще страничка:

«Кроме того, император Александр возложил на него миссию характера интимного: надо было выяснить вопрос о возможности брака между сестрой императора и герцогом Беррийским, племянником Людовика XVIII. И одновременно о Ришелье вспомнили сами Бурбоны. Но вспомнили не совсем так, как он мог себе представить. Два человека большого житейского опыта, оба настроенные вполне цинически, король и Талейран решили образовать «коалиционный кабинет» – от Ришелье до Фуше».

И поперек этого было написано по-французски – кровавый палач!!!

Конечно, эта надпись относилась к Фуше!

«Странный набор документов, – думал, шагая по комнате, Ник – кому понадобилось все это собирать? И надо же – от Дантеса к герцогу Ришелье! Положительно, странные связи1 Но что можно почерпнуть отсюда? Только то, что Дантес был, благодаря своим родственным связям, замешан в политику самого высокого класса! И Пушкин встал на его пути? И не только на его – тут в один клубок спутаны тайны всей Европы!»

Дальше шла запись о герцоге Беррийском на прекрасной желтовато-бледной толстой слоновой бумаге. Запись была сделана твердым каллиграфическим почерком. Два отдельных листа с золотым обрезом. На каждом листе буквально по несколько строчек.

«Шарль-Фердинанд, герцог Беррийский родился 24 января 1778 года в Версале. Второй сын графа Карла д'Артуа, будущего короля Карла Х и Марии-Терезы Савойской. Воспитывался вместе со старшим братом герцогом Ангулемским. С 1789 года в эмиграции. Вернулся во Францию во время реставрации.

В 1815 году после получения известий о бегстве Наполеона с Эльбы и высадке его во Франции, герцог Беррийский был назначен главнокомандующим французской армией и парижским гарнизоном. По мере продвижения Наполеона к Парижу, войска переходили на сторону императора, и герцог был вынужден покинуть Францию. Во время 100 дней находился в Генте, Фландрия. 16 апреля 1816 года сочетался браком с Марией-Каролиной Неаполитанской, дочерью короля обеих Сицилий Франциская Первого.

13 февраля 1820 года при выходе из оперного театра, провожая супругу из оперы к экипажу, был смертельно ранен ножом рабочим-кожевником Лувелем и умер на следующий день. Похоронен в Базилике Сен-Дени.

После убийства герцога Беррийского оставалась только дочь, Луиза, и старшая линия династии Бурбонов была обречена на вымирание. Те, кто двигал рукой фанатика-убийцы не знали, что герцогиня Беррийская ждет ребенка. Однако, герцогиня Беррийская при большом количестве свидетелей, родила 29 сентября 1820 года сына, Генриха, герцога Бордосского, известного как граф де Шамбор, который и является законным претендентом на французский престол».

«Ну вот, – думал Ник, – кажется, сходятся ниточки. Дантес, верный и преданный паж герцогини Беррийской. У нее законный сын, претендент на французский престол. Его потомки тоже должны претендовать на корону. Известно, что эмигранты группировались в Англии вокруг графа д'Артуа, герцога Беррийского и принца Конде. Граф Карл Филипп д'Артуа был братом Людовика XVI и Людовика XVIII. После революции он вместе с другими французскими эмигрантами и уцелевшими вождями вандейского восстания и шуанской войны нашел приют в Англии, где занялся активной антинаполеоновской деятельностью. Впоследствии он станет французским королем Карлом X. Герцог Шарль Фердинанд Беррийский был его вторым сыном. Принц Луи Жозеф Конде также принадлежал к свергнутому дому Бурбонов, впоследствии он возглавит армию эмигрантов, вторгнувшуюся вместе с союзниками во Францию. В свое время император Павел приютил в России и принца Конде, и графа д'Артуа. Ну, да, да. Но все же, как попала ко мне эта папка?»

И тут вдруг, как бывает ночью во время грозы, когда молния вдруг все освещает на миг, перед глазами Ника четко встала картинка. Вот он идет по Эриванской площади, по Дворцовой, спускается к Александровскому саду мимо Квашветской церкви. Там, вдоль ограды располагаются торговцы старьем и бродячие букинисты, у которых среди всякой дребедени можно было наткнуться на интересные вещи. Ник любил прогуливаться там, разглядывая как продаваемое, разложенное на старых газетах или кусках ткани прямо на тротуаре, так и продавцов, среди которых попадались очень яркие личности. Сейчас Ник вспомнил странного продавца, которого он никогда не видел раньше. Это был человек довольно хорошего сложения, которое угадывалось под огромной, песочного цвета, с длинной коричневой бахромой накидкой на его плечах. Лицо его было загорелым до черноты и понять, смугл ли он от природы или нет, было невозможно. Длинные космы волос ниспадали на его плечи из-под колпака, выгоревшего до совершенно неопределенного цвета. На шее у него болтались несколько рядов странных бус – это были кораллы разной величины, некоторые довольно крупные. Они были изъедены морем и покрыты черными трещинками. Самыми удивительными были многочисленные деревянные четки, висевшие у него на матерчатом поясе, схваченном пряжкой с крупным янтарем. Этот «бедуин» как мысленно назвал его Ник, продавал четки и какие-то рисунки, прикрытые куском старого сафьяна, лежавшие у его ног. Ник остановился полюбопытствовать и тут «бедуин» поманил его черным пальцем с давно не стриженным ногтем и развернул сафьян. Там лежали две чудные персидские миниатюры и рядом свернутые трубкой какие-то бумаги. Ник решил, что это перс и спросил его на фарси, сколько он хочет за это. «Бедуин» замычал в ответ и Ник понял, что он либо немой, либо лишен языка. Сейчас Ник уже не мог вспомнить, но он запросил за все сущие пустяки, изобразив цену пальцами. Тут же у какого-то букиниста Ник купил кожаную папку, чтобы положить туда миниатюры и бумаги, даже не заглядывая в них, настолько он был увлечен чудесными миниатюрами. Букинист спросил, за сколько Нику отдал продавец миниатюры и когда Ник назвал цену, аж подскочил на месте. «Ах, сукин сын, наверное, знал, что фальшивку вам подсовывает! Другим называл такую цену, что не подступишься! То-то он сразу смылся!» Ник обернулся – «бедуина» и след простыл. Миниатюры были очень хороши, Лили сразу же влюбилась в них, без сомнения, это были подлинные миниатюры, одна из них изображала красавицу с павлином, а другая, очень сложная, кого-то из великих моголов на слоне. Занятый миниатюрами Ник сунул кожаную папку в полку и начисто забыл о ней. Сейчас он с недоумением вглядывался в бумаги, лежавшие в этой папке. И тут вдруг у него возникла странная мысль – откуда же бумаги, «бедуин» понял его фарси, значит он перс? Или нет? И как мгновенно и странно он исчез! И не из разграбленного ли русского посольства в Тегеране эти бумаги? Неужто они принадлежали самому Грибоедову? Тут Ник глубоко задумался и решил, что с этой покупкой все не так просто. Как такие странные по своему содержанию бумаги, касающиеся европейских и российских отношений, могли оказаться у какого-то бродяги? С другой стороны, и более странные вещи происходили. В конце концов, русское посольство в Тегеране было разграблено толпой, из него были унесены очень ценные вещи, возможно, и эти бумаги унесли случайно. Продать сразу их было непросто, но прошло время и это стало не таким опасным. Да, но прошло больше 70 лет со дня убийства Грибоедова! Ник покачал головой – загадка не разрешалась. Но эти документы были весьма интересными. Ник еще раз просмотрел их. «Занятно, – подумал он, – и это все одно к одному всплывает в Тифлисе. Какая-то непонятная история!»

За всеми этими размышлениями он и не заметил, как прошло время. И уже Аполлинарий стучал в дверь библиотеки.

– Все устроено, – сказал, входя в библиотеку Аполлинарий. – С князем я объяснился, тот готов рискнуть. Через час во дворце наместника. Если мы сейчас выйдем из дома, то будем там во время.

Не спеша они вышли из дома и пошли к Эриванской площади. Разговор был ни о чем. Но все это была бравада – они оба очень нервничали, ведь могло оказаться, что все умозаключения были ложны. Они прошли по Дворцовой мимо как всегда благоуханного сада и подошли ко дворцу. У подъезда их уже ждали и повели по широкой лестнице и коридорам в пышный персидский зал.

Этот зал был похож на роскошную персидскую шкатулку, изукрашенную снаружи драгоценными камнями, сверкающими и переливающимися всеми цветами радуги. Кроме роскошных узоров и арабесок, весь зал был отделан многочисленными зеркалами, которые узкими полосками или звездами и кругами, были усыпанны по всем стенам и потолку. Сверкающие люстры, блестевшие натертые полы – все производило впечатление праздника.

На середине зала стоял задрав голову князь Вачнадзе, дополнявший эту роскошную картину своей статной фигурой, затянутой в безупречный белый китель с золотистыми погонами. У дверей навытяжку стоял полицейский, державший ящичек с любимыми пистолетами и револьверами князя, а рядом с князем – комендант дворца.

Поздоровавшись, Ник и Аполлинарий стали рядом с князем. Тот был полностью занят предстоящим представлением.

– Итак, – сказал князь, не отрывая взгляда от потолка. – Которая из арабесок является целью?

Ник, обдумавший это до мелочей, уверенно сказал:

– Одиннадцатая арабеска, если счет начинать от дверей, по ходу часов.

Князь медленно снял перчатку с правой руки и жестом подозвал своего подручного.

– Лефоше! – отрывисто бросил князь.

Тот быстро выбрал нужный револьвер и подал его князю. Князь заложил левую руку за спину, а правую с револьвером стал медленно поднимать вверх. Время как будто остановилось. Все как завороженные следили за рукой князя. Наконец, она перестала двигаться, князь прищурился и нажал на курок. Выстрел в тишине прозвучал особенно резко. С потолка мелко посыпалась штукатурка. Все стояли с задранными головами. Ник облизнул пересохшие от напряжения губы. Вдруг из простреленной арабески медленно отвалился более крупный кусок и вслед за ним на навощенный паркет посыпался дождь алмазов и бриллиантов, которые подскакивали от удара об пол и разлетались по сторонам, как яркие брызги.