Текст книги "Белое, красное, чёрное (СИ)"

Автор книги: Мари Тегюль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

– Куда пропал, – ворчала женщина, – думаешь, кроме тебя тут никто груши не продает? Я твой постоянный муштар, а ты когда хочешь, тогда приходишь!

Не обращая внимания на эту сценку, шейх провел Ника, Петруса и Сафара через двор к соседнему флигелю, похожему на старый каретный сарай, в котором держат экипажи и фаэтоны. Хозяин дома и был старым фаэтонщиком, как потом узнал Ник. В сарае стояли два старых фаэтона, в углу были брошены седла и упряжь, пахло плесенью и старой кожей. Шейх, ловко лавируя между всем этим старым барахлом, подвел Ника и Петруса к узкой, едва заметной в полутьме двери в стене сарая. Постучал, видимо, условленным образом. Дверь открыли и они быстро вошли в нее. За небольшим коридорчиком, освещенным висевшими на стене керосиновыми лампами, оказался зал, достаточно светлый – по углам висели большие керосиновые лампы в стеклянных цветных абажурах, вдоль стен стояли длинные скамьи, в середине зала пол был какой-то особенный, видимо, из толстых дубовых досок, тщательно отделанный и отполированный. На стенах висели длинные полосы с арабскими каллиграфиями. Все это выглядело очень странно после захламленного каретного сарая. «Конспирация, конспирация»– подумал Ник, проходя вглубь зала.

Шейх попросил гостей пройти за небольшую ширму, устроенную в виде деревянной решетки. Там стояли удобные кресла с мягкими подушками на сиденьях.

– Вы сможете отсюда увидеть все действие, – тихо сказал он, – но сами останетесь невидимыми.

Сафар остался в зале и сел на пол у одной стен, где были разложены войлочные плоские подушки.

Шейх стал на середину зала, воздел руки кверху и застыл в такой позе. Тем временем в зал стали осторожно входить люди. Это были, скорее всего, слуги. Они подняли огонь в лампах и зажгли еще несколько, стоявших по углам на высоких ножках, бронзовых светильника. Зал оказался освещенным таким образом, что хорошо была видна только его центральная часть, потолок и стены оставались в полумраке. Вдоль стен усаживались какие-то люди, видимо, сеидабадские суфии. Появились музыканты в темных одеждах, серьезные и сосредоточенные. Один из них держал в руках деревянный гобой – зурну, а другой барабан – доли. Подойдя к шейху, они низко поклонились ему, как бы прося благословления. Ник постепенно начал понимать, что это какое-то мистическое действие, мистерия. Вспомнив, что ему говорил Аполлинарий, он пришел к выводу, что скорее всего он зачем-то приглашен на мистерию дервишей.

Один из музыкантов начал тихо отбивать ритм на доли. Это были звуки, похожие на набегающую на берег морскую волну. Доли вторила зурна, тоже очень тихо создававшая странное тревожное ожидание. Как будто ниоткуда вдруг в светлом круге на середине зала стали возникать фигуры – это были мужчины, одетые в белые длиннополые кафтаны и в высоких красных войлочных колпаках на голове. Ноги их были босы. Они один за другим подходили к шейху, наклонялись к нему и, выслушав напутствие, возвращались на середину зала. Ник насчитал уже одиннадцать таких участников, когда вдруг раздался пронзительный, как крик раненной птицы, аккорд зурны. Все на мгновение застыли и затем медленно – медленно, в такт нарастающему темпу доли и рвущимся звукам зурны начали кружение. Руки их, вначале кружения лежавшие на груди как крылья птицы, начали расправляться. Голова каждого из танцоров была склонена направо, будто он пытается услышать нечто неслышимое, руки медленно двигались – одна поднималась вверх, к небесам, другая опускалась к земле. «Вот они, таинственные суфийские танцы, – думал Ник, глядя, как завороженный, на движения танцующих. – Они ловят космическую энергию и передают ее на землю». Ник вспомнил и о колпаках-клобуках – «шлем спасения и покрывало послушания». Удивительное зрелище продолжалось. Красные клобуки, белые всплески кафтанов, красное и белое, белое и красное мелькало перед глазами. Все это зрелище вместе с необычайной музыкой могло привести человека в исступление. В голове у Ника проносились видения – кружащиеся дервиши вдруг стали ассоциироваться с янтарными бусинами четок, с лепными арабесками на стенах и потолках, все это сливалось в один бесконечный поток. «Арабески, арабески», – крутилось в голове у Ника. Стоп. Резко оборвалась музыка. Один из кружащихся опустился на пол, остальные остановились с отрешенным видом – они еще не вернулись назад из своего мистического кружения. А Ник лихорадочно продолжал думал: «Лепные арабески, убитый мастер, кто-то ночью был во дворце наместника. Одиннадцать танцующих дервишей, одиннадцатая бусина в четках, одиннадцатая арабеска? Где, где, где? Да где, конечно же, в персидском зале дворца наместника! Точно, что-то там скрыто в лепной арабеске! А где же там арабески, кажется, на потолке! Но что же там может быть? Это должно быть что-то не очень большое, но что небольшое может служить предметом такой жестокой охоты? Только нечто весьма драгоценное – значит, бриллианты! Так, так, что там было о Бобринском? Документы – никто не знает и не подозревает, где они спрятаны. Но известно, что Екатерина собирала редкие бриллианты для своего сына. Где они спрятаны – никто не знает. Связь – Екатерина и ее крестник Александр Чавчавадзе. А другие бумаги, которые кому-то хотел передать маркиз Паулуччи – это что, отвлекающий маневр? Очень может быть!»

Постепенно зал стал пустеть. Ник и Петрус терпеливо сидели за своей ширмой в ожидании шейха. Он не замедлил появиться.

– На вас снизошло откровение? – тихо спросил он Ника, опустив глаза и перебирая четки. Ник удивлено посмотрел на него. Он ожидал, что шейх что-то скажет ему, а оказывается шейх считал, что присутствие на суфийском представлении должно дать прозрение именно ему. Собственно говоря, так оно и произошло, удивился про себя Ник. Видимо, шейх это понял. Он улыбнулся и, ни слова не говоря, сделал знак следовать за ним. Не успели Ник и Петрус прийти в себя после мистерии, как уже оказались выставленными на улицу. Сафар, с отреченным от низкого земного бытия видом, уже ждал их там.

Они прошли изрядную часть персидского квартала, правда, идти пришлось медленно, свет на улицу попадал только из редко освещенных окон, уличного освещения не было. На их счастье, светила полная луна. «Полнолуние, – подумал Ник. – А ведь Лили говорила, что в полнолуние ее интуиция делается острее. Интересно, что она сможет увидеть – так все странно в этом расследовании».

Глава 15

Лили прекрасно помнила, что она хотела в полнолуние еще раз «поиграть» с кольцом. Достав его из комода в спальне, куда она ее прятала подальше от случайных глаз, Лили надела кольцо на палец. Оно было ей несколько великовато и Лили обвязала его сверху батистовым платком. Кольцо плотно прилегало теперь к пальцу. Почему-то вдруг Лили нестерпимо захотелось посидеть у Елизаветы Алексеевны на балконе, в своем любимом кресле-качалке. Она поднялась наверх, на третий этаж, и тихо, стараясь не потревожить Елизавету Алексеевну, которая что-то писала, сидя за изящным письменным столом, вышла на балкон. Балкон был как всегда прекрасен. Огромные причудливые листья монстер, стоявших в кадках между выходящими на балкон дверью и окнами, вдоль покрытой изразцами стены, разрослись этим летом необычайно бурно. Казалось, что, это не балкон, а продолжение густых зарослей Ботанического сада, раскинувшегося в ущелье за скалистой горой, возле которой стоял дом. Глициния, тянущаяся снизу и обвивавшая столбы балкона, изобиловавшая буйной зеленью и цветущими гроздьями цветов, усиливала это впечатление. Город уже затихал после шумной дневной жизни. Казалось, невидимая вуаль, наброшенная на город, густела с каждой минутой, скрывая в своих складках вначале Эриванскую площадь, Майдан, Сионский собор, потом Метехский замок. В последних лучах заходящего за гору Святого Давида солнца далеко, далеко на севере пылали алым светом снежные вершины Кавказских гор. И на смену дневному светилу уже выползала из-за Метехского замка бледно-голубоватая полная луна. Зрелище было завораживающее. Лили села в кресло и стала медленно качаться, любуясь панорамой вечернего города. Постепенно ее мысли уплывали куда-вдаль, далеко-далеко от того места и того времени, где она была сейчас. И ей казалось, что она летит к этим горам, далеко на север, в город со множеством церковных куполов и тихим церковным перезвоном.

Почему-то она вдруг увидела большую комнату, обставленную по-деловому, но с роскошью, высокого человека, стоявшего возле окна и смотревшего на этот город.

8 сентября 1826 года император Николай I, высокий, худощавый, с прямой спиной, стоял в своем кремлевском кабинете Чудова дворца перед огромным письменным столом, на котором бы разложен план Москвы. Триумфальные ворота у Тверской заставы были почти закончены, как раз к коронационным торжествам, но предстояло сделать еще многое, чтобы древняя столица, наконец, оправилась после наполеоновского нашествия. Император любил Москву, она не была связана в его памяти ни с какими темными страницами. И Сенатская площадь была не в Москве.

Высокие напольные часы пробили четыре раза. С последним ударом отворилась дверь кабинета и в ней появился малорослый человек с тучным туловищем на толстых ногах и с короткой шеей, на которой вполне уместно выглядела большая голова с начесанными вперед и немного по моде растрепанными волосами. Всем своим видом он походил на филина с неожиданно выросшими ногами. Это был генерал Дибич, сподвижник самого Аракчеева, доставшийся императору в наследство от брата, императора Александра I.

Он ввел в кабинет Пушкина, изрядно потрепанного после четырехдневной дороги из псковской деревни, откуда тот был срочно вызван для аудиенции с императором.

– Не беспокоить! – отрывисто бросил император генералу и подождал, пока за тем закрылась дверь. Потом он приложил палец к губам и сделал знак Пушкину следовать за ним.

Пушкин встряхнул головой, боясь, что усталость после длинной дороги и нездоровье от простуженности помешают ему внимательно слушать императора. Пока фельдъегерский экипаж мчал его в Москву, какие только мысли не приходили ему в голову! 3 сентября, в полночь, Пушкин вернулся от Осиповых и застал у себя с нетерпением ждущего его курьера от псковского гражданского губернатора барона Адеркаса, надзору которого он был поручен. Губернатор принимал его как в личной резиденции, так и в губернаторской канцелярии, бывал Пушкин и на балах, устраиваемых губернатором для местного света и однажды даже осчастливил псковское общество эпиграммой на Адеркаса:

 
  Господин фон Адеркас,
  Худо кормите вы нас,
  Вы такой же ресторатор,
  Как великий губернатор.
 

Изнывая в Михайловском, Пушкин подал прошение об отмене его ссылки. И вот за ним прислали. Фельдъегеря с императорским предписанием. Так возили – с фельдъегерем и в главный штаб императора – арестованных по политическим преступлениям. Трясясь по уже расплывшимся от осенней грязи дорогам, он перебирал в памяти все свои прегрешения. От всех этих дум ему становилось не по себе. То ему казалось, что он будет тот же отправлен в Сибирь. И уже содрогался от ужаса и вспоминал бедного Кюхельбекера, виденного им по дороге в ссылку на тракте. А то и вовсе мерещилась виселица с покачивающимся на ней человеком в сюртуке и с бакенбардами. И ворона, сидящая на перекладине виселицы.

Он покорно пошел за императором.

– Ты, Пушкин, ведь православный? – вдруг неожиданно приглушенным голосом спросил император, смотря на него в упор своими холодными колючими глазами.

– Да, ваше величество, – растерянно ответил Пушкин.

– И готов послужить отечеству? – продолжал Николай, сверля Пушкина стальным взглядом.

– Да, ваше величество, – недоумевая, отвечал тот.

Император нервно потер руки. Явно, в этой встрече что-то было не так. По крайней мере не так, как ожидал Пушкин.

– Слушай меня, Пушкин, внимательно. Все думают, что тебя привезли ко мне из-за того, что ты был в немилости. Это хорошо. Но у меня к тебе наиважнейшее дело, о котором не должна знать ни одна живая душа.

Император подошел так близко к Пушкину, что тот почувствовал на лице его дыхание. Николай стоял чуть склонившись, из-за своего высокого роста, и издалека можно было подумать, что это беседуют два близких друг к другу человека. Наступило тягостное молчание, как будто Николай в последний раз взвешивал, стоит ли ему говорить Пушкину то, что он собирался сказать. Тридцатилетний русский император с немецкой кровью собирался доверить свою тайну двадцатисемилетнему русскому поэту с африканской кровью.

Император решился. Он нервно прошелся нескольк раз по кабинету, снова подошел к Пушкину и отрывисто сказал:

– Ты знаешь, мой брат не умер, но он не нашел в себе сил для сопротивления этим людям и удалился от дел.

Пушкин остолбенел. Что угодно, но только не такое он ожидал услышать из уст молодого, но уже грозного государя. А император продолжал:

– И ты знаешь, какой груз взвалил он на мои плечи! Садись, Пушкин, я расскажу тебе все.

Пушкин от неожиданности сел на краешек предложенного им императором кресла. Он сидел, а император ходил по кабинету. Это было полнейшим нарушением этикета!

Император, с какой-то непонятной лихорадочной горячностью, говорил и говорил, и это была уже не беседа, а монолог:

– С самого начало своего царствования мой брат был под чьим-либо давлением. Уж и не буду говорить о том, что случилось в Михайловском замке, и, что говорить, на нем тоже лежит вина, предотвратить этого он не мог, но мучился потом отчаянно. Он искал, на кого можно положиться – и нашел на кого, на этого, на Аракчеева! Я помню, как мы с Константином однажды на смотру ехали впереди колонны. Когда приблизились к месту, где государь принимал парад, то заметили, что рядом с императором стоит весьма важно Аракчеев. Константин нагнулся ко мне и тихо сказал:

– Брат, кому салютовать-то?

И мне оставил он в наследство эту сову, Дибича, а ведь он стал мне необходим! И столько таких! И никому не могу до конца довериться! У всех свои планы, свои представления! И такой круговорот всех этих людей! И дамы, бесконечные дамы в царствование Александра! Началось-то все с Вены, с победы над Наполеоном! Конечно, великий государь, красавец, и вокруг него графиня Розина Эстергази, графиня Заурия, графиня Каролина Чечени, графиня Юлия Зичи, княгиня Габриэля Ауэроперг. Все эти дамы так старались, что венское правительство приобретало из первых рук точные сведения о планах русского императора. Берегись дам, Пушкин!

Ну, и что же дальше, дальше он так запутался во всех этих хитросплетениях, что чуть было не попал в лапы иезуитов! Да чего ж мне все это тебе рассказывать, ты и так все это знаешь!

Император остановился и внимательно посмотрел на Пушкина. Тот сделал движение, поднимаясь с кресла, но император подошел и, положа руку ему на плечо, заставил его снова сесть.

– Вот сейчас я буду говорить о самом главном. Бабка моя, Екатерина Великая, много всего натворила в жизни. Ну, Бог ей судья, но для России сделала то, из-за чего никогда ее не забудут. Так вот, ты же приятельствуешь с Бобринскими и всю их историю знаешь. И знаешь, что Бобринский приходится мне кузеном. И Софи ближайшая подруга моей супруги и тоже моя родственница. А не знаешь того, что за Бобринскими объявлена охота. Охота с большим прицелом. И за ними, и за влиянием на них, и за их бумагами и документами. А там – безумное состояние и право на российский престол. И на германский заодно. Тут такое хитросплетение, что и сами Бобринские о том не ведают. Смотри, Пушкин, это великая тайна и я передаю ее тебе. Эти документы пока в России. Но их надо вывести туда, где никто и никогда не догадается, где они будут спрятаны. И это я доверяю тебе. Тебе будут помогать. Я попрошу Паскевича, он будет покровительствовать. И ты догадываешься, раз уж я назвал Паскевича, какую единоверческую православную страну я имею в виду. Собственно говоря, это тоже Россия. Будто-бы задворки империи. А на таких-то задворках и плетется судьба империи. Так вот, Пушкин. Инструкции тебе передадут те, кто не знает о чем идет речь. Это очень опасно, это может тебе стоить жизни. Да и мне тоже. Ты не знаешь, о каких могущественных и хитрых врагах идет речь. Но дело это о спасении отечества. Ведь и то, ты-то и не знаешь, что привело этих несчастных на Сенатскую площадь, игрушкой в чьих руках они были! А ведь какие семьи пострадали!

Николай остановился, тяжело дыша. Пушкин давно уже стоял, опираясь о спинку кресла. Он думал, что сходит с ума.

_ Ты согласен, Пушкин, помочь мне? – грозно и в тоже время немного растерянно произнес Николай.

Не раздумывая, ошеломленный всем услышанным, Пушкин ответил:

– Да, ваше величество.

Николай с облегчением вздохнул. Минутку помолчал, а потом сказал:

– Что там мне все на твои стихи жалуются? Знаешь, что? Давай-ка, я буду твоим цензором! Тогда все и замолчат! Согласен?

– Согласен, ваше величество! – с облечением в голосе в свою очередь ответил Пушкин. Страх прошел и обычное его состояние духа, ироничное и насмешливое, вернулось к нему. Эту перемену заметил и император и погрозил Пушкину пальцем:

– Только смотри, чтоб ты меня не поставил в неловкое положение! Почитай мне что-нибудь, а потом и расскажешь всей Москве, о чем ты беседовал с императором – о поэзии, разумеется.

Прошло почти два часа, как раздался звонок и на глазах изумленного Дибича опальный поэт и улыбающийся император появились из императорского кабинета.

– Карету господину Пушкину и отвезти его туда, куда он пожелает, – непререкаемым тоном провозгласил император.

Пушкин велел завести вещи в гостиницу «Европа», а сам отправился на Старую Басманную, к дядюшке Василию Львовичу. Очутившись в привычной старой обстановке, среди вещей, многие из которых он помнил по своим детским годам, он постепенно приходил в себя после удивительного происшествия, иначе он не мог объяснить случившегося с ним. И пока Василий Львович потчевал его по-московски обильным ужином и услаждал изысканной французской беседой, Пушкин заново переживал свою, такую неожиданно странную, встречу с царем.

Было уже за полночь, когда его, наконец, отправили в спальню. Там, на тетушкиных пуховиках, среди привычных московских запахов – ванили и ладана, прошлогодней вербы, стоявшей с Вербного воскресенья, и каких-то странных духов, Пушкин заснул. И казалось ему, что какая-то грузная женщина нагнулась над ним, и грозя пальцем, приговаривала: «Ну, смотри, Пушкин, ты слово дал, самому императору!»

«Кто же эта женщина?» – подумал Пушкин, проваливаясь в объятия Морфея. «Господи, да как же это я, это же она, императрица! Я же ее так здорово описал в «Капитанской дочке!».

– Лили, детка, что с тобой? – вдруг услышала Лили голос над головой и увидела Елизавету Алексеевну, склонившуюся над ней с встревоженным лицом. – Что ты бормочешь? Здорова ли ты? Давай-ка в комнаты, уже прохладно, а ты даже не накинула на себя шаль!

Елизавета Алексеевна увела Лили в комнату, напоила ее горячим чаем с миндальными пирожными от немца Карла из кафе «Берлин» с Головинского проспекта и заняла легким пустым разговором. Было уже за полночь, когда Лили спустилась к себе на второй этаж. Она немного еще посидела, разглядывая кольцо, навевающее столь странные сны и видения, положила его вновь под подушку и стала засыпать, с замиранием сердца думая о том, что принесет сон в полнолуние.

Глава 16

– Лоттхен! – негромко позвала фрау Марта.

Сероглазая светловолосая Лотта только вошла с улицы, держа в руках маленькую корзинку, в которой стоял заботливо укрытый вышитой салфеткой фаянсовый кувшинчик с молоком.

– Ты поднимаешься к герру Дантесу?

Лотта кивнула, глядя на фрау Марту чистыми и ясными глазами.

– Захвати чистое белье. Как себя чувствует герр Дантес?

– Он посылал меня за молоком, у него еще не прошел кашель, – ответила Лотта, застенчиво опуская свои ясные глазки.

– Ну, иди, иди, перестели ему постель! И если что-нибудь еще надо, пусть скажет!

Лотта кивнула и подхватив юбку стала подниматься на второй этаж, где в одной из лучших комнат уже неделю жил молодой белокурый красавец из Эльзаса по имени Жорж Дантес.

Лотта поскреблась в дверь, как он ей велел – три раза, и еще три раза. Из-за двери раздался приятный мужской баритон:

– Лоттхен? Входи!

Потупившись, Лотта вошла в комнату. Постоялец, в расшитом шелковом халате, подчеркивавшем его статную фигуру, широкие плечи и узкую талию, велел ей поставить молоко на стол.

– Фрау Марта, она велела перестелить постель, – еле слышно прошептала Лотта.

– Успеется, – промурлыкал постоялец.

Подойдя вплотную к девушке, он взял ее за подбородок. Лотта зажмурилась. Она почувствовала, как ее ноги стали ватными. Постоялец ловко повернул Лотту, еще секунда и ее юбки взлетели вверх и тут уже она обмякла полностью, отдавшись на волю этого красавца. Через несколько минут он отпустил ее.

– Теперь можешь перестилать постель.

Лотта с раскрасневшимся лицом, но с той же аккуратной прической, с какой она вошла в комнату, кинулась к перинам. А постоялец со скучающим видом подошел к окну.

Гостиница «Город Гамбург» считалась весьма респектабельной в Любеке. Отсюда, из окна, открывался великолепный вид старого ганзейского города. Неподалеку была церковь Святого Петра, а дальше маячили остроконечные крыши двух круглых башен городских ворот Холстентор. Справа была видна Мариенкирхе – церковь девы Марии тринадцатого века, а дальше церковь корабельщиков Святого Якоба. Прочные и красивые мосты были перекинуты через реку Траве. Но Дантес смотрел на город и не видел его, занятый своими думами.

– Нет ли новых постояльцев? – вдруг отрывисто спросил он. Лотта, занятая перинами и приятными воспоминаниями о недавно прошедших минутах, вздрогнула от неожиданно прозвучавшего вопроса и ни к месту сделала книксен.

– Ты что, не слышала? – с раздражением переспросил Дантес.

Лотта густо покраснела и заикаясь, сообщила, что сегодня с утра никто не съезжал, а прибыла пожилая знатная дама, которая будет ждать пироскафа «Траве» из Любека в Санкт-Петербург. А может пироскафа «Нева». Если ей захочется подольше побыть в Любеке.

– Узнай, как зовут эту даму, – распорядился Дантес, – и если еще кто-нибудь до вечера приедет, тут же сообщи. А что, фрау Марта осведомлялась о моем здоровье? И что ты сказала? – вопросы были заданы четко и Лотта с готовностью отвечала. Наконец, Дантес отпустил ее.

Спускаясь по лестнице Лотта с тоской думала, что ее «либлинг» скоро отправится в этот далекий Санкт-Петербург. А она останется опять со своим Йозефом. Ее «либлинг» был так изобретателен, так изыскан, не то что этот грубиян Йозеф, который валил ее на спину и так долго и нудно сопел, что Лотта только и думала, когда кончится эта пытка. А у «либлинга» все получалось так искусно, что Лотта млела от одного его прикосновения. И он за неделю не повторился.

А Дантес уже забыл о Лотте, об экзерцисах, которые, как он твердо был уверен, также как и обливания по утрам холодной водой, чрезвычайно полезны для здоровья. Второму его приучили с детства в иезуитском колледже, а к первому он пришел своим умом. К тому же ему было необходимо оттачивать свое умение. И не на дамах же из высшего света это делать! По крайней мере, не на первых же порах обольщения. Потом-то, в общем, они все одинаковы. Еще одним, очень важным пунктом, он считал вхождение в расположение старых дам. Тут должны были действовать совсем другие приемы. В общем, все не так просто, как кажется неискушенному человеку с первого взгляда. Это целая философия, и наука, впрочем.

В дверь опять поскреблись условным знаком. Это Лотта уже кое-что узнала и торопилась сообщить своему «либлингу». Дама, которая недавно приехала, русская. Но живет в Париже. Она жена генерала. Ее фамилия… Лотта с трудом произнесла прочтенную ею фамилию в регистрационном журнале:

– С-вет-шин, – и посмотрела на Дантеса.

– Светшин, – задумчиво повторил Дантес. – Данке шён, Лоттхен, – и потрепал ее за подбородок. Так как подбородок почему-то присутствовал в начале каждой их любовной игры, Лоттхен встрепенулась, но Дантес тут же охладил ее, велев отправляться и по мере возможности, разузнать все о русской даме.

У него была блестящая тренированная память, которая тотчас же услужливо подсказала ему: Свечина, батюшка, Свечина! Софья Петровна! Ну, какой же католик, особенно интересующийся Россией, не знает этого звучного имени! «Эгерия католицизма»! Как та нимфа Эгерия, которая жила в ручье возле священного дуба и давала советы римским императорам… Дантес прекрасно знал родословную этой дамы, где сверкали драгоценными алмазами представители российского императорского дома, покровительствовавшие католицизму. Предки Софьи Свечиной сыграли значительную роль в русской истории. Ее отец, Петр Соймонов, был сенатором и действительным тайным советником, а мать – дочерью генерала Ивана Волгина, известного историка, члена Российской академии. Дочь назвали в честь императрицы Екатерины II, которая при рождении была крещена Софьей-Августой-Фредерикой. Вскоре после рождения дочери Соймонов стал секретарем императрицы и обосновался в Зимнем дворце.

После восшествия на престол императора Павла I Софье была оказана большая честь: она стала фрейлиной императрицы Марии Федоровны. Не отличаясь красотой, но наделенная блестящим умом и обаянием, она пользовалась большим успехом в придворном обществе. Выполняя волю отца, Софья стала женой его друга, генерала Николая Свечина, который во времена Павла I занимал должность военного губернатора Петербурга. Супруг был старше ее на двадцать лет. В правление несчастного безумного Павла ее муж впал в немилость. Но как раз в это время начинается проникновение в Россию отцов-иезуитов. И какие блестящие имена! Честь и слава «Ордена Иисуса»! Они обратили в католицизм столько представителей знатных российских фамилий! В том числе и Софью Свечину. Сам Жозеф де Местр, тогда полномочный министр-посланник сардинского короля Виктора-Эммануила при царском дворе в России, был ее духовным отцом! Что и послужило одной из причин выдворения иезуитов из России при императоре Александре I.

Дантес покачал головой. Все же была допущена ошибка. Нельзя было так открываться в стране с другим вероисповеданием. Тайна, тайна и еще раз тайна! Это еще и привлекательно. Теперь приходится все начинать сначала.

Софья Петровна едет в Россию неспроста. Она с обожанием относится к к обоим братьям-монархам – ушедшему так безвременно Александру I и царствующему Николаю I. Ах, в каких словах она осудила этот декабрьский бунт! Дантес запомнил наизусть эти несколько строчек, чтобы при случае процитировать их: «Этот столь зловещий заговор, эти преступления, задуманные исподтишка и как будто хладнокровно, и теперь еще наполняют меня леденящим ужасом…  Наш юный государь и его чудное поведение – единственное утешение в этих бедствиях». Ее родство и связи в Петербурге бесценны. Ее преданность российскому престолу ценят. А орден ценит ее еще выше. В ее домовой церкви в Париже, в небольшом святилище, украшенном множеством драгоценных камней, находится серебряная статуя Божьей Матери. Эта церковь освящена парижским архиепископом. Сколько знатных русских приняли в ней католичество! Князья Голицыны, граф Григорий Шувалов, князь Андрей Разумовский, княгини Волконская, Трубецкая, Нарышкина…

Но она не знает Дантеса. И не должна знать раньше времени! Он для нее должен быть только молодым человеком из хорошей семьи, едущим в Россию для ловли счастья и чинов!

Стало смеркаться. Дантес походил немного по комнате, сделал несколько упражнений для мышц шеи. Уже на днях должен прийти из Петербурга пироскаф «Траве», на котором Дантес отправляется в Россию. Времени остается совсем мало. Для всех он еще болен, очень болен…

Утро началось с обычного поскребывания Лотты в дверь. Дантес, спавший по привычке обнаженным, неспеша встал, накинул халат и распахнул дверь. Лотта с подносом в руках стояла за дверью, умильно глядя на своего «либлинга» и делая книксен. Дантес усмехнулся, взял у нее из рук поднос и поставил его на стол, потом, взяв Лотту за подбородок, подвел ее к дверному косяку. Неожиданно для Лотты он резко нагнулся и обхватив за голые ляжки, сильным движением поднял ее ноги вверх. Лотта вскрикнула и, чтобы не упасть, крепко ухватила его обеими руками за шею. Дантес перехватил ее ляжки так, что теперь в его руках оказались пышные ягодицы Лотты, а сама она, почти повисшая в воздухе, спиной опиралась на дверной косяк. Сердце Лотты гулко стучало, в такт с ударами набатного колокола, производимыми Дантесом. Казалось, что от его ударов трясется весь дом, нет, весь Любек!

Дантес осторожно опустил Лотту на пол. Она в полном изнеможении сползла с него. Сердце ее продолжало стучать, теперь она, постепенно возвращаясь к жизни, с восторгом повторяла про себя: «О, либлинг, о, либлинг!». И не знала бедная Лоттхен, что это был последний, прощальный аккорд.

Потому что в это время во двор гостиницы въехала дорожная коляска. А в ней был королевский нидерландский посланник при русском дворе, представитель древнего голландского рода баронов ван Геккернов де Беверваард, барон Луи-Борхард ван Геккерн.

И через некоторое время фрау Марта уже кричала на всю гостиницу:

– Лоттхен! Лоттхен! Куда ты пропала!

И уже с лестницы Лоттхен отвечала ей:

– Иду, фрау Марта, иду!

В вестибюле, стягивая перчатки, стоял только что прибывший постоялец. Это был человек средних лет, которого старили обширная плешь и некоторое унылое состояние лица. А в общем его внешность была не без приятности. Фрау Марта подсовывала ему регистрационный гостиничный журнал. Он, прежде, чем записаться в нем, медленно просмотрел фамилии постояльцев. Увидев фамилию Свечиной, он только на миг, незаметный ни для кого, задержал на ней свое внимание. Но тут же, увидев фамилию Дантеса, громко произнес:

– О, Жорж-Шарль Дантес! Кажется, это сын моих хороших знакомых!

– Ах, господин барон, – удрученно отвечала ему фрау Марта, – молодой человек простудился по дороге в Любек и слег. Надеюсь, он сможет продолжить свое путешествие в Петербург. Ведь пироскаф со дня на день прибудет из Петербурга в Любек, и тут же отправится назад. Если вы, барон, хотите совершить на нем свое путешествие в Петербург, то агент компании сегодня с утра уже был у нас и оставил расценки.

– Прекрасно, прекрасно, – довольным голосом сказал барон. – Пожалуйста, передайте Дантесу мою визитную карточку, я напишу на ней несколько строк, и дайте мне взглянуть на прейскурант.

С этими словами барон черкнул несколько слов на своей визитной карточке, передал ее фрау Марте, а та велела Лотте немедленно отнести ее Дантесу. Лотта покорно кивнула и с непонятными для себя предчувствиями понесла ее Дантесу.