Текст книги "Амплуа — первый любовник"

Автор книги: Маргарита Волина

Соавторы: Георгий Менглет
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Впечатление таинственности. Высокое эмоциональное напряжение.

Сопровождающий нас офицер командует:

– Сейчас сыграете только маленький скетч. Женщинам лучше не ходить (т. е. не ползти!).

И опять тот же отзвук в сердцах бойцов, те же сияющие лица, блестящие радостью глаза…

Во время войны я всем своим существом чувствовал потребность людей в искусстве, жажду смеха. Я это говорю не как артист Театра сатиры, который исповедует смех, – нет, тогда я был артистом драмы. Я видел, что смех вдохновлял, мобилизовывал, вселял жажду жить даже в тяжелораненых, заставлял вспоминать о мирной жизни и с еще большей силой ненавидеть фашистов, драться, освобождать, защищать, побеждать! Эта неистребимая, вечно живая любовь к шутке, к острому слову неопровержимо утверждала духовную крепость народа. Никакие дискуссии о необходимых жанрах и формах искусства не были так убедительны, как практика фронтового театра, как реакция фронтового зрителя».

…Пока ночевали в солдатских палатках, в заброшенных клубах и школах – никто не чесался. В избах освобожденных сел – набрались вшей. Избавиться от них не было возможности. На постирушки в речушках вши плевали, размножались и кусались.

Искусанные актеры – чтобы не плакать – забавлялись.

– Я сегодня поймал самца! – говорил Жорик. – Он на меня посмотрел такими глазами!…

– Убей немца! Где ты его ни увидишь, там ты его и убей! Вошь – немецкий сатрап! Ты убил его?

– Посадил на лист лопуха – пусть переквалифицируется в травоядное…

Переезд на второй концерт. Пыль, жарища. Майка (Жорик называл жену Шурки Бендера Почесуй – насекомые как-то особенно ее любили) сует руку за пазуху.

– Поймала, Почесуй? – любопытствует Жорик.

– Да!

– Покажи!

Почесуй– Майка «показывает».

– Тоже самец! – констатирует Жорик. – Убьешь его?

– Не могу… Я выкину его за борт.

– Ты сошла с ума! Он разобьется о камни!

– Эх, дороги, пыль да туман!…

Майка «бросает» вон из машины «сатрапа».

Жорик свесился за борт:

– Приземлился на ноги. Догонит? Догоняет! Шофер, нажми на акселератор – догонит!! Отстал…

Все довольны и даже чешутся меньше.

Исчезли вши только после краткого отдыха в Москве. Не впустив актеров в гостиницу Дома Красной Армии, их сначала повели в преисподнюю – санпропускник, размещенный в подвале. Жара. Темень. Пар. Ад! Пропарили тела. Прожарили одежду. Вышли на свет не вшивые, счастливые – и все улыбались, как Жорик.

Перед отправкой на фронт получили валенки и новехонькие белые полушубки. Митяшка сразу превратилась в Снегурочку, Королева – в Снежную королеву, а Степанова – в Фальстафа!

Пусть я Фальстаф, – говорила Галя, – зато мне тепленько…

…В составе театра произошли некоторые изменения. Выбыла Майка (Почесуй). Ее затребовал Сталинабад – на роль Мирандолины в «Хозяйке гостиницы» К. Гольдони. Взамен ее прибыла Сара Косогляд. Фронтовой театр от этого не пострадал, а выиграл.

Сарра, в отличие от Майки, обладала отличными вокальными данными и часто пела (под аккомпанемент Г. Вагнера) в эвакогоспиталях для тяжелораненых.

«Для нашей второй поездки на фронт мы, кроме спектакля-концерта „Салом, друзья!“, подготовили сокращенный вариант спектакля „Без вины виноватые“ А.Н. Островского. Этот спектакль предполагалось играть на более или менее приспособленной сцене, в тех случаях, когда наши зрители будут располагать достаточным временем.

Вслед за советскими войсками – мы в Белоруссии, в Могилевской области. В комендатуре получаем новый маршрут и грузовик. Только отъехали – дом комендатуры взлетает на воздух.

Концерт в открытом поле. Мороз. Страшнейший ветер. Машины маскируются. Играем на передовой.

Видим: немецкие зенитки стреляют по нашим самолетам.

На машинах доехали до Ново-Белицы, затем – в Гомель. Два концерта в офицерском клубе.

Остаемся в одном из госпиталей, где дадим несколько концертов. Здесь много пленных фрицев. У них в основном преобладают два состояния души: страх и подхалимство или озлобленность. Пленным приказано вымыть и прибрать помещение для концерта, забить проемы окон фанерой. Один из них входит к нам с вязанкой дров, улыбается подобострастно, охотно заявляет:

«…»Русские – народ отходчивый, к пленным относятся беззлобно. Любят позубоскалить над ними, но и хлебом делятся, и американской тушенкой. Чувствуется моральное превосходство. По-настоящему люто ненавидят, не прощают «…» предателей. «…»

22 февраля. Мозырь на горе. На площади три виселицы: казнены начальник полиции и два полицая. Надпись: «Изменники Родины». У одного из них упала шапка. Валяется. Никто не берет.

Наконец– то приехали в нашу подшефную кавалерийскую дивизию, которая формировалась в Таджикистане. Передали бойцам подарки от Таджикской республики -теплую одежду, белье, валяные сапоги.

Прием блестящий! Здесь мы пробыли двадцать один день. Играли «Без вины виноватые». Удивительная сила заключена в русской классике. Страдания Незнамова, его тоска по дому, по матери в этих условиях преломлялись в какие-то особые, вечные, непреходящие человеческие чувства. Бойцы с напряженным интересом следили за перипетиями судьбы Незнамова, чутко воспринимали слово Островского.

В дивизии было много таджиков, на нашем концерте их с почетом усаживали в первые ряды. С упоением слушали они звуки своих родных музыкальных инструментов дойры и тары, зачарованно следили за изящными танцами, весело смеялись, слушая своих любимых артистов. Но многие плакали. От волнения. От встречи с Родиной».

Москва, краткий отдых. Пахнет весной – сосульки сверкают, – но ветер прохватывает по-зимнему. Менглет еще в полушубке. За три месяца фронтовых дорог полушубок засалился, потемнел – им покры вались, на нем спали в землянках… Другой одежды пока нет, и Жорик в полушубке и в валенках шагает по талому снегу московских улиц к Юткевичу. Фронтовой театр остался должен ему какую-то сумму денег, и Менглет обязан эту сумму ему вручить. Юткевич уже покинул Сталинабад и проживает в своей квартире в престижном доме на улице Немировича-Данченко… От Юткевича – к Дикому! Жорик разговаривал с ним по телефону… Алексей Денисович его ждет! «Ждет!…» «Ждет, ждет», – жвакает талый снег под ногами.

Элегантный Сергей Осипович Юткевич приветливо встретил Менглета. Предложил раздеться, но на его полушубок поглядел опасливо.

Менглет сконфузился. И, стягивая свою овчину, спросил:

– А куда… мне полушубок деть?

– Положите у вешалки… на пол… Я вам… тряпочку подстелю…

Менглет, свернув мехом внутрь полушубок, положил его на тряпку. Полушубок остался лежать, как собака у двери, а Жорик вслед за хозяином прошел в его кабинет. На паркете остались влажные следы… «Мать твою так…» – подумал Жорик. Юткевич – на следы внимания не обратил, предложил сесть. Жорик сел. Все стены – в полках с книгами, а книги все – в пестрых ситцевых переплетах. Авторов по корешкам не распознать. Заметив взгляд Жорика, Юткевич сказал:

– Я все книги отдаю переплетать в ситец. Монтень у меня в зеленом ситчике, Кокто – в голубеньком, Бодлер и Рембо – в розово-синих цветах.

Менглет отсчитал замусоленные купюры. Юткевич, не пересчитывая, взял. Поблагодарил. Менглет встал.

– Я с Алексеем Денисовичем условился…

– Привет и низкий поклон ему. И пожалуйста, передайте Алексею Денисовичу, что его генерал Горлов – это шедевр. Видели?

– Нет еще…

– Рекомендую посмотреть.

– Не премину, – ответил Жорик.

…Предстоящая встреча с Диким – едва Менглет ушел от Юткевича – вытеснила из головы и Монтеня в ситчике, и Кокто, и элегантного хозяина. Спасибо ему за «Салом, друзья!» – он мастер. Ну и пусть наслаждается своим Монтенем.

Жорик знал, что Дикого освободили перед войной. Что его тут же «заграбастал» Театр имени Евг. Вахтангова, что Дикий у них сыграл генерала Горлова – и положил всех на обе лопатки… Знал, что его квартиру на улице Горького, пока он числился «врагом народа», отдали кому-то… Знал, что Дикий вместе с Александрой Александровной живет у Надежды Петровны – тещи. А больше в общем-то ничего не знал.

Оттого, что Жорик у Юткевича не засиделся, он явился в Старопименовский переулок раньше времени. Решил переждать, чтобы быть точным. Но не утерпел – позвонил. Его впустила тощая бледная дама теща. В открытой двери кабинета Жорик увидел тяжелую спину сидящего возле стола человека. Плечи были развернуты, но… напряжены? Менглет замер: «Сейчас Алексей Денисович обернется, и я увижу, как он постарел…»

Надежда Петровна сказала:

– Алеша… к тебе Менглет!…

Дикий обернулся. От сердца отлегло: «Все тот же! Совсем не изменился… Совсем!»

– Менглет?! – крикнул Дикий, вставая. – А я было подумал, – он усмехнулся, – не «ко мне», а;$а мной… кто-то пришел?

– Что за глупости, Алеша! – рассердилась теща.

– Шучу, конечно… – Алексей Денисович обнял Жорика. – Хорош! Обветренный, загорелый, на морозце загорал, да? Надя! Чаю! С вареньем! И Шурка пусть выползет Менглет пришел. А ты, дорогой, славный мой фронтовик, раздевайся! У нас тепло…

Жорик стянул засаленный полушубок и спросил: – А его куда девать? Он грязный…

– На самое почетное место! – распорядился Дикий и взял у Жорика полушубок. – Овчинка не грязная, а фронтовым порохом продымленная.

Дикий растолкал на вешалке одежду, повесил на свободный крюк полушубок и, словно бы приласкав, погладил его.

За чаем о лагере Дикий почти не говорил. Вспомнил с удовольствием, что заключенные называли его Отцом – и уважали за физическую силу. Менглет понял: под Соликамском Дикий был все время на общих работах. «Загорал» – и на морозе, и на ветру – похлеще, чем Жорик. Кто добился пересмотра дела, Дикий не рассказал… Может быть, толком и не знал? Для Жорика было главное – Алексей Денисович не сломлен, не согнут, он все тот же неукрощенный Дикий.

Александра Александровна тоже на лагерные мытарства на сетовала… Но она вся как-то скукожилась… хотя и казалась счастливой. Александра Александровна рассказала: узнав о своей полной реабилитации, Дикий заявил кому надо: «Пока жену не освободят, я из лагеря не выйду». Александру Александровну – освободили. Они вместе из Соликамска уехали в Омск.

Когда вахтанговцы раскрыли Дикому свои объятия – в Москве, до эвакуации в Омск или во время эвакуации в Омске, – Менглет не запомнил. Слова Дикого о генерале Горлове запомнил отлично:

– Я сыграл Горлова – тихо! – сказал Дикий.

– К сожалению, не видел… Но говорят, вы, Алексей Денисович, играете Горлова гениально!

– Я сыграл Горлова – тихо. Ему незачем горло драть. Шепнет – его за километр слышат. Как… Сталина. На Сталина, – произнес Алексей Денисович, -Горлов, конечно, совсем не похож. Он ученик Сталина… Но плохой… ОЧЭНЬ плохой, – с еле заметным грузинским акцентом закончил Дикий. – Понял?

– Да, – сказал Менглет.

Впереди у Дикого были новые ступени восхождения по лестнице славы, у Менглета – новые фронтовые пути-дороги.

«Киев. Чудеснейший город. Сравнительно не разрушен, но Крещатик – вдребезги. Даем концерт за концертом. Такое впечатление, что концерт длится без перерыва весь день: играем на Подоле – для населения, в воинских соединениях, в госпиталях…

От Киева двигаемся на запад. Живем в теплушках. Играем на платформах.

16 мая мы на государственной границе – реке Прут. Метров семьдесят – восемьдесят до отвесного берега. Румыния. Кругом сирень, буйная сирень всюду!

Немцы и румыны не думали сдаваться. Переправа была тяжелой. Эти сутки на государственной границе были для артистов нашего театра одним из самых тяжелых испытаний в нашей фронтовой жизни.

Ночью мы пробрались в наши укрепленные окопы, находящиеся на горном склоне. Хотя возможность попадания снарядов и невелика, но высунуться нет возможности. Просидели всю ночь.

На фронте происходят самые невероятные встречи. На границе с Румынией мы встретились с генералом Г. Шейпаком. Раньше он был военным комиссаром Душанбе».

…Помилуйте, Георгий Павлович! Ну что вы такое сейчас сказали! Не был никогда генерал Шейпак комиссаром в Душанбе! То есть, может быть, он и был комиссаром (не знаю), но только не в Душанбе, а в Сталинабаде! И в 1937 году, когда он стал другом Сталинабадского русского драматического театра, и в момент вашей встречи с ним на фронте Шейпаку и в страшном сне не снилось, что Сталинабад когда-нибудь переименуют в Душанбе. Куда смотрела ваша редактура? Они выхолостили ваши воспоминания, выхолостили ваш юмор, придали вашему лицу – общее выражение, а вы известны «лица не общим выраженьем», и вдобавок раньше времени (задним числом) переименовали Сталинабад в Душанбе. Не вздумайте где-нибудь сказать (написать): «Я работал в Санкт-Петербурге в БДТ»… Это будет такой же нонсенс, как работа военным комиссаром Шейпака в Душанбе в 1937 году.

Шейпак (в Сталинабаде) пил пиво с Ширшовым. Ухаживал за Лидочкой Бергер (в Сталинабаде) и восхищался Саррой Косогляд в «Повести о женщине», ее демоническая внешность сразила Шейпака. И конечно же генерал Шейпак был рад встретить героическую Саррочку среди фронтовых артисток.

И наверное, генерал Шейпак закатил после концерта грандиозный банкет. Генералы и полковники на банкеты не скупились. Вы пили воду и крякали, зато налегали на американскую тушенку. Артисты (и артистки) принимали по сто грамм (и больше) и тушенкой (она называлась «второй фронт») тоже не брезговали.

Первый тост был ВСЕГДА «За Сталина!», второй – «За победу!». Никогда не наоборот, но иногда объединенно: «За Сталина – за победу!»

Что было, то было, Георгий Павлович!

«Здесь, на фронте (Шейпак. – М. В.) командовал дивизией. Он потом, когда все обошлось благополучно, рассказал, какой опасности мы подвергались. Вокруг все гремело. Свист пуль, очереди автоматов, артиллерийский обстрел. Прошло много лет с тех пор, и я могу честно сказать, о чем я вспоминал в те, казавшиеся мне последними, минуты жизни. Я вспоминал не о доме, не о театре – о футболе. В этой игре есть мужество, оптимизм наступления. Это бодрило и придавало силы.

Наши войска с тяжелыми, упорными боями вступили в Румынию. Эти бои в сводке Совинформбюро была названы боями местного значения. Какого напряжения сил, отваги, ума требовали они – эти бои «местного значения»!

А весна брала свое. В 1944 году она была какой-то особенно бурной. Все вокруг было в буйном цветении. Артисты знают, что, когда на сцене стреляют из стартового пистолета, долго не проходит запах гари. Когда же непрерывно в течение многих часов рвутся снаряды, весь воздух пропитан запахом пороха и крови. Но стоило тишине установиться хотя бы на несколько минут, как в легкие врывался аромат сирени. Это были контрасты жизни, которые исповедовал в искусстве мой учитель, замечательный советский артист и режиссер Алексей Денисович Дикий. Война – и сирень. Смерть – и жизнь. «…»

Фалешты, Флорешты, Скуляны… Гибель артистов из театра Немировича-Данченко произошла почти на наших глазах! Только что разговаривали с ними, простились. Они погрузились в машину, тронулись. В это время началась бомбежка. Бомба угодила в машину прямым попаданием.

25 мая утром переехали через Прут. Румыния. Отроги Карпат. Я не люблю пышных декораций. Но здесь природа – как в Большом театре. Естественный, образуемый горами амфитеатр. В таком театре мне никогда не приходилось играть. Он немного напоминает теперешний зал Театра сатиры в Москве. В котловине – загадочная акустика. Похоже на ревербератор: голос подхватывает и повторяет эхо. Звук становится глубоким, вкрадчивым.

Дали несколько концертов в городах Румынии. Было красиво необыкновенно. По склонам – сплошь зрители, тысячи зрителей, как на стадионе.

Перед нами – Яссы, до них двенадцать километров, до передовой – четыре. Изумительное, сказочное цветение природы. Спуски. Подъемы. Не верилось, что кругом война.

В Скулянах перед концертом и во время концерта был сильный артобстрел. Над головой со свистом летели снаряды. Рвались на расстоянии двухсот – трехсот метров. Жутко! И результат – к нам привезли десятки раненых «…».

Мы на передовой пообвыклись, осторожность перед опасностью притупилась. А это ни к чему хорошему не приводит. Отправились на очередной концерт. Нас предупредили, что километра два будем ехать простреливаемой дорогой, так что лучше полежать на дне грузовика. Мы так и сделали. Саше Бендеру надоело, он высунулся – пуля прошила плечо. Молодой. Рана быстро затянулась.

К месту концерта надо было пройти протоптанной тропкой по вспаханному полю. Метрах в двух от тропинки валялась походная табуретка с красным сафьяновым верхом. Кто-то легкомысленно потянулся к забавной вещице. Майор Караулов крикнул вовремя:

– Отставить!

Табуретка была заминирована. Фрицы частенько оставляют такие сюрпризы. «…»

Город Ботошани. Он почти цел, разрушений немного. Загорелые женщины, яркие, пестро одетые. Много любопытного, непривычного. Разместились по частным квартирам. Я у пожилых супругов. Всю ночь они не спали, боялись. Я тоже не спал – старики шептались, шаркали, подходили к двери нашей комнаты, прислушивались. «…»

Бельцы. Вечерний концерт шел под сплошной налет авиации. С одиннадцати часов вечера до четырех часов утра бомбили непрерывно. Взрывы. Небо в огнях. Горит вокзал. Рвутся боеприпасы. В шесть часов утра снова бомбежка. Двенадцать истребителей. Побежали в укрытие. Наших раненых, бегущих через двор, расстреливал из пулемета фашистский ас».

…И тут Сарра вскочила и закричала:

– Не могу больше! Не могу больше… Не могу! Лицо ее было землисто-серым, и губы были серые -

только брови и глаза чернели под черным платком.

– Не могу смеяться… Не могу петь, не могу надевать белое платье. Рядом ужас… Рядом смерть… Я не могу!…

– Все не могут – и все преодолели, – сказала Степанова.

– Не могу… преодо-левать!… Не хочу преодолевать… Не хочу жить!

– Сядь, Сарра! – прошептала Королева. – У нас сегодня еще один концерт.

Раненый на костылях, с перевязанной культей как-то смешно кувыркнулся – костыль отлетел, а раненый упал лицом в землю. У Сарры началась рвота.

Ее рвало желчью… Наверное, она не ела несколько дней, но этого никто не замечал. Наверное, она давно надломилась, но этого не замечали. Ее рвало желчью, Сарра тряслась и выкрикивала:

– Не могу больше, не могу… Не могу! Менглет растерялся. Первый раз за все фронтовые дни…

– Сарра, – наконец прошептал он, – тебе нужен врач. Мы тебе помочь бессильны.

Сарра его не слышала. Она утерла черным платком лицо:

– Я… сейчас… умру… Я не могу больше…

Ас – улетел. Бомбежка кончилась. Убитых подобрали. Сарру – увезла санитарная машина. Сарра не умерла. Но во фронтовой театр она не вернулась.

«Один из последних наших концертов состоялся во время праздника летчиков. Присутствовали генерал-полковник Шумилов, братья Глинки, А.И. Покрышкин – знаменитые летчики, Герои Советского Союза.

После прощального концерта выехали в Москву. Из Москвы наш театр сразу направили в Воронеж. Это мой родной город. Здесь я родился, здесь впервые вышел на подмостки, сыграл первую роль, впервые ударил по футбольному мячу, впервые влюбился…

Все мои заветные, родные места разбиты: школа, наша улица. И только каким-то чудом уцелел наш домик. Фантастические развалины монастыря. Я вернулся в свою юность. Узнаю о друзьях – один погиб, другой пропал без вести, геройски погибла моя любимая учительница литературы, которая привила мне любовь к театру, – Александра Ивановна Лепинь. Фашисты расстреляли ее за отказ преподавать по их указке, за помощь партизанам. В своем родном городе я особенно остро ощутил, что такое фашистское варварство и героизм советских людей».

…Жорик долго стоял возле Покровского собора. Смотрел на голубые купола… без крестов. Церковные врата были распахнуты – в храме было темно и пусто. Богослужения не совершалось уже более десяти лет. И башня звонницы уже более десяти лет зияла пустыми сводами – колокола сняли тогда же, когда и кресты… Собор возвышался над городом, как и прежде. Ни одна немецкая бомба не попала в него, не ранила… Осквернили, разорили храм свои… русские люди… Крест с большого церковного купола вызвался сбить его, Жорика, друг-приятель – Колька Иванов… Комсомолец и «футболист – отчаянный». Взял инструмент – полез, наверное, лестницу веревочную кто-то раньше укрепил.

Громадный золотой крест долго сопротивлялся, но Колька сбил его, и крест упал! А вслед за ним упал и Колька… К нему подбежали не сразу… его никто не жалел – говорили: «Бог наказал!» А Бог его спас! Колька сломал несколько ребер и ногу. Однако не умер… Ногу отняли – Колька на протезе ковылял… Жил и работал где-то на заводе… Сейчас в Воронеже Менглет его не встретил…

Слухи о Клотце подтвердились: Абрам Николаевич спрятался в соборе, и его выдал немцам полицай – Витька Никульников. Витька был полицаем, а старший брат его – военным летчиком. Всю войну в небе… В этой семье один к одному получается: один брат – герой, другой – предатель…

Голубые небесные купола уходят в небо… без крестов…

– Жорик! – тихо сказала Валя. Менглет обернулся, он забыл, что Королева рядом. На фронте он часто забывал, что она всегда рядом с ним.

– У тебя на висках седые волоски появились. Но седина тебе к лицу.

– Да… – сказал Жорик с неопределенной интонацией.

Строчки:

 
День Победы порохом пропах,
Это радость с сединою на висках… -
 

можно отнести и к Менглету, но когда он смотрел на купола Покровского собора, эту песню еще не сложили.

«Театр наш напряженно работал в Воронеже. Десятки концертов дали мы для возвращавшихся жителей. Радовало, что, несмотря ни на что, жизнь в городе начинала налаживаться.

И вот снова Москва. Объявляется смотр фронтовых театров. 16 декабря 1944 года в Доме актера на улице Горького мы показали свой спектакль «Салом, друзья!».

Все прошло отлично. Первый фронтовой театр Таджикской ССР был отмечен почетным дипломом и занял достойное место среди своих собратьев – фронтовых театров».

На просмотре фронтовых театров в Доме актера присутствовал художественный руководитель Театра имени Евг. Вахтангова Рубен Николаевич Симонов. Ему спектакль понравился, и зело понравился Менглет в сценке «Поймал языка!».

Рубен Симонов пригласил Георгия Менглета в руководимый им театр на роль… Карандышева в «Бесприданнице». Менглет не отказался (а кто бы, интересно, отказался?). Дикого в данный момент в Москве не было (снимался в картине «Адмирал Нахимов»), но Дикий – будет в Москве! И если вернется к вахтанговцам Жорику посчастливится работать с Алексеем Денисовичем в одном театре.

В Сталинабаде Жорик учился сам у себя – пока не поздно, следует учиться у тех, кто больше его знает и больше его понимает в театральном действе.

Уходу Менглета в Сталинабаде не препятствовали: большому кораблю – большое плавание.

Менглет вернулся в Сталинабад вместе с фронтовым театром и оставил Сталинабад, забрав всю свою семью. Рубен Симонов обещал Менглету роль Карандышева – квартиру пока не обещал.

В комнате коммуналки у родителей Вали – стали жить-поживать семь человек: тесть, теща, мама, папа, Майка, Валя и глава семьи, актер Театра имени Евг. Вахтангова, народный артист Таджикской ССР Георгий Павлович Менглет.