Текст книги "Тайны Поместья Торн (ЛП)"
Автор книги: Маргарет Роджерсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)
– Сайлас никогда бы не убил тебя, – настаивала Элизабет, с трудом веря, что произносит эти слова вслух. Он бы не убил. Разве? Но опять же…
Тридцать лет, которые они с Натаниэлем поклялись ему в прошлый раз, были потеряны, когда он принес себя в жертву. Чтобы заменить их, ему потребовалось всего два дня жизни. Тогда она решила, что его природа изменилась вместе с именем, и он больше не жаждет человеческой жизни. Но что, если это было не так? Что, если он был голоден?
Прохладный ветерок потрепал ее волосы.
– Добрых демонов не бывает, госпожа, – мягко вмешался Сайлас, наклоняясь мимо нее, чтобы поставить что-то на стол. – Есть только те, у кого есть манеры, и те, у кого их нет.
Никто из них не услышал его ответа. Мёрси заметно вздрогнула; даже Элизабет, которая уже не боялась его, оказалась охвачена инстинктивной реакцией хищного животного на хищника: мурашки побежали по ее рукам, когда его серебристые волосы прошелестели мимо, а бледные когтистые пальцы скользнули от завернутого в ткань свертка, который он положил между чашками.
Натаниэль, который не вздрогнул бы, если бы Сайлас устроил ему засаду в склепе с привидениями, был явно благодарен за смену темы.
– Если это еще один пряник, отдай его Элизабет. Я пытаюсь сохранить свою изящную фигуру.
Элизабет приподнялась и с интересом посмотрела на прямоугольный сверток, вспомнив пряники, которые Сайлас пек для них на праздники. Но стоило ей с надеждой понюхать воздух, как она поняла, что на самом деле находится внутри, и почувствовала одновременно волнение и холодное предчувствие.
– Пахнет не по-дружески.
– Я так понимаю, что мы все еще не обсуждаем пряники, – сказал Натаниэль. – Или нет? Это один из тех хлебов в форме человека, который заколдован так, что бегает и кричит от ужаса, пока его не разрубишь ножом? Колдовская традиция, – объяснил он Мёрси и Элизабет, которые в ужасе смотрели на него.
– Нет, – сказала Элизабет. – Это гримуар.
ТРИ
– НЕ ПОДХОДИТ, – ПЕРДУПРЕДИЛА ОНА. – Это не дружелюбно.
Дружелюбные гримуары имели сладковатый, заварной запах старой книги, а этот пах кислым, как испорченное молоко. Все затаили дыхание, когда она поднесла сверток ближе, раздвигая ткань. Это был маленький, тонкий гримуар, размером примерно с дневник. На потрескавшемся кожаном корешке выделялась позолоченная надпись: Том XI. Это было все, что она успела разглядеть, прежде чем гримуар взорвался бешеным потоком страниц. Она выхватила книгу и повалила ее обратно на стол, прижав к себе, прежде чем она успела разлететься по комнате.
– Это же четвертый класс, – удивленно сказала она. – Он должен быть в библиотеке. – После нескольких недель, проведенных за восстановлением книг в кабинете Натаниэля, она была хорошо знакома с каждым из гримуаров Поместья Торн. По крайней мере, так ей казалось. Но этот она точно раньше не видела. – Сайлас, где ты его нашел?
– Он некоторое время жил в виде дикаря на пятом этаже, госпожа. На этаже для слуг, – пояснил он, заметив ее растерянный взгляд. – Полагаю, оно сбежало из комнаты монументов.
Элизабет даже не знала, что в поместье есть пятый этаж, не говоря уже о том, что он называется комнатой монументов. Очевидно, она была не одинока. Натаниэль поднял брови. – Что?
– Комната монументов, хозяин. Она была закрыта в 1792 году после того, как ваш дед счел ее вышедшей из моды, что может создать определенные трудности, но вы найдете в ней запись всех изменений, сделанных в палатах с момента постройки поместья в шестнадцатом веке. – Он наклонил голову к гримуару.
Похоже, то, что его прижали на некоторое время, успокоило его. Элизабет осторожно приподняла обложку, вздрогнув от треска древнего пергамента, но, похоже, ничего не было повреждено, и больше никаких тревожных звуков не раздавалось, когда она раздвигала страницы, заглядывая внутрь. Поначалу она увидела лишь списки обычных изменений, сделанных в поместье и на его территории, ремонтные работы и т. п., написанные судорожным, неприятным на вид почерком. Но потом она дошла до магической диаграммы: сложной надписи из переплетающихся рун и геометрических фигур, которая, когда она открыла гримуар до конца, всплыла на дюйм или около того от страницы, светясь бледным голубым светом. И они двигались: фигуры вращались в воздухе, как шестеренки внутри часов, окруженные прокручивающимися кругами Енохианского текста. Элизабет вздохнула. Даже Мёрси, которую редко очаровывала магия, наклонилась вперед, чтобы посмотреть.
– Это модель домашних чар, – сказал Натаниэль. Голубой свет осветил угловатые плоскости его лица и заблестел в серых глазах, когда он, наклонившись, внимательно изучал текст. – Именно так они выглядят в фундаменте. Я думаю, что этот – надзиратель, который не пускает в сад посторонних. Мой отец отключил его во время ремонта; помнится, там произошел неприятный инцидент с лапчатой собакой Леди Трокмортон.
– А почему мы не можем просто пойти и посмотреть на сами чары? – спросила Элизабет, удивляясь, что не подумала об этом раньше, но, опять же, до сих пор она представляла себе чары как неосязаемые слои заклинаний, невидимо наложенные на поместье, а не физические массивы, как круг вызова на втором этаже.
– Раскрывать их опасно. Они были созданы старым колдовством, запрещенным со времен Реформ. И они запечатаны под сотнями тонн камня. Я видел один раз, потому что отцу пришлось восстанавливать пол после затопления подвала. Это было целое производство – Магистериум прислал десятки чиновников, чтобы проконтролировать. Так что если нам и придется на них посмотреть, то только в крайнем случае. – Он сжал руки в кулаки и прижался к ним ртом, пристально глядя в гримуар. – Комната монументов… где мы можем ее найти?
– Дверь находится рядом с бюстом Эразма Торна, недалеко от южной гостиной. – Мимолетная улыбка коснулась лица Сайласа. – Желаю вам обоим удачи.
***
– Что он имел в виду, когда сказал, что дверь была закрыта? – спросила Элизабет, с любопытством разглядывая пустую деревянную обшивку рядом с бюстом Эразма. Двери не было видно.
Натаниэль в жилете и рукавах рубашки расхаживал взад-вперед перед глухой стеной, стуча тростью по полу. Он попытался пробормотать несколько заклинаний, но ни одно из них, похоже, не помогло; все, что он мог сказать в ответ на свои попытки, – это слабый запах колдовства, витавший в воздухе.
– Вы когда-нибудь замечали, что внутри усадьба кажется больше, чем снаружи? Многие комнаты были созданы с помощью колдовства, и когда нынешнему хозяину дома они больше не нужны, он – или она, в некоторых случаях – приказывает их закрыть. – С тихим шипением боли он опустился на колени, чтобы осмотреть плинтусы. – В обычных домах для этого нужно накрыть мебель и запереть двери, но в колдовских домах мы исчезаем прямо из комнат. По-видимому, где-то здесь есть даже бальный зал, но я никогда не мог его найти.
Элизабет не понимала, что делает Натаниэль. Возможно, он искал какую-то потайную задвижку.
– Куда они деваются, когда ими никто не пользуется?
– Думаю, их складывают в стены. – Натаниэль опустился на пол, прижался щекой к паркету и пристально вгляделся в щель. – Ты когда-нибудь видела эти бумажные кукольные домики, которые открываются изнутри книги? Это точно такой же, по крайней мере, так мне объясняла мама.
Элизабет сразу поняла, о чем он говорит. Однажды она уже видела такой кукольный домик, но это был гримуар, а не обычная книга. Колдун сделал его для своей больной дочери, которая умерла, не дождавшись окончания работы. Его перевезли в Саммерсхолл на реконструкцию, и директор показывал его Элизабет, когда она была совсем маленькой, всего пяти-шести летней, поэтому воспоминания были похожи на сон: как огромный позолоченный фолиант открывался крошечным ключиком, который колдун сделал для своей дочери, чтобы она носила его на шее, как библиотекарь, а затем страницы сами собой раскрывались, открывая комнату за комнатой, складывающиеся предметы мебели отрывались от бумажных стен. Окна со ставнями открывались и закрывались, сквозь занавески проникал настоящий свет, цвет которого менялся в зависимости от времени суток. Обои и обивка мебели были тщательно прорисованы. И даже звуки: звон клавесина в музыкальной комнате, треск камина в кабинете, пение певчей птицы в клетке в зимнем саду.
Последняя комната представляла собой миниатюру спальни маленькой девочки. Но в этой комнате не было ни звука, только тишина.
– Надо пойти поискать их, – сказала она, испытывая тот же трепет удивления, что и при взгляде на гримуар, и ту же острую боль в сердце. – Интересно, похожи ли они на тот проход в Королевской Библиотеке, который привел нас в архив? Натаниэль, – добавила она, нахмурившись, – твой дом действительно живой, как и Королевская Библиотека?
Она пропустила его ответ мимо ушей, потому что, как только она задала этот вопрос, она увидела дверь.
Уголком глаза она заметила дверь. Ее очертания слабо мерцали, как мираж, а когда она обернулась, чтобы посмотреть на нее прямо, она исчезла. Но пока она пристально смотрела на стену, заставляя ее подчиниться, она медленно таяла, как бы смущаясь и застигнутая врасплох. Пыль покрывала дверную ручку и лепнину, как будто ее не трогали десятилетиями. А на фасаде висела потускневшая латунная табличка с надписью «Комната Монументов».
– Благодарю, – формально сказала Элизабет, открывая дверь. Она полагала, что с потенциально разумными магическими домами, равно как и с книгами, следует быть вежливой.
– Не стоит меня благодарить, Скривнер, – сказал Натаниэль с пола. Он все еще заглядывал в щели в плинтусе, ползая по нему на руках и коленях. – Я встану для тебя на четвереньки, когда пожелаешь.
Не отрывая взгляда от двери, Элизабет потянулась вниз, взяла его за руку и подняла на ноги.
– Ах, – сказал он, просветленный. – Конечно, я должен был догадаться – твоя невосприимчивость к магии не позволяет комнатам скрываться от тебя. Хотя, похоже, тебе пришлось немного похулиганить, – добавил он, заметив, что Элизабет все еще смотрит на дверь; у нее было ощущение, что в противном случае она снова попытается исчезнуть. Убрав трость под мышку, он взялся за ручку двери.
Как только дверь открылась, Элизабет поняла, что Сайлас имел в виду, говоря о некоторых проблемах. Помещение очень напоминало тесную каталожную комнату Королевской Библиотеки со старыми деревянными ящиками, расставленными вдоль стен от пола до потолка, но в данном случае большинство ящиков висели открытыми и перекошенными. Теплый, сиропный свет, льющийся через многостворчатое окно, мерцал тенями десятков гримуаров, хаотично порхающих в воздухе. За десятилетия отсутствия присмотра все они совершенно одичали: на пыльных половицах валялись истрепанные страницы, а два маленьких гримуара налетели на третий и начали его разрывать.
– Нет! – закричала она и бросилась внутрь, чтобы прекратить драку. Разбирая три гримуара и отбиваясь локтями от вырывающихся страниц, она заметила, что на каждом из открытых ящиков висит пожелтевшая, облупившаяся этикетка с указанием годов: 1511–1515, 1516–1520 и так далее.
– С тобой все в порядке, – сказала она потрепанному гримуару, слабо трепыхавшемуся в ее обхваченных руках. – Не волнуйся. Я тебя починю.
Неудивительно, что сбежавшие гримуары перессорились между собой. Старшие не соглашались с изменениями, записанными в младших, младшие обижались на устаревшие мнения старших. Ящики предназначались не только для упорядочивания, но и для того, чтобы держать их отдельно друг от друга. Отсортированные в хронологическом порядке, они помещались вместе с другими гримуарами, которые им нравились или, по крайней мере, которые они не пытались разорвать на части.
– Боже мой, кажется, этот гримуар съели, – сказал Натаниэль, глядя на маленькую груду кожи и пергамента в углу. Он только что вошел, его трость постукивала по пыльным половицам.
Гримуары как один замерли, повернувшись в его сторону.
– Тебе лучше пригнуться, – сказала Элизабет, но ее предупреждение прозвучало слишком поздно. Шквал чернильных приборов уже разлетелся по комнате.
***
Быстро стало ясно, что прочесать записи семьи Торн будет нелегко. Натаниэль заморозил все гримуары заклинанием – они неподвижно висели в воздухе, окруженные пульсирующими контурами изумрудного света, – но их было несколько десятков, и они страдали от самых разных недугов. Среди них распространилась инфекция Белого Мотылька, что неудивительно, ведь эта магическая плесень процветает в теплых, плохо проветриваемых помещениях, а кроме того, в большинстве гримуаров не хватало страниц, вырванных в результате десятилетних разборок.
Такое пренебрежение раздражало Элизабет, но, тем не менее, она должна была признать, что ей было весело. Ей не нравилось ничего больше, чем быть окруженной книгами, и она продолжала узнавать новое о колдунах, находя интересные фрагменты в гримуарах и спрашивая о них Натаниэля, например,
– Почему они укрепили крепостные стены и установили разводной мост в 1587 году?
– Вероятно, мы были в центре вражды, – ответил он, прищурившись на гримуар, который он перевернул вверх ногами, а затем снова вправо; она догадалась, что это был тот гримуар, который она рассматривала ранее, и текст которого выглядел перевернутым независимо от угла. – Колдуны осаждали дома друг друга, когда в семьях возникали разногласия – по поводу браков, политики, того, кто из троюродных братьев должен унаследовать демона, и тому подобное. Иногда это длилось годами. Они оживляли статуи, запускали друг в друга метеориты… Вот почему Реформы получили такую широкую поддержку в обществе. Всем надоело, что колдуны воюют друг с другом на улицах.
– Тогда, наверное, котел с горячим маслом имеет смысл, – нахмурившись, сказала Элизабет, просматривая свой собственный гримуар. – А как же импортные крокодилы?
Натаниэль усмехнулся, его зубы ярко блестели на измазанном чернилами лице.
– Естественно, они предназначались для рва.
Элизабет представила себе, как Мёрси бьет крокодила метлой, перебираясь через родовой разводной мост поместья Торн. В животе зашевелилось беспокойство. Мгновение спустя она вспомнила, почему.
– Натаниэль, насчет Мёрси… – Она заколебалась. Это казалось нелепым, но она должна была спросить. – Сайлас когда-нибудь убивал слуг?
Натаниэль вздрогнул. Он медленно опустил гримуар в руки.
– Очевидно, слуги время от времени исчезали при подозрительных обстоятельствах. Когда мне было восемь или около того, пропал дворецкий по имени Хиггинс; я подслушал, как родители обсуждали, что с ним могло случиться, однажды ночью, когда я должен был быть в постели. Конечно, это мог быть и не Сайлас. В таком городе, как Брассбридж, с людьми может случиться много чего.
– Но ты думаешь, что это был он.
– А, ну да. По словам моих родителей, Хиггинс был печально известен тем, что оставлял отпечатки пальцев на серебре.
Элизабет сглотнула. Она подумала о Мёрси, впервые работающей в большом доме, взвалившей на себя десятки новых обязанностей без должной подготовки. Добровольно ли она согласилась на эту работу? Возможно, у нее не было другого выбора. Элизабет не задумывалась об этом раньше, но, полагая, что помогает Мёрси, она, возможно, загоняла девушку в ловушку жизни, которой та не хотела.
Натаниэль наблюдал за ней.
– Сайлас не причинит Мёрси вреда, я обещаю. Он просто драматизирует ситуацию, когда в доме все делается не так, как ему нравится.
– Тогда почему ты приказали ему не убивать ее? – Элизабет точно знала, что Натаниэль был морально против того, чтобы отдавать Сайласу приказы. Она лишь однажды видела, как он это делал, и это было редкое исключение.
Он пристально смотрел на нее серыми глазами в янтарном свете. Ромбовидные стекла окна отбрасывали тени на его лицо. Натаниэль впервые задался вопросом, откуда исходит солнечный свет: они должны были находиться во внутренней части дома, где нет окон, и за все часы, что они находились внутри, качество света ни разу не изменилось, застыв в вечном золотом часе. Наконец Натаниэль сказал:
– Я безоговорочно доверяю ему. Я готов отдать свою жизнь в его руки без раздумий. Я делаю это ежедневно, каждый раз, когда он завязывает мне галстук. Но хотя я и не верю, что он причинит вред кому-то из членов нашего дома, я не собирался соизмерять свое доверие к нему с жизнью Мёрси. Сайлас это понимает.
И, возможно, даже одобряет, подумала Элизабет. Она все еще не до конца понимала тот странный танец, который происходил между ними, то хрупкое равновесие, которое они поддерживали между опасностью и пониманием. Возможно, она никогда и не поймет. Сколько бы она ни доверяла Сайласу, она никогда не сможет сделать это с такой же сложностью, как Натаниэль, который видел, как демон убил его собственного отца, и после этого немедленно вызвал его обратно.
Любопытство, как ничто другое, заставило ее спросить:
– Он когда-нибудь не подчинялся приказу?
– Только один раз. Это было ужасно.
– Что случилось?
Натаниэль покачал головой. Сначала она подумала, что это означает, что он не собирается отвечать, но потом он заговорил, отвернув лицо, изучая кривые ящики.
– Мне было двенадцать лет, и я разозлился на него… Не помню почему. Возможно, потому, что он вел себя слишком похоже на мою мать или отца, а мне очень хотелось именно их. Во всяком случае, я приказал ему уйти из моей комнаты и запретил возвращаться. А потом я остался внутри и не выходил, даже поесть. – Невеселая улыбка пощипывала уголки его рта. – Это был мой первый урок конкретности приказов. Раньше я не понимал, как колдуны могут быть убиты своими же демоническими слугами. Я не учитывал лазейки. Я приказал ему не выходить из комнаты, но не приказал не открывать дверь. Не открывать дверь, не класть в нее еду, не стучать, не разговаривать со мной из коридора. Несколько дней мы продолжали эту игру – он придумывал новые способы помешать мне, а я давал ему все более строгие и строгие приказы. Помню, что под конец я уже почти не мог говорить, наверное, я почти умирал от жажды. В конце концов, он ослушался. Для демонов это невозможно – ослушаться прямого приказа, но он все равно это сделал. – Натаниэль на мгновение замолчал. – Я думал, что он умрет. По-настоящему умрет, а не просто будет отправлен обратно в потусторонний мир. Тогда я решил, что никогда больше не отдам ему приказ, если у меня не будет другого выхода. Я не всегда выполнял это обещание, но количество случаев, когда я срывался, можно пересчитать по пальцам одной руки.
Элизабет отложила гримуар, который держала в руках, придвинулась и положила голову ему на плечо. Только потом ее охватил страх, что ее прикосновение может оказаться нежелательным, что он предпочтет остаться один. Но его рука поднялась и легла на ее затылок, а пальцы запутались в волосах.
Поглаживая его, он тихо продолжил:
– Я до сих пор помню, как осознал, что если бы Сайлас хотел убить меня, он мог бы сделать это еще сотни раз. Приказы, которые я отдал ему после вызова, те, которые, как я полагал, защищали меня от него все это время, оказались шуткой. Для него они вообще ничего не значили.
В зале монументов воцарилась тишина. Гримуары висели в воздухе, их страницы тихонько перешептывались. Она перевела взгляд на Натаниэля.
Пятна чернил подчеркивали контраст между его бледной кожей и темными волосами с серебряным отливом, спадающими на лицо. Его серые глаза были слегка подернуты красной пеленой, а губы – еще более красными, потрескавшимися от зимнего холода. Редко можно было увидеть его таким серьезным. Она с чувством вины подумала, что он выглядит слишком красивым, чтобы его выносить.
Ей захотелось поцеловать его. Она ненавидела то, что не могла его поцеловать. Тоска запершила в горле, в животе заклокотало, желание было столь же сладостным, сколь и болезненным. В этот момент она с яростью подумала, что защитит его от всего на свете; она будет сражаться со злодеями, демонами, монстрами, лишь бы он был в безопасности. Если бы она могла, она бы даже сражалась с его воспоминаниями.
– Конечно, – внезапно сказал он. Она подняла голову, когда он с трудом поднялся на ноги, опираясь на трость. Его глаза загорелись пониманием. Он шагнул между плавающими гримуарами и порылся в кармане. – Все эти гримуары были созданы Торнами. Семейная связь должна позволить мне управлять ими.
– Как? – спросила она, пытаясь избавиться от смутного чувства предчувствия. Он достал из кармана перочинный нож и небрежно осмотрел его острие.
– О, ничего сложного. Просто небольшая магия крови.
У Элизабет волосы встали дыбом.
– Разве это не незаконно?
Он лукаво улыбнулся ей – той самой улыбкой, которая когда-то убедила ее в том, что он похищает девственниц и превращает невинных девушек в саламандр.
– Нет, если это твоя собственная кровь, – сказал он и провел лезвием по руке.
По руке протянулась тонкая красная лента. Капельки крови упали на доски пола. Стоя над ними, он произнес несколько шипящих слов на энохианском, и капли с шипением и паром испарились.
По застывшим гримуарам пробежал шорох; между ними пробралась изумрудная магия. Затем они закружились, попав в сияющий зеленый вихрь, который рвал волосы Элизабет и сдувал пыль с пола и шкафов. Свободные страницы зашелестели, приводя себя в порядок, а затем аккуратно защелкнулись между обложками. Ящики вдоль стен с приглушенным стуком и хлопаньем открылись, и гримуары посыпались в них, заполняя все по порядку.
Элизабет уставилась на него с открытым ртом, думая о том, как полезно было бы иметь это заклинание в Великой Библиотеке. Катрин с удовольствием посмотрела бы на него. Но, возможно, она не была бы так очарована, как Элизабет, видом Натаниэля в зените его могущества, окруженного сиянием колдовства, его волосы и рубашку развевал неземной ветер.
Когда все ящики закрылись, только один гримуар остался висеть над головой, все еще закручиваясь от силы рассеивающегося вихря. Перестав кружиться, он плавно начал опускаться вниз.
– Я лучше возьму его, – вызвалась Элизабет, вскарабкиваясь на ноги. – Похоже, он в плохом состоянии.
Это оказалось преуменьшением. Только долгий опыт общения с гримуарами не позволил ей выронить книгу, когда она оказалась в ее руках. Обложка была покрыта пятнами зеленовато-белой плесени, и от нее сильно пахло свернувшимся молоком. Осторожно перевернув книгу, она замерла.
– Ты не поверишь, кто это написал.
– Бальтасар?
– Хуже, – заявила она. Она перевернула гримуар так, чтобы он мог видеть имя, начертанное на корешке:
КЛОТИЛЬДА ТОРН
ЧЕТЫРЕ
НЕ ЭЛИЗАБЕТ УЕДИНИЛАСЬ на следующий день в южной гостиной, окруженная баночками с притираниями, тониками и порошками. Белая моль была наиболее заразной во время лечения, когда грибок высыхал и начинал выделять споры, и в этот момент пораженный гримуар нельзя было подпускать близко к кабинету Натаниэля. Натаниэль гордился тем, что ей удалось добиться прогресса в работе с его коллекцией: хотя он хорошо относился к своим гримуарам, они неизбежно портились после многих лет, проведенных без прикосновения библиотекаря. Некоторые из них стали слишком угрюмыми или подавленными, чтобы их открывать. Один из них страдал от недиагностированной аллергии на пигменты в переплете своего соседа, из-за чего он часто чихал, разбрызгивая по кабинету капли чернил, а у другого образовалась сочащаяся рана от трения о шершавое место на полке.
Она все еще не решила, чем именно хочет заниматься в будущем, но после нескольких недель занятий в зале консервации Королевской библиотеки обнаружила, что разделяет многие взгляды консерваторов – очкастых библиотекарей в фартуках, которым поручалось восстанавливать состарившиеся гримуары и выхаживать больные тома. Консерваторы часто враждовали с надзирателями – те превыше всего ценили благополучие гримуаров, а надзиратели могли быть чересчур воинственны в своей обязанности защищать человеческие жизни от опасных книг. Половина разговоров на семинаре сводилась к критике методов сдерживания, которые надзиратели выбрали для нового Шестого класса в архивах, или к тому, как они перенесли гримуар повышенной секретности из одной библиотеки в другую, полностью проигнорировав рекомендации консерваторов. По мнению надзирателей, создание более комфортных условий для гримуара не стоило даже незначительного увеличения риска того, что он может вырваться на свободу и причинить вред гражданскому лицу.
Элизабет многому научилась на уроках, и, увидев, что она умеет делать с гримуарами, отдел отчаянно пытался ее удержать. Однако она с чувством вины понимала, что не хочет навсегда присоединиться к консерваторам. Она не могла представить себе, что всю жизнь будет сидеть в мастерской, вечно пахнуть мазью Корешковая Лихорадка и никогда не возьмет в руки меч.
Если бы только был вариант посередине – что-то среднее между надзирателем и хранителем. Она чувствовала, что может изменить ситуацию к лучшему: если бы у нее был шанс, она смогла бы найти способ в равной степени защищать и людей, и книги.
Не забывайте, что Духовенство тоже может измениться. Просто для этого нужны правильные люди. Именно это сказала ей два месяца назад госпожа Вик – теперь директор Вик, после отставки Мариуса.
Она все еще пыталась найти ответ. А пока у нее было много других забот.
Наконец гримуар выпустил облако светящихся зеленых спор, настолько ядовитых, что любой, кто их вдохнет, впадет в зачарованную кому на несколько дней. Элизабет, засунув в одолженную пару очков и обработанный химикатами шарф, решила не проверять теорию о том, что ее магическая устойчивость может дать ей некоторый иммунитет. Времени не было – по словам Сайласа, Среднезимний Бал должен был состояться только через неделю. К тому же она обещала Катрин не проводить никаких экспериментов без нее.
По мере того как пятна плесени отступали, белая корочка отслаивалась, как перхоть, обнажая участки бугристой, воспаленной кожи, под которой наконец-то обнаружилось название: Том XXVI. Гримуару должно было стать лучше. Однако запах свернувшегося молока остался, и, как Элизабет ни старалась, она не могла заставить его открыть.
Она пробовала уговаривать, говорить комплименты, даже однажды, решительно скривив лицо, попробовала сделать массаж. Но том XXVI упрямо закрывался, как сжимающийся рот, отказывающийся от ложки.
Она не собиралась поддаваться отчаянию. Как бы ни была обречена на неудачу эта задача, она открыла для себя нечто удивительное еще в комнате монументов: тетя Клотильда была колдуньей.
– Та самая тетя, от гобелена которой ты все время пытаешься избавиться? – с сомнением спросила Мёрси, наблюдая за тем, как Элизабет аккуратно наносит кожаную полировку на обложку тома XXVI, склонившись над письменным столом Натаниэля среди вороха бумаг и сверкающих бронзовых и стеклянных инструментов.
– Моя двоюродная бабушка, технически, – поправил он, помешивая в котелке на огне. – И я не пытаюсь от нее избавиться – я пытаюсь ее уничтожить. Она наложила на него заклятие, которое не позволяет никому снять его со стены. Однажды я пыталась поджечь его, но, как вы понимаете…
– Сколько здесь леди-колдуний? – поспешно перебила Элизабет, бросив взгляд на Сайласа, который в кошачьей форме дремал на диване.
– Не так уж много. Наследники мужского пола почти всегда наследуют семейного демона, что нелепо, я знаю. Учитывая, как моя мать умела обманом заставить Максимилиана есть овощи, я подозреваю, что она справилась бы с демоном гораздо лучше, чем большинство мужчин в Совете.
Элизабет задумчиво нахмурилась, глядя на свою тряпку, испачканную полировкой. Приехав из изолированного мира Великих Библиотек, она все еще не понимала смысла подобных обычаев. Натаниэль как-то сказал ей, что мало кто за пределами Духовенства вообще знает о существовании женщин-надзирательниц, а большинство будет шокировано идеей носить брюки и владеть мечом.
Эта мысль вызвала у нее приступ сочувствия к создателю Тома XXVI. Какой бы ни была Клотильда Торн, она явно обладала сильным характером, достаточным для того, чтобы оставить отпечаток своей личности в гримуаре. Жизнь в мире, который едва принял ее, не могла быть легкой. Возможно, все сложилось бы иначе, если бы она жила в более благоприятных условиях, окруженная влиянием других волшебниц. Элизабет не могла себе представить, что у нее не было бы директора Ирены, на которую можно было бы равняться, или Катрин, с которой можно было бы сговориться.
У Катрин наверняка нашлась бы идея, как поступить с Томом XXVI. Обычно она приходила на ужин раз или два в неделю. Но сейчас связаться с ней не было никакой возможности. Элизабет сомневалась, что им удастся передать сообщение через изгородь или даже через дверь, если на то пошло. Вчера, после того как снег, выпавший из-за метели, начал таять, их ждал неприятный сюрприз: ни один из входов и выходов в поместье не сдвинулся с места. Они не могли даже открыть окно.
На всякий случай она попросила Натаниэля написать послание и отправить его магией в Великую Библиотеку, но через долю секунды бумага снова появилась в воздухе и ударила его по лицу. Обескураженные, но не побежденные, они последовали за Мёрси в фойе, чтобы посмотреть, как она тычет метлой в щель для писем на входной двери. Увидев, что конец метлы отломился, как морковка, они поспешно решили больше не провоцировать дом.
Они удалились в кабинет для совещания, обсуждая свои варианты на пониженных тонах, словно боясь, что в поместье могут подслушать. В какой-то момент во время тихого разговора Натаниэль и Элизабет случайно наклонились слишком близко друг к другу, их лица почти соприкоснулись, и клок мокрого снега с шипением упал в камин, наполнив комнату дымом.
– Вот и все, – сказал он, театрально взмахнув халатом, и вскочил на ноги. – Скривнер, я должен тебе кое-что показать.
С любопытством она последовала за ним в розовую комнату – заброшенную спальню, спрятанную в дальнем, продуваемом сквозняками углу дома. Ее любопытство усилилось, когда она увидела, как он вытаскивает из-под кровати деревянный ящик. Он был заколочен гвоздями и снабжен надписью «ДОКАЗАТЕЛЬСТВА».
Еще до того, как он открыл ящик, у нее появилось плохое предчувствие: в соломе лежало зеркало, а края ближайших к раме лезвий блестели от инея. Она сделала шаг назад, ее сердце заколотилось.
– Что оно здесь делает? Я думала, его уничтожили.
– Уничтожение столь мощных артефактов может иметь непредвиденные последствия. Магистериум нашел способ нейтрализовать его магию. После этого они вернули его мне – он принадлежал моей семье на протяжении многих поколений, и, думаю, им было неприятно, что я лишился своего колдовства. – Он скорчил гримасу. – Они доставили его, когда ты была в Королевской Библиотеке. Я собирался рассказать тебе, но совершенно забыл об этом до сих пор.
