Текст книги "Горничная. Плата за ошибку (СИ)"
Автор книги: Мари Скай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)
Глава 11
Взрыв, произошедший в лифте, ещё долго отзывался в воздухе «Гранд-Этуаль» ледяной трещиной. Я стала невольным громоотводом для напряжённости между двумя самыми могущественными людьми в моей жизни. Артур замкнулся в себе. Его приказы стали ещё более лаконичными, почти механическими, а в его прикосновениях, по-прежнему жгучих, появилась какая-то новая, почти отчаянная агрессия. Крюгера я не видела вовсе, но чувствовала его присутствие – как тень за спиной, как невысказанное требование, витавшее в стерильном воздухе офисных этажей.
Перелом случился неожиданно и по-глупому. Вернее, из-за глупости – моей. Переволновавшись перед важным осмотром брата, я перепутала баночки с дорогими таблетками, которые Артур заставлял меня принимать «для здоровья», и заработала себе аллергическую реакцию. Не смертельную, но впечатляющую: всё лицо покрылось красными пятнами, глаза заплыли. Когда я, пытаясь скрыть это под слоем тонального крема, пришла по вызову в кабинет, Артур замер. Он не сказал ни слова. Он просто подошёл, взял моё лицо в ладони и повернул к свету. Его пальцы были удивительно нежны.
– Что ты натворила? – прошептал он, и в его голосе не было гнева. Было… беспокойство.
Я, истерически всхлипывая от страха за брата и стыда за свой вид, выпалила всё. Про путаницу с лекарствами, про панический страх перед консилиумом врачей, про то, что я боюсь, что с братом что-то не так, а я тут… тут занимаюсь ерундой.
Он слушал, не перебивая. Потом молча набрал номер своего личного врача, отправил его в клинику к брату с приказом «разобраться и успокоить». Велел мне лечь на диван в его кабинете. Сам принёс воды, антигистаминные из своей аптечки и… влажную салфетку. Сел рядом и стал аккуратно, с сосредоточенным видом хирурга, стирать с моего лица крем, обнажая красноту. Он ничего не говорил. Просто делал это. А я лежала и смотрела на него, этого безумного, опасного человека, который в этот момент выглядел просто уставшим мужчиной, пытающимся починить сломанную вещь, которую, как он вдруг понял, очень жалко.
В этот момент без стука вошёл Крюгер. Он замер на пороге, увидев картину: я, распластанная и пятнистая, на диване, и Артур, склонившийся надо мной с салфеткой в руке. На лице Дэмиена промелькнула целая гамма эмоций: удивление, сарказм, готовый сорваться с губ, и что-то ещё, что заставило сарказм угаснуть.
– Новая игра? «Больница»? – спросил он, но уже без привычной язвительности.
– Аллергия, – коротко бросил Артур, не оборачиваясь. – На нервной почве.
Крюгер молча подошёл, заглянул в моё лицо. Его золотистые глаза изучали меня с неожиданной серьёзностью.
– Ужас, – констатировал он на удивление просто. – И как брат?
Этот вопрос, заданный именно им, сломал что-то во мне окончательно. Я снова расплакалась, бессвязно бормоча о своих страхах. Крюгер вздохнул, достал из кармана платок (настоящий шёлковый платок!) и неловко протянул его мне.
– Прекрати реветь. Твой брат под лучшим наблюдением в стране. Он выкарабкается. А ты… – он бросил взгляд на Артура, – ты доведёшь её до настоящей болезни своей чёртовой ревностью и гиперопекой. Вы оба.
Последние слова он сказал тихо, но они повисли в воздухе. Артур наконец оторвался от моего лица и посмотрел на партнёра. Не с вызовом, а с усталым пониманием.
– А что предложишь? – голос Вольфа звучал глухо.
– Предлагаю прекратить эту идиотскую холодную войну, – отрезал Крюгер. – Она нас обоих достала. И её тоже. Мы же не мальчишки, чтобы драться из-за девушки, хоть и очень желанной. Мы… партнёры. – Он сделал паузу, подбирая слова. – И, кажется, у нас общий… интерес.
Он посмотрел на меня. Не как на вещь. А как на человека, который невольно оказался в эпицентре их бури.
– Малышка, – сказал Крюгер, и в его голосе не было привычного сладкого яда. – Тебе от нас двоих плохо?
Я, всхлипывая в его платок, неожиданно честно покачала головой. Нет. Не всегда плохо. Было страшно, унизительно, стыдно… но было и иначе. Была та самая клиника для брата. Было это странное, жуткое чувство защищённости под их крылом. Было даже… возбуждение от их силы, от этой всепоглощающей страсти Артура. Я боялась Крюгера, но в его взгляде всегда была какая-то честная, хищная прямота, которая тоже была… притягательна в своём роде.
– Видишь? – Крюгер обратился к Артуру. – Она не сбежала. Хотя могла. Миллион раз. Значит, не всё так однозначно. Давай установим правила. Честные.
И они, прямо над моей распластанной фигурой, стали договариваться. Тихо, без пафоса. О времени. О границах. О том, чтобы их конфликт больше не выливался на меня. Артур слушал, сжав губы, но кивал. Это было поразительно. Два титана, которые могли рушить рынки, вели переговоры о «расписании»… из-за меня.
Правила были просты. Никаких сюрпризов. Никакого давления. И право «первой ночи» для Крюгера – не как захват, а как… завершение того, что началось тогда, в пентхаусе. Чтобы не оставалось невыполненных обязательств и подвешенных состояний.
И когда, через пару дней, я по «графику» оказалась в апартаментах Крюгера, меня охватила не паника, а странное, ледяное спокойствие. Он не бросался на меня. Он налил мне вина, сказал «расслабься» и долго просто разговаривал. Расспрашивал о брате, о маме, о том, кем я хотела стать до того, как жизнь сломала все планы. Его интерес был не сладким, а острым, колющим, но настоящим. И когда он наконец прикоснулся ко мне, это было иначе. Не так, как в тот первый, жестокий раз, и не так, как безумно-страстно с Артуром. Это было… технологично. Виртуозно. Он знал, где и как нажать, чтобы выжать максимальную реакцию. Это был не акт обладания, а демонстрация мастерства. И, к моему собственному шоку, мне… понравилось. По-другому. Без той всепоглощающей бури чувств, что была с Артуром, но с острым, чистым, почти спортивным интересом. Он довёл меня до края разума, заставив кричать так, как я не кричала никогда, а потом удерживал на самом краю, пока я не взмолилась. И только тогда позволил мне сорваться в бездну, следуя за мной сам.
После, когда мы лежали в молчании, тяжело дыша, он нежно, почти задумчиво, проводил пальцами по моему плечу.
– Ну что, малышка? – спросил он тихо. – Всё ещё страшно?
Я покачала головой, уткнувшись лицом в подушку. Уже нет. Было странно. Сложно. Но не страшно.
Затем в дверь без стука вошёл Артур. Я инстинктивно натянула на себя простыню, но он лишь подошёл, сел на край кровати и взял мою руку. Его пальцы сплелись с моими. Он смотрел не на меня, а на Крюгера.
– Доволен? – спросил Артур, и в его голосе не было вызова. Была усталость и… принятие.
– Очень, – честно ответил Крюгер, лениво потягиваясь. – Она… восхитительна. По-своему. Не так, как с тобой, – он посмотрел на Артура, – но не менее сильно.
И тогда Артур повернулся ко мне. Его тёмные глаза были серьёзны, почти уязвимы.
– Арина, – произнёс он моё имя, а не «малышка» или «девочка». – Скажи честно. Мы… мы тебе нравимся?
Вопрос повис в воздухе, такой простой и такой чудовищно сложный. Я посмотрела на их лица: на напряжённое, ожидающее лицо Артура, на спокойно-любопытствующее лицо Крюгера. Два сильных, опасных, изломанных мужчины, которые из мучителей стали… чем-то другим. Частью моего кошмара и моего странного, искажённого спасения.
Я думала о брате, который сегодня впервые за долгое время улыбнулся. О маме, которая перестала сутулиться. О том, как моё тело откликалось на каждого из них по-разному, но откликалось с постыдной готовностью. О том, что они, в своём безумии, видели в меня не просто вещь, а того, кого можно… ревновать. Кем можно интересоваться. Кого можно… беречь, пусть и такими уродливыми способами.
Я медленно выдохнула. Правда была сложной, как и всё в этой новой жизни.
– Я не знаю, что такое «нравится» в такой ситуации, – сказала я тихо, глядя на их сплетённые с моей рукой пальцы Артура. – Вы пугаете меня. Вы владеете мной. Вы купили меня. Но… – я запнулась, подбирая слова. – Когда вас нет, я… скучаю. По тревоге. По этой силе. По тому, что я… не одна. Даже в этом аду. Так что, наверное… да. В каком-то своём, чудовищном виде… нравитесь.
Наступила тишина. Потом Крюгер тихо рассмеялся.
– Чудовищный вид – это по нашей части, – сказал он.
А Артур просто поднёс мою руку к своим губам и тихо поцеловал костяшки пальцев. В его глазах что-то дрогнуло, какая-то ледяная скорлупа дала трещину, и на миг я увидела там не босса, не одержимого любовника, а просто человека, который нашёл что-то ценное и боится это сломать.
В тот вечер они не спорили. Они сидели и говорили. О бизнесе, о чём-то своём. А я лежала между ними, слушая их голоса, и впервые за долгое время чувствовала не всепоглощающий страх, а что-то вроде… шаткого, невероятно хрупкого, но мира. Мы были трое в этой тщательно скрываемой от всех реальности. Трое чудовищ, нашедших друг в друге своё искривлённое отражение и странное утешение. И в этом было что-то пугающе правильное.
Глава 12
Жизнь обрела новое, пульсирующее русло. Оно было извилистым, тёмным, но невероятно живым. Я стала чем-то вроде их общей тайной, их самым ценным и самым опасным активом. И, кажется, их общей одержимостью.
Понедельник, раннее утро, служебная лестница между 15-м и 16-м этажами.
Артур застал меня, когда я проверяла запас белья. Он прижал к холодной бетонной стене, его руки под юбкой были стремительны и требовательны. – Думала обо мне? – шипел он мне в ухо, входя в меня сзади одним резким, глубоким толчком. Это был быстрый, яростный секс, где каждый стук его бёдер о мои отдавался эхом в пустом бетонном колодце. Он кончил, прикусив мне плечо, чтобы заглушить стон, и ушёл, поправляя запонки, оставив меня дрожащей и опустошённой, с бельём, рассыпанным по ступеням.
Среда, день, крыша отеля, за гигантскими вентиляционными блоками.
Крюгер привёл меня сюда под предлогом «проверить вид». Вид был сногсшибательным – весь город как на ладони. А он опустился передо мной на колени, откинул подол моего платья и предался мне с таким почти научным тщанием, что я, вцепившись пальцами в ржавеющий металл блока, кричала в пустое небо, а он лишь усмехался, чувствуя, как я содрогаюсь у него на языке. «Вот так, малышка, вся небесам», – пробормотал он, поднимаясь и целуя меня в губы, передавая мой же вкус.
Пятница, вечер, библиотека в пентхаусе Крюгера.
Полумрак, запах старой кожи и пыли. Они были оба. Это уже не была очередь. Это был танец. Артур сидел в кресле, а я, сидя на нём верхом, двигалась в такт его рукам на моих бёдрах. Крюгер стоял сзади, его пальцы в моих волосах откидывали голову назад, а его губы и зубы исследовали мою шею, плечи. Потом они поменялись местами, не выпуская меня из объятий, не разрывая контакта. Это было море, где я тонула, и два берега, которые меня удерживали. Они разговаривали надо мной, обсуждая детали сделки, пока их тела совершали со мной нечто совершенно противоположное деловому. И это сводило с ума больше всего.
Именно тогда, в этой библиотеке, глядя, как они переглядываются надо мной с пониманием и тлеющей страстью, я осознала жуткую правду: я не понимала, как буду жить без этого. Без них. Если бы брат выздоровел, если бы деньги перестали быть проблемой… я бы не смогла уйти. Этот ужас, эта зависимость, эта смесь унижения, невероятного физического удовольствия и странного чувства… принадлежности – это стало моей тканью. Они говорили мне об этом постоянно. Шёпотом в лифте: «Ты наша, навсегда». Наедине каждый твердил своё: Артур – о том, что я его воздух, его безумие; Крюгер – что я его самая удачная «инвестиция» и главный источник вдохновения. Они даже на совещаниях, сидя по разные стороны стола, могли обменяться многозначительным взглядом, зная, что под столом у меня на коленях лежит телефон с только что присланным сообщением от одного из них. Это была наша игра. Наша вселенная.
Апогеем стал тот самый день на совещании. Это был важный телеконференция с Гонконгом. Они сидели в большом переговорном зале за столом, я – в смежной комнате, готовила кофе и бумаги. Вольф отпросился на минуту, зашёл ко мне, запер дверь и, не говоря ни слова, посадил меня на край стола. Это было быстро и жарко, под приглушённые голоса из динамиков. Он только успел поправить брюки, как его сменил Крюгер – «проверить, готов ли кофе». Он прижал меня к стене, его рука зажала мой рот, а его толчки были беззвучными, но невероятно глубокими. Я видела через стеклянную стену спины участников совещания и горящий, одобрительный взгляд Артура, наблюдающего за нами из-за стола. Риск быть замеченными, их синхронность, это полное, безраздельное обладание в самом сердце их деловой империи… Это выжгло всё сознание. Мы трое потом, уже вечером, пили вино в пентхаусе, и они смеялись, вспоминая, как я кусала губу, чтобы не застонать, а они с трудом поддерживали деловой тон. Мы были союзниками по преступлению. Сообщниками.
Но всё хорошее, особенно такое порочное и хрупкое, имеет свойство заканчиваться. И конец пришёл с самой неожиданной стороны.
Однажды вечером мы слишком заигрались. Лифт, зеркальная кабина, движущаяся с 50-го этажа. Они оба были там, возбуждённые после тяжёлых переговоров. Им захотелось доказательства, закрепить нашу связь здесь и сейчас. Они зажали меня между собой. Артур прижал мои ладони к холодному зеркалу, а Крюгер, стоя сзади, поднял мою юбку. Это был не просто секс. Это был ритуал. Быстро, властно, синхронно. Я видела в зеркале наше отражение: их напряжённые, сосредоточенные лица, моё полубезумное от наслаждения выражение. Лифт замедлялся, приближаясь к этажу.
Двери разъехались на этаже администрации. И в тот самый момент, когда они, отстраняясь, поправляли одежду, а я, опустив юбку, пыталась привести в порядок дыхание, мы увидели её.
Мисс Ирина. Начальница службы этажа. Та самая, что отправила меня в тот роковой пентхаус в первый день. Она стояла недвижимо, с пустой корзиной для белья в руках. Её лицо, обычно холодное и надменное, было маской абсолютного, леденящего шока. Её глаза, выпученные, перебегали с меня на Артура, на Крюгера, снова на меня. Она видела всё. Разгорячённые лица, небрежную одежду, тот специфический, висящий в воздухе лифта запах и напряжение, которое можно было резать ножом.
Никто не сказал ни слова. Лифт попытался закрыться, но Крюгер, собравшийся быстрее всех, удержал дверь рукой. Его лицо стало каменным, глаза – узкими щелями. Артур просто смотрел на неё, и в его взгляде не было ни смущения, ни злости. Была холодная, безличная оценка угрозы.
Мисс Ирина резко дёрнулась, как кукла на тросе. Она отшатнулась, неловко поклонилась и, развернувшись, почти побежала в противоположную сторону, роняя по пути корзину. Звон металла отдался в тишине коридора.
Двери лифта закрылись. Мы поехали дальше, вниз, но магия была разрушена. В кабине повисло тяжёлое, зловещее молчание. Я смотрела на их отражения в зеркале. Игра кончилась. Тень из реального мира, мира слухов, зависти и карьерных амбиций, проникла в нашу хрупкую вселенную. И эта тень знала наш самый страшный секрет.
Артур первым нарушил тишину. Его голос был тихим и очень опасным.
– Это проблема.
Крюгер кивнул, его пальцы нервно барабанили по поручню.
– Большая проблема. Эта стерва ненавидит тебя, малышка, – он посмотрел на меня. – И теперь у неё есть козырь. Не против нас, конечно. Но против тебя. Чтобы разрушить всё это.
Я почувствовала, как по спине побежал холодный пот. Не из-за страха перед ней. Из-за страха потерять это. Наш странный, извращённый, но наш мир. Я посмотрела на них, на этих двух мужчин, которые стали моей болезнью и моим лекарством.
– Что мы будем делать? – выдохнула я.
Артур и Крюгер обменялись взглядом. В нём не было уже ни ревности, ни спора. Было полное, безоговорочное единство цели. Союз против внешней угрозы.
– Мы с этим разберёмся, – твёрдо сказал Артур, и его рука легла мне на шею, властно и успокаивающе.
– Никто, – добавил Крюгер, и его пальцы сцепились с моими, – не испортит нам право любить. Никто.
Но в его глазах, как и в глазах Артура, я прочитала то же, что чувствовала сама: безмятежному безумию пришёл конец. Начиналась война. И ставкой в ней была я.
Глава 13
Тихая война, начавшаяся после того рокового вечера в лифте, оказалась самой изматывающей. Открытых обвинений не было – Мисс Ирина была слишком умна для этого. Но она пустила в ход оружие куда более тонкое и отравленное: слухи.
Они расползались по отелю как чёрная плесень по сырым стенам. Сначала это были просто странные взгляды, которые я ловила на себе в коридорах службы. Потом – внезапно обрывающиеся разговоры, когда я входила в комнату для персонала. А затем пошли «оговорки».
– Ой, извини, Арина, я забыла, ты же на верхних этажах не просто так бельё меняешь, – с сладкой улыбкой говорила одна из горничных, «случайно» задевая меня плечом. – Наверное, тебе особые, шёлковые простыни подавай? Или на них не ложатся, а… садятся?
Другая, проходя мимо меня с тележкой, громко, нарочито, вздыхала: «Ну вот, опять в пентхаусе беспорядок. И никто не убирает. Видно, хозяева очень… заняты».
Слухи выплеснулись за пределы служебных помещений. Однажды, разнося мини-бар в обычный номер, я услышала, как две богато одетые дамы, сидя на балконе, обсуждали «скандал в управлении»: «…да, представляешь, та самая горничная, которую Вольф и его партнёр буквально разрывают на части. Говорят, у неё даже отдельный график, кто когда её… обслуживает». Они смеялись, звеня бокалами. Я стояла за дверью, сжимая бутылку воды так, что пальцы побелели, чувствуя, как жгучий стыд и ярость поднимаются к горлу.
Меня стали узнавать. Не как сотрудника, а как персонаж городской легенды. Гости-мужчины смотрели на меня с неприкрытым, оценивающим интересом. Женщины – с брезгливым презрением. В столовой для персонала за моим столиком перестали садиться. Однажды на униформе я нашла записку: «Сколько стоит час? Можешь и с подругой. Пиши номер». Я разорвала её в клочья, но ощущение грязи не смывалось.
Я пыталась не реагировать. Держала голову высоко, проходила мимо, делая вид, что не слышу шепотов и смешков. Но каждый такой удар точил мою броню. Я приходила к ним – к Артуру или Крюгеру – измученная, с трясущимися руками. Они видели это. Артур хмурился, его глаза становились холоднее стали. Крюгер терял свою насмешливую улыбку. Они говорили, что «разберутся», что «накажут виновных». Но как накажешь взгляд? Как остановишь шепот? Они могли уволить Мисс Ирину, но уволить её не могли уволить десятки языков, которые она уже раскачала.
А потом случилось самое страшное. Позвонила мама. Не с обычной тревожной лаской, а с истерикой в голосе.
– Арина! Что это такое?! Что про тебя говорят?! – её голос срывался на крик. – Мне тут… соседка… её дочь в том вашем городе работает… Она всё рассказала! Что ты… что ты не работаешь, а… – мама задыхалась, не в силах выговорить слово. – Что ты продаешься этим своим начальникам! Это правда?! Так вот каким образом ты деньги зарабатываешь?! Кровиночки нашей брату на лечение?!
Каждое слово было ударом ножа. Мир поплыл у меня перед глазами. Я сидела на полу в своей маленькой комнатке в общежитии отеля и не могла вымолвить ни слова в защиту.
– Мам… – попыталась я, но голос предательски дрогнул.
– Молчи! – крикнула она. – Всё понятно! Всё! Забирай документы и увольнясь. Сейчас же! Мы завтра же выписываемся отсюда и едем домой!
– Нельзя! – вырвалось у меня в отчаянии. – Брату только стало легче! Здесь лучшие врачи, лучшее оборудование! Дома… дома ему будет хуже, придётся ждать, могут быть очереди, не те препараты…
– Лучше ждать в очереди, чем знать, что его сестра – ШЛЮХА! – закричала мама, и в её голосе звучала неподдельная, животная боль. – Я не могу этого вынести, Арина! Я не могу смотреть людям в глаза! Я не хочу, чтобы он, когда выздоровеет, узнал, чем его сестра платила за его жизнь! Ты думала об этом?! Увольняйся. И всё. Мы уезжаем. Найдём других врачей. Подождём. Но это – лучше.
Она бросила трубку. Я сидела на полу, обхватив голову руками. Её слова жгли сильнее любых сплетен. Потому что в них была правда. Горькая, неудобная правда. Я продала себя. Да, за спасение брата. Но факт оставался фактом. И теперь эта цена грозила разрушить всё, ради чего я на это пошла – наше хрупкое семейное достоинство, уважение матери, возможно, даже будущие отношения с братом.
Слез не было. Была пустота. Легко было сказать «увольняйся». Но куда я пойду? Кто даст мне такие деньги? А брат… мама была права только отчасти. Домашняя клиника – это не просто «подождать чуть дольше». Это риск рецидива, осложнений, это годы, а не месяцы. Я видела надежду в его глазах здесь. Я не могла отнять её.
Но и жить дальше так, зная, что мама рыдает в трубку, называя меня шлюхой, а вокруг меня шепчутся и показывают пальцем… Я не могла и этого.
Я поднялась с пола, как автомат. Надела пальто. Мне нужно было воздуху. Нужно было думать. Я вышла на служебный выход и почти побежала по переулку за отелем, не замечая холодного ветра. В голове крутился мамин голос, смех горничных, брезгливые взгляды гостей. И их лица. Артура. Крюгера. Их прикосновения, которые были и пыткой, и спасением. Их одержимость, которая стала моей тюрьмой и… моим наркотиком.
«Увольняйся и всё», – сказала мама. Просто. Как отрезать. Но это было всё равно что отрезать часть себя. Ту часть, которая привыкла к их силе, к этой извращённой защищённости, к безумному, жгучему чувству, что я – их. И они – мои.
Я остановилась, опершись о холодную кирпичную стену. Передо мной стоял выбор: спасти брата ценой своего имени и мира в семье, или спасти семью от позора, рискуя его здоровьем. И посередине – два мужчины, без которых моя жизнь, какой она стала, казалась немыслимой. Я зажмурилась. Впервые за долгое время я позволила себе назвать это чувство, которое росло во мне, несмотря ни на что. Это была любовь. Искажённая, больная, опасная, но любовь. К ним обоим. И именно она делала любой выбор невыносимым.
