Текст книги "Горничная. Плата за ошибку (СИ)"
Автор книги: Мари Скай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)
Глава 8
Тихий, бархатный щелчок двери кабинета за моей спиной прозвучал как приговор. Воздух здесь был другим – стерильным, прохладным, с едва уловимыми нотами дорогого дерева и того самого, уже знакомого одеколона. Я не успела сделать и шага внутрь, не успела перевести дух или осмотреться.
Сила, обрушившаяся на меня, была не грубой, но абсолютно неотвратимой. Он двигался так быстро, что я лишь мельком увидела его фигуру, оторвавшуюся от огромного стола у окна, прежде чем его руки вцепились мне в плечи, а тело прижало к массивной дубовой двери. Замок щёлкнул – громко, намеренно. Его взгляд, тёмный и неистовый, на миг пронзил меня, прежде чем его губы обрушились на мои.
Этот поцелуй не имел ничего общего с тем, что было в пентхаусе. Тот был холодным, властным, инструментом унижения. Этот… этот был огненным вихрем, взрывом. В нём не было вопросов, только голодное, безумное утверждение. Его губы были жёсткими, требовательными, язык вторгся в мой рот без предупреждения, забирая себе воздух, пространство, само право на мысль. Он вкусил меня, как маньяк, лишённый влаги в пустыне, и я почувствовала, как всё внутри меня отзывается на эту яростную, безумную нежность-жестокость. Одной рукой он держал меня за шею, пальцы впились в кожу под волосами, другой – обхватил талию, прижимая к себе так, что я ощутила каждый твёрдый изгиб его тела.
Он оторвался лишь на мгновение, чтобы перевести дыхание. Его лоб прижался к моему, глаза горели в полумраке прихожей.
– Показалось… целая вечность, – прохрипел он, и в его голосе не было ни капли иронии или холодности, только сырое, необработанное напряжение. Он снова поцеловал меня, короче, но не менее страстно, а затем резко отстранился, шагнув к стене с панелью управления. Длинным пальцем он нажал кнопку. С тихим гулом начали опускаться плотные, светонепроницаемые шторы, отсекая кабинет от всего мира, от дневного света, превращая его в приватную, герметичную клетку.
Он повернулся ко мне, срывая с себя пиджак и швыряя его на ближайшее кресло. Его глаза скользнули по моей форме – той самой, убогой и немаркой, – но в его взгляде было не презрение, а что-то вроде одержимости.
– Сними это, – приказал он, но не голосом босса, а хриплым шёпотом влюблённого маньяка. – Сейчас же.
Я застыла, всё ещё под впечатлением от поцелуя, от этой резкой смены тона. Мои пальцы дрожали, расстёгивая пуговицы на блузке. Он не стал ждать, пока я справлюсь. Увидев мою медлительность, он сам шагнул вперёд и грубо стащил с меня блузку, затем юбку. Одежда падала на пол ковра бесформенными кучами. Он отбросил в сторону мой бюстгальтер, и его взгляд упал на следы от ранних игр – синяки на груди, следы зубов. По его лицу пробежала тень, и он наклонился, чтобы коснуться губами самого тёмного из синяков, но не причиняя боли, а будто… лаская шрам.
– Он слишком груб, – пробормотал он против моей кожи, и я поняла, что он говорит о Крюгере. Затем его губы снова нашли мои, а руки подняли меня.
Он не понёс меня к дивану. Он просто развернулся и посадил меня на край своего гигантского рабочего стола, смахнув на пол стопки бумаг, дорогую ручку, планшет. Всё полетело с глухим стуком. Его пальцы раздвинули мои бёдра, и он оказался между ними. Его костюмные брюки были расстёгнуты, и он вошёл в меня сразу, без прелюдий, глубоко и резко, вогнав из меня воздух одним сдавленным стоном. И понеслось.
Это не был секс. Это было безумие. Настоящая, неконтролируемая буря. Он двигался с такой силой и скоростью, что стол скрипел и сдвигался по полу. Его губы не отпускали мои, его язык продолжал завоевание моего рта, пока его тело завоевывало всё остальное. Руки его летали повсюду – сжимали бёдра, впивались в ягодицы, чтобы приподнять и вогнать глубже, снова возвращались к моему лицу, чтобы удерживать для поцелуя. Он рычал прямо мне в губы, его дыхание стало огненным.
Когда стол, казалось, уже не мог выдержать, он подхватил меня, всё ещё соединённых, и перенёс в массивное кожаное кресло. Усадил себя и посадил меня сверху, заставив двигаться, в то время как его руки снова приковали моё лицо к своему для нового, удушающего поцелуя.
– Быстрее, – шипел он между поцелуями. – Двигайся, я хочу чувствовать всё.
Я повиновалась, теряя остатки стыда и рассудка в этом водовороте, и сама начала стонать ему в рот.
Затем был пол. Он столкнул меня с кресла на мягкий ковёр, перевернул на живот и снова вошёл сзади, одной рукой прижимая моё лицо к ворсу, другой держа за бедро. Толчки были неистовыми, я чувствовала, как он весь дрожит от напряжения. И в этот момент раздался стук в дверь. Негромкий, но отчётливый. Секретарь? Кто-то с бумагами?
Он не остановился. Ни на секунду. Наоборот, он наклонился ко мне, закрыл своей ладонью мой рот, а свои губы прижал к моему уху.
– Тихо, – прошептал он, и его голос дрожал от возбуждения и усилия. – Только я должен это слышать.
И он продолжал двигаться, пока за дверью стихал стук, а я, подавленная его весом, его рукой и его безумием, могла только беззвучно стонать в его ладонь.
Потом была стена у окна, за плотными шторами. Он прижал меня к холодному стеклу спиной, поднял, обвил мои ноги вокруг своей талии и снова вонзился в меня, глядя мне прямо в глаза. Его лицо было искажено гримасой невероятного наслаждения и чего-то ещё – одержимости, которая пугала.
– Я не мог перестать думать о тебе, – выдохнул он, его лоб снова прижался к моему. Его движения замедлились, стали глубже, почти мучительными в своей интенсивности. – С тех самых пор, как увидел тебя в отделе кадров.
Это прозвучало как удар под дых. Я замерла, даже в разгар этого безумия.
– Что? – вырвалось у меня хриплым, неверящим шёпотом.
Он слабо усмехнулся, это была дикая, счастливая усмешка.
– Неделю назад. Ты сидела на стуле в приёмной, грызла ноготь и смотрела в анкету. В той ужасной синей кофте. Я проходил мимо. Увидел. И… – Он вогнал себя в меня с особой силой, заставив меня вскрикнуть. – Знаю, что это звучит безумно. Это и есть безумство. Я приказал взять тебя на работу. Дал самое тяжёлое задание. Хотел посмотреть… насколько ты сильная. Насколько отчаянная. А когда ты вошла в тот номер… – он зарычал, его тело затряслось. – Это было лучше, чем я мог представить. Такая ярость в глазах. Такой страх. И такая… дикая, животная готовность выжить.
Он говорил это между поцелуями, между толчками, на полу, когда перевернул меня на спину и снова оказался сверху, смотря в мои глаза с обожанием, граничащим с безумием.
– Ты моя находка. Моя… мания. И никто, слышишь, никто не отнимет тебя. Ни Крюгер, ни твоя мама, ни этот проклятый отель. Ты теперь моя. Полностью.
И с этими словами он достиг пика, его тело содрогнулось в последней, мощной судороге, извлекая из меня ответный, огненный спазм. Он рухнул на меня, тяжело дыша, его губы прильнули к моей потной шее.
И все же… неужели это он все подстроил? И чем мне теперь обернуться слова о том, что я принадлежу ему?
Глава 9
Кабинет председателя на сороковом этаже был пространством власти в чистом виде. Мерное тиканье напольных часов времён Людовика XVI отбивало секунды, цена каждой из которых равнялась годовой зарплате обычного менеджера. Устричный свет лондонского утра, едва пробивавшийся сквозь дождь и тонированные панорамные окна, выхватывал из полумрака полированную поверхность стола, два хрустальных бокала с коньяком и две фигуры, сидевшие в глубоких кожаных креслах напротив друг друга.
Артур Вольф откинулся на спинку, его пальцы медленно вращали тяжелый камень печатки на мизинце. Он смотрел не на собеседника, а куда-то за окно, в серую пелену дождя, но его внимание было сосредоточено здесь, в этой комнате, с болезненной остротой. Дэмиен Крюгер сидел напротив, развалившись с показной небрежностью, но в его позе не было расслабленности. Была пружинистая, недовольная энергия. Он отпил из бокала, поставил его на стол с чуть более громким, чем нужно, звоном.
– До совещания полчаса, – начал Крюгер, его голос был ровным, но под этой ровностью клокотала сталь. – Хватит времени обсудить наше… общее имущество. Вернее, его узурпацию.
Вольф медленно перевел на него взгляд. Его лицо было непроницаемой маской. «С чего бы?» – спросил его молчаливый взгляд.
– Не делай такое лицо, Артур, – Крюгер усмехнулся, но в усмешке не было веселья. – Речь о нашей мышке. О нашей находке в убогой униформе, которая оказалась на удивление… ёмкой. Помнишь наш уговор? Наследство старика Холдена мы делили пополам. Новые казино в Монако – твои, нефтяные вышки в Норвегии – мои. И всё, что мы находим интересного… тоже пополам. Для совместного… пользования. Чтобы не было скучно.
Вольф не ответил. Он взял свой бокал, сделал небольшой глоток, позволяя горячей жидкости обжечь горло. «Мышка». Это слово задело его за живое где-то глубоко внутри, вызвав вспышку холодной ярости. Она не была «мышкой». Она была… Арина. Её имя он узнал из её личного дела, и оно звучало в его голове навязчивым, сладким звоном.
– Я помню уговор, Дэмиен, – наконец произнёс Вольф, его голос был низким и абсолютно спокойным. – Но в данном случае ты ошибаешься. Она не «находка» в том смысле, как нефтяная вышка или пакет акций. Её нельзя поделить на два равных куска.
Крюгер засмеялся – коротко, резко.
– О, ещё как можно. По времени. По дням недели. Чёрт, по часам, если на то пошло. Я не против графика. Но ты, друг мой, ведёшь себя как собака на сене. Со дня того… первого знакомства, ты не позволил мне даже приблизиться к ней. Ты её спрятал. В пентхаусе, который якобы «на ремонте», в своём личном лифте, в своём графике, который ты под неё подстроил. Я вижу отчёты. Она числится на полставки горничной, но её зарплата – как у топ-менеджера. У неё карта доступа выше, чем у твоего вице-президента. Что это, Артур? Сентименты? Не похоже на тебя.
Вольф почувствовал, как мышцы его челюсти напряглись. Он поставил бокал. Звук был тихим, но в тишине кабинета он прозвучал как выстрел.
– Она не игрушка для расписания, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучала опасная, сдерживаемая сталь. – То, что произошло тогда, было необходимостью. Наказанием за вторжение. Но это вышло за рамки. Она… сложнее.
– Сложнее? – Крюгер поднял брови с преувеличенным удивлением. – Да она, прости господи, бедная студентка с больным братом и кучей долгов. Её «сложность» укладывается в три строчки кредитной истории. Я тоже на неё запал, если ты не заметил. Может, чуть позже тебя, когда увидел, как она на коленях старается изо всех сил, и в её глазах был не только страх, но и эта дикая, животная решимость выжить. Это было… восхитительно. И я имею на неё право. По нашему уговору.
Слово «право» повисло в воздухе, как вызов. Вольф поднялся с кресла и подошёл к окну. Он смотрел на дождь, стекающий по стеклу, но видел другое. Видел её лицо в свете настольной лампы, когда она засыпала, измождённая, в его постели. Видел, как она, ещё не зная, что он наблюдает, тихо смеялась над какой-то глупой смс-кой от брата на своём старом, разбитом телефоне. Видел следы слёз, которые она пыталась скрыть, вспоминая, вероятно, тот самый первый вечер. Она не была собственностью. Она стала… точкой сбоя в его идеально отлаженной системе. Вакциной от скуки, превратившейся в лихорадку.
– Нет, – произнёс он твёрдо, не оборачиваясь. – Ты не имеешь права. Уговор был о вещах, о ресурсах. Не о людях. И не о ней.
За его спиной воцарилась тишина, а затем раздался скрип кресла. Крюгер тоже встал.
– О людях – тем более, Артур. Особенно о таких… ценных людях. Ты что, в неё влюбился? – Он произнёс это с язвительным, неверящим смешком.
Вольф резко обернулся. Его глаза, обычно холодные, горели сейчас тёмным, опасным огнём.
– Не касайся этого. Это не твоё дело. Она под моей защитой. Точка.
– Защитой? – Крюгер фыркнул, но его поза стала более агрессивной. Он подошёл ближе, нарушая личное пространство. – Ты её купил, Артур. Мы её купили. За деньги и шанс на спасение её семьи. Это самая примитивная сделка. И в этой сделке есть две стороны. Я – вторая сторона. И я требую свою долю. Я тоже хочу видеть, как эта «сложность» растворяется в стонах подо мной. Я хочу снова почувствовать, как она сжимается, когда её прижимают к стене. Или ты думаешь, я забыл её вкус?
Вольф сделал шаг вперёд. Теперь между ними оставался лишь сантиметр. Воздух накалился, как перед грозой.
– Ты попробовал её один раз. Этого достаточно. Больше ты к ней не прикоснёшься. Это не обсуждение, Дэмиен. Это факт.
Крюгер изучающе посмотрел на него, и вдруг его выражение лица изменилось. Язвительность сменилась холодным, расчётливым интересом.
– Боже правый. Ты и правда… – Он зашёлся тихим, беззвучным смехом. – Ладно. Хорошо. На время отложу мои… требования. Но цена за это будет высокой. Я хочу новый контракт на поставки для казино в Монако. На своих условиях. И полный аудит твоего азиатского филиала. Мне нужен доступ ко всему.
Это был шантаж. Чистой воды. Вольф это понимал. Он также понимал, что Дэмиен не шутит. Он действительно мог сделать её жизнь невыносимой, мог добраться до неё через её семью, через те рычаги, которые они так «мило» обсудили при первом знакомстве. Мысль о том, что его прикоснется к ней снова, вызывала в Вольфе такую слепую, первобытную ярость, что он едва сдерживался, чтобы не запустить кулаком в это самодовольное лицо.
Он медленно выдохнул, заставляя холодный расчёт взять верх над страстью.
– Аудит – нет. Контракт на поставки… мы обсудим. После совещания.
Крюгер улыбнулся, и это была улыбка победителя, который получил то, что хотел. Он видел, какую цену Вольф готов заплатить. И это его более чем устраивало.
– Отлично. Значит, договорились. На время. – Он сделал глоток коньяка, его взгляд стал задумчивым. – Но, Артур… береги свою игрушку. Такие вещи имеют свойство… выходить из-под контроля. Или ломаться. А сломанные игрушки нам не нужны. Правда?
Он кивнул и направился к двери, оставляя Вольфа одного в полумраке кабинета. Вольф стоял, сжав кулаки, глядя вслед уходящему партнёру. В ушах звенело от напряжения. Он выиграл эту битву, откупившись контрактом. Но война только начиналась. И он знал, что Дэмиен не отступит. Он будет ждать, искать слабину. И «мышка», его Арина, была самой большой слабиной из всех возможных.
Он подошёл к столу, взял свой бокал и допил коньяк одним глотком. Огненная жидкость уже не грела. Напротив, внутри всё похолодело. Защитить её от внешнего мира он мог. Но как защитить её от самого себя? От этой всепоглощающей, опасной одержимости, которая заставляла его рисковать миллионными сделками ради права называть её только своей? И как долго он сможет удерживать эту стену, если угроза исходит не извне, а от его же ближайшего союзника, который теперь знал его самое уязвимое место?
Глава 10
Мой мир сузился до размеров «Гранд-Этуаль». Он стал вселенной с четкими, жестокими законами и странной, извращенной безопасностью. Я больше не была той дрожащей новенькой в грубой униформе. Я была «той самой Ариной». Мифом среди горничных, призраком, которого все боятся и ненавидят шепотом. У меня была карта, открывающая все двери, и телефон, который мог заставить замолчать любого менеджера. И был он. Артур.
Дни выстроились в шаткий, болезненный ритм. Утром я навещала брата. Клиника, куда его перевели, была невероятной – тихой, стерильной, с видом на парк. Лечащий врач, профессор с мягкими глазами, говорил сложными терминами, но суть была ясна: прогресс есть. Деньги, которые пачками появлялись на специальном счёте, стирали все очереди, все ограничения. Мама перестала плакать по ночам. Она смотрела на меня с обожанием и тревогой, спрашивая, не слишком ли я устаю на своей «ответственной работе в администрации отеля». Я говорила «нет» и целовала её в щёку, чувствуя, как под дорогим шёлком блузки скрываются следы его зубов.
Затем я возвращалась в отель. Моя формальная должность – «ассистент по спецобслуживанию VIP-этажей» – была пустым звуком. Моей реальной работой было быть готовой. Всегда. Телефон мог завибрировать в любой момент, и на экране вспыхивало короткое: «2801. Сейчас». Или просто: «Лифт».
Лифт. Этот зеркальный куб стал ареной для одной из наших самых частых игр. Он поднимался с первого на двадцать восьмой этаж ровно сорок семь секунд. Этого времени ему, как правило, хватало. Он прижимал меня к зеркальной стене, его руки задирали мою юбку, а его рот заглушал любой звук, который я могла издать. Это был быстрый, яростный, почти грабительский акт обладания, после которого он поправлял галстук, а я, дрожа, пыталась привести в порядок разметавшиеся волосы, пока двери не открывались в его прихожую. Он называл это «утренним кофе». Я научилась кончать за эти сорок семь секунд, молча, стиснув зубы, просто чтобы он видел, как у меня темнеют глаза и подкашиваются ноги. Это, кажется, доставляло ему особенное удовольствие.
Но его кабинет… Это был настоящий храм его одержимости. Здесь время теряло смысл. Он мог отменить совещание, отключить телефоны, опустить шторы. И начиналось. Иногда это была медленная, почти невыносимая пытка нежностью, когда он часами исследовал моё тело языком и губами, как будто пытался запомнить на вкус каждый сантиметр. Иногда – буря, которая сметала со стола бумаги, опрокидывала кресла, прижимала меня к холодному стеклу окна на виду у всего города, которого мы, за плотными шторами, не видели. Он разговаривал. Шептал на ухо безумные вещи: что мой стон, когда я кончаю, звучит как сломанная скрипка; что запах моей кожи сводит его с ума с того самого дня в отделе кадров; что он заказал духи с нотами моего пота. Он ревновал. К тени. К моим мыслям о брате. К несуществующим мужчинам из моего прошлого. Его ревность выливалась в новую волну жадности, в ещё более глубокое, требовательное проникновение, в слова: «Только моя. Слышишь? Ничья больше».
И я… я жила в этом безумии. Тело моё стало ему подвластно абсолютно. Оно отзывалось на его прикосновения с постыдной готовностью, предавая меня снова и снова. Внутри же копилась странная смесь: благодарности за помощь брату, животного страха перед ним и перед Крюгером, и чего-то тёмного, липкого, что было похоже на зависимость. Он был моим дьяволом, моим спасителем, моей тюрьмой и единственным убежищем. Я ненавидела эти минуты слабости, когда, рыдая от очередного оргазма, прижималась к его груди, а он молча гладил мои волосы, будто успокаивая испуганного зверька.
Крюгер я почти не видела. Он стал призраком на периферии моего мира. Иногда я ловила на себе его тяжёлый, оценивающий взгляд в коридоре, но он лишь усмехался и проходил мимо. До того рокового дня.
Это случилось снова в лифте. Артур был особенно нетерпелив, почти яростен. Он втолкнул меня внутрь, едва дверь закрылась, прижал к стене. Его губы были обжигающими, руки грубыми. Он уже расстёгивал свою ширинку, а мою юбку задирал выше талии, когда лифт, спустившись на двадцатый этаж, неожиданно остановился. Двери разъехались.
В проёме стоял Дэмиен Крюгер.
На секунду воцарилась ледяная тишина. Я застыла, прижатая к зеркалу, с задирающейся на бёдрах тканью, с раскрасневшимся лицом. Артур, стоявший ко мне спиной, резко обернулся, заслоняя меня собой. Я видела, как мышцы на его спине напряглись под тонкой тканью рубашки.
Крюгер не вошёл. Он просто стоял и смотрел. Его взгляд скользнул по мне, по моим оголённым ногам, по лицу Артура, искажённому яростью и прерванным возбуждением. И тогда на его лице появилось нечто новое. Не насмешка, не похоть. Холодное, смертельное раздражение.
– Серьёзно, Артур? – произнёс он тихо. Его голос был ровным, но каждый звук был отточен, как лезвие. – В лифте? Как какой-то запущенный подросток?
Артур не ответил. Он просто смотрел, и его взгляд говорил: «Уйди. Сейчас же».
Крюгер сделал шаг вперёд. Не в лифт, а просто ближе. Его глаза упёрлись в Артура.
– Ты помнишь наш разговор? Ты помнишь, что я сказал о сломанных игрушках? – Он кивнул в мою сторону, не глядя на меня. – Ты её ломаешь. Своей… одержимостью. Это уже не игра. Это патология.
– Это не твоё дело, Дэмиен, – прорычал Артур, и в его голосе впервые за всё время я услышала что-то, кроме холодной власти или страсти. Там была трещина. Слабость.
– О, ещё как моё! – Крюгер резко бросил в ответ. Он тоже повысил голос, и в нём зазвучала та самая сталь, которую я слышала лишь однажды. – Потому что я тоже в неё вложился! Потому что я запал на неё, чёрт возьми! Может, и позже тебя, но это не значит, что я не хочу видеть, как она расцветает, а не чахнет в твоей удушающей хватке! Ты не делишься не потому, что она «сложная». Ты не делишься потому, что безумно, по-детски ревнуешь! Боишься, что ей со мной понравится больше?
Последние слова повисли в воздухе, звучные и невероятно опасные. Я видела, как Артур побледнел. Его рука, всё ещё державшая меня за бедро, сжалась так, что стало больно.
– Выйди, – сказал Артур ледяным тоном, в котором не осталось ничего, кроме угрозы. – Сейчас.
Крюгер посмотрел на него ещё мгновение, потом его взгляд скользнул по мне. В нём не было сегодня привычного хищного огонька. Было что-то иное… почти человеческое. Досада? Разочарование? Он покачал головой.
– Одумайся, друг, – тихо бросил он. – Прежде чем сломаешь то, что нам обоим нравится.
И он нажал кнопку, чтобы двери лифта закрылись, оставляя нас вновь в движущейся зеркальной клетке. Но напряжение уже не было прежним. Страсть угасла, её вытеснила ледяная, неловкая тишина. Артур не двигался, не отпускал меня, но его тело было каменным. Он смотрел в зеркало, но не на меня, а куда-то вглубь своего отражения.
Я стояла, прижатая к стене, понимая, что только что стала свидетелем чего-то большего, чем просто спор из-за собственности. Я услышала слово «запал». И слово «ревнуешь». И увидела, как два титана, казавшиеся незыблемыми, на мгновение обнажили свои уязвимые места. Из-за меня. Жалкой, купленной горничной.
Артур резко выдохнул и опустил мою юбку. Он поправил одежду, его движения были резкими, отрывистыми.
– Иди, – сказал он, не глядя на меня. – В номер. Я вызову позже.
И когда двери открылись на моём этаже, я вышла, чувствуя, как почва, которая за последние недели казалась такой прочной – страшной, но прочной —, внезапно ушла из-под ног. Оказалось, я не просто игрушка в руках одного хозяина. Я была разменной монетой, яблоком раздора между двумя. И это было в тысячу раз страшнее.
