Текст книги "Снегурочка для босса (СИ)"

Автор книги: Мари Скай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)

Глава 16

Прошло несколько дней. Дней, которые растворились в едином, горячем, лишенном времени потоке. Его загородный дом, его машина с тонированными стеклами, снова его номер в отеле – везде он оставлял на мне следы не только на коже, но и в душе, методично стирая границы между «его» и «моим». Он знакомил меня со своей жизнью – быстрой, роскошной, лишенной сантиментов, но теперь с моим присутствием в ней. Он обсуждал со мной детали швейцарского проекта не в постели, а за рабочим столом, и его взгляд был сосредоточенным и требовательным, как к любому другому специалисту. Это было самым обескураживающим – эта способность мгновенно переключаться между ролями: неистовый любовник и хладнокровный стратег. И я, загипнотизированная, училась следовать за ним.

В воскресенье вечером он наконец отвез меня домой, к моей маленькой квартире, которая после его пространств казалась игрушечной и чужой. Он не стал подниматься, только крепко, почти болезненно сжал мою руку перед тем, как я вышла из машины.

– Завтра в восемь. Я за тобой заеду. Не опаздывай.

Это не было предложением. Это был приказ. И я кивнула, понимая, что уже привыкла к этому тону. Привыкла и… начала ждать его.

Утро понедельника встретило меня серым небом и ледяным дождем. Нервы, которых не было все эти безумные дни, снова ожили, сжав желудок в тугой узел. Сегодня все возвращалось на круги своя. Вернее, нет. Ничего уже не было прежним. Но внешне все должно было выглядеть как обычно. Я надела самый строгий, закрытый костюм, собранный в тугой пучок волосы, нейтральную помаду. Маска профессионала. Щит.

Ровно в восемь под окнами бесшумно остановился его черный мерседес. Сердце ёкнуло. Я вышла, стараясь дышать ровно. Он сидел на заднем сиденье, погруженный в планшет, в безупречном темно-сером костюме. Он выглядел как и всегда – неприступный, сосредоточенный, далекий. Как будто тех безумных дней и не было.

– Доброе утро, – сказала я, садясь и стараясь держать дистанцию.

– Утро, – бросил он, не отрываясь от экрана.

Всю дорогу царило молчание, нарушаемое только шелестом его перелистываемых документов. Чем ближе мы подъезжали к сияющему стеклянному зданию, тем сильнее сжимался узел внутри. Я видела знакомые лица коллег, спешащих к входу, и меня охватила почти детская паника. Надо было разойтись. Нельзя было появляться вместе.

Машина остановилась у служебного входа, которым пользовались топ-менеджеры. Он наконец отложил планшет.

– Выходи.

Я кивнула и рванула дверь, едва шофер ее открыл. Дождь тут же хлестнул мне в лицо. Мне нужно было обогнуть здание, войти через главный вход, как все. Сделать вид, что приехала на метро. Смешаться с толпой. Сотрудники уже шли потоком. Я ускорила шаг, опустив голову, нащупывая в сумке пропуск.

– Лиза.

Его голос, ровный и громкий, прозвучал прямо за моей спиной. Я замерла, не оборачиваясь. Не может быть. Он же никогда… Он не станет…

Но шаги, уверенные и быстрые, настигли меня за считанные секунды. Его рука легла мне на плечо, властно разворачивая к себе. Я подняла на него глаза, полные немого ужаса и вопроса. Нас уже видели. Из периферийного зрения я заметила, как замерли несколько сотрудниц из отдела кадров, как осторожно замедлил шаг молодой аналитик.

Александр не обращал на них никакого внимания. Его взгляд был прикован только ко мне. В его глазах не было ни игры, ни вызова. Была спокойная, неоспоримая решимость.

– Ты забыла кое-что, – сказал он четко, так, чтобы слышали не только я.

И прежде чем я успела что-то понять, он наклонился. Его губы, теплые и влажные от дождя, накрыли мои в глубоком, продолжительном, откровенном поцелуе. Не мимолетном. В поцелуе, который не оставлял сомнений в природе наших отношений. У меня перехватило дыхание. Мир сузился до шума дождя, до вкуса его губ и до оглушительной тишины, воцарившейся вокруг.

Он оторвался, но не отпустил, держа меня за подбородок. Его глаза сверкали холодным триумфом.

– Чтобы не было иллюзий, – произнес он громко, нарочито, обращаясь уже ко всем, кто стоял вокруг, замерши в ступоре. – Ты теперь со мной. И ты моя. И я считаю нужным, чтобы все об этом знали.

Он отпустил меня, легко поправил галстук, как будто только что отдал самое обычное распоряжение. Потом взял меня под локоть – жест интимный и владеющий – и повел к служебному входу, мимо остолбеневших лиц, мимо приоткрытых ртов, мимо мира, который только что треснул по швам и собрался заново в совершенно новой, пугающей конфигурации.

Я шла рядом, почти не чувствуя ног, глотая ком в горле. Стыд, ярость, невероятное смущение – все это бушевало во мне. Но сквозь этот хаос пробивалось и другое. Острое, запретное, пьянящее чувство… принадлежности. Он не спрятал. Не заставил притворяться. Он метку поставил при всех. Жестоко, бесцеремонно, по-своему. Но – честно.

Пока мы шли по мраморному холлу к лифту, где уже ждали другие сотрудники, он наклонился к моему уху и прошептал так тихо, что услышала только я:

– Первое правило, помнишь? Никакой лжи. Начинаем с публичного пространства. Смело, Лиза. Ты теперь только моя. И об этом должны знать все.

Лифт приехал, двери открылись. Он вошел первым, не выпуская моей руки. И я, с пылающими щеками и каменным лицом, шагнула за ним, чувствуя, как на мою спину впиваются десятки шокированных, любопытных, осуждающих взглядов. Двери закрылись, оставив снаружи старый мир. Внутри лифта начался новый. И правила в нем, как и предупреждал, диктовал только он и его губы.

Эпилог

Прошло несколько недель, прожитых на грани двух реальностей. Ледяная тишина офиса, где каждый взгляд коллег ощущался как ожог, и раскалённый хаос его присутствия, стиравший все границы. Моя «крепость» – та уютная, наивная иллюзия отдельной жизни – пала тихо и без пафоса. Не под натиском осады, а от внутреннего опустошения.

Всё решила одна ночь. После его визита, стремительного и всепоглощающего, квартира наполнилась не запахом его кожи, а чем-то худшим – абсолютной, физической пустотой. Звук захлопнувшейся двери отозвался в тишине не просто уходом. Это было отсечение. Я осталась в вакууме, где даже воздух казался слишком жидким, чтобы дышать. И эта тишина заговорила. Она шептала о его дыхании, которого нет, о тепле его тела, которого не хватает, о весе, который давил не на матрас, а на саму душу. Тоска стала осязаемой, как туман, проникающий в каждую щель.

Я не боролась. Просто встала. Включила свет, и его холодный поток осветил не комнату, а руины моего сопротивления. Механически, без единой мысли, я стала сгребать вещи в ту самую кожаную сумку – его подарок, ирония судьбы. Каждое платье, каждый кусок кружева был не вещью, а гвоздём в крышку гроба моей старой жизни.

Ночное такси, молчаливый охранник, мягкий подъём лифта – всё казалось частью какого-то ритуала. Я стояла у его двери, костяшки пальцев белели от напряжения на ручке сумки. Звонить не пришлось. Я просто набрала код – тот самый, на который ворчала, что это слишком, слишком рано. Дверь отъехала беззвучно.

Он ждал. Стоял в полумраке прихожей, с бокалом виски в руке, будто только что оторвался от созерцания ночного города. Его взгляд скользнул с моего лица на сумку. Ни тени удивления. Ни торжества. Только медленное, глубокое, почти животное удовлетворение в глазах хищника, который никогда не сомневался, что добыча выбьется из сил и сама ляжет к его ногам.

Он вынул сумку из моих окоченевших пальцев, отшвырнул её в сторону одним точным движением. Руки, тёплые и твёрдые, взяли меня за лицо, пальцы впились в волосы у висков. И поцелуй… Боже, этот поцелуй. Он не брал, не завоёвывал. Он впитывал. Как будто через губы, через касание языка он пытался втянуть в себя саму мою суть, убедиться, что это не мираж, что я здесь, что я сдалась. В нём была жадность, нетерпение и какая-то первобытная, всепоглощающая нужда.

Когда он оторвался, его лоб прижался к моему.

– Всё, – выдохнул он хриплым шёпотом, и в этом одном слове была вся вселенная. Конец и начало. Приговор и помилование. – Ты дома.

Больше я в свою квартиру не возвращалась. Никогда.

А в офисе напряжение, и без того зашкаливающее, теперь стало чем-то физическим, закаленным и опасным. Факт моего проживания с ним стирал последние призрачные границы. И наше скрытое пламя жаждало вырваться наружу даже здесь, среди стекла, бетона и строгих костюмов.

Однажды, после совещания, затянувшегося далеко за полночь, он вызвал меня к себе «для сверки цифр». Этаж был пуст, лишь дежурные огни бросали синеватые тени. Войдя, я застала его за столом, погружённого в документы.

– Закрой, – бросил он, не глядя.

Я щёлкнула замком. Звук был невероятно громким в тишине.

Только тогда он поднял голову. В его глазах не осталось ничего холодного. Там бушевал знакомый, все сжигающий шторм.

– Подойди.

Я сделала шаг. Второй. Он встал, и в следующее мгновение его руки уже были на мне. Жёсткий захват запястья, резкий разворот, и мои бёдра ударились о холодный край массивного стеклянного стола. Бумаги полетели на пол с шелестящим хрустом. Его ладонь, грубая и стремительная, задрала мою юбку, когтями сорвала с меня колготки вместе с тонким шелком трусиков. Холод стекла обжёг оголённую кожу.

– Александр, нельзя… – успела я выдохнуть, но он уже был за моей спиной, его тело прижалось вплотную, а пальцы расстёгивали его ремень.

– Можно всё, – прорычал он прямо в ухо, низко и властно. – Потому что это – моё.

Он вошёл резко, одним глубоким, разрывающим толчком, вырвав из моей груди сдавленный, хриплый стон. Ладони скользнули по гладкой поверхности стола. За гигантским панорамным окном безмолвно горел ночной город – немой, равнодушный свидетель нашего падения. Каждое его движение, каждый удар бёдер о столешницу отдавался глухим, неприличным стуком. Он наклонился, губы прильнули к моей шее, зубы сжали кожу в болезненном, властном укусе.

– Знаешь, что сводит меня с ума? – прошептал он, и его слова плыли в такт яростным толчкам. – Когда ты на совещании смотришь на меня такими невинными глазами, произносишь умные слова… А я в этот момент вижу тебя вот так. Раскрытую. Дрожащую. Мою.

Его рука ворвалась под блузку, грубо сжав грудь, заставив меня выгнуться от смеси боли и невыносимого наслаждения. Я кусала губу до крови, пытаясь заглушить стоны, но они вырывались сами – дикие, прерывистые, бесстыдные. Он ускорился, его дыхание спёрлось, ритм стал хаотичным, животным. В этом была запретная, опьяняющая грязь – заниматься этим здесь, где завтра будут подписывать многомиллионные контракты, где витает дух власти и денег.

Он довёл меня до края стремительно и безжалостно, зажав ладонью рот, чтобы в крике не узнали мой голос. А когда моё тело затряслось в конвульсиях, его собственное наслаждение накрыло с низким, победным стоном, горячим потоком изнутри.

Мы замерли, пригвождённые к столу, слушая, как тяжёлое дыхание выравнивается. Потом он отстранился, поправил брюки, его лицо уже было маской спокойствия. Лишь в уголках губ играла тень тёмного, глубокого удовольствия. Он поднял с пола мои изорванные колготки и бросил их на стол.

– Через десять минут у выхода.

И он вышел, оставив меня одну среди хаоса документов, с дрожащими коленями и диким блеском в глазах, отражающихся в тёмном стекле. Это было порочно, унизительно до слёз. И от этого пылало так, что мир казался чёрно-белым, кроме алого пятна стыда и восторга у меня в груди.

***

Дома же, в его стерильно-совершенном пентхаусе, страсть принимала другие формы. Здесь не нужно было торопиться или скрываться. Здесь он мог позволить себе роскошь медленного, тотального распада моей воли.

Как-то, вернувшись под утро, он застал меня спящей на диване. Я проснулась не от звука, а от прикосновения. Он сидел на полу, его пальцы, тёплые и невесомые, уже расстёгивали пуговицы моей пижамы.

– Не спим, – констатировал он тихо, и это был закон.

Я что-то пробормотала про усталость, но тело уже выгибалось дугой, предательски откликаясь на каждый его жест.

Он не стал раздевать меня полностью, лишь раздвинул полы ткани, обнажив кожу. Его поцелуи начались с рёбер – медленные, влажные, исследующие. Он тратил на это вечность, словно составляя карту каждой родинки, каждого мурашка. Потом губы поползли ниже, к животу, оставляя за собой влажные тропинки. А когда его язык, твёрдый и безжалостно точный, нашёл ту самую, сокровенную точку между моих ног, мир перевернулся. Я вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи, но он не ускорялся. Он изучал. Менял ритм, давление, угол, внимательно следя, как мое тело вздрагивает, как стонет, как теряет рассудок. Он доводил меня до самой грани, до рыдающего, невыносимого напряжения – и останавливался, заставляя повиснуть в пустоте, в мучительном, сладком предвкушении.

И только тогда, когда я уже готова была молить о пощаде, он скидывал с себя одежду и входил в меня. Не спеша. Мучительно медленно, заставляя почувствовать каждый миллиметр своего вторжения. Он смотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было просто страсти. Было слияние. Поглощение.

– Всё твоё – моё, – прошептал он, и это звучало как самая древняя, неоспоримая истина. – Каждая клетка. Каждая мысль. Каждый стон.

И он начинал двигаться, сохраняя тот же неспешный, сокрушительно глубокий ритм. Это был не секс. Это было священнодействие, ритуал обладания, где каждое касание, каждый вздох были частью единого целого. Оргазм, когда он нахлынул, был не взрывом, а долгим, вселенским извержением, смывающим с меня всё – имя, прошлое, саму память о том, что я когда-то была кем-то отдельным.

А бывало иначе.

Мы могли поссориться за ужином из-за ерунды – и через мгновение уже катались по холодному кафелю кухни, в яростной, немой борьбе, где в ход шли зубы, царапины, боль, смешанная с диким, соревновательным желанием. Кончали, истекая потом, с синяками и ссадинами, задыхаясь, но не отпуская друг друга.

Пока что я поняла только одно…

Жизнь с ним – это был вечный свободный полёт в урагане. Никаких полутонов. Только лёд публичного презрения и адская жара его объятий. Крепость рухнула. И я не жалела. Потому что в этом пожаре я наконец-то узнала, что значит – быть живой. Настоящей. Его.