Текст книги "Унесенные ветром. Том 2"
Автор книги: Маргарет Митчелл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]
– Я и сам прекрасно знаю, сколько она сделала для нас.
– Эшли, только подумай! Мы не только поможем Скарлетт, подумай, что значит для нас жить в Атланте среди своих, а не среди янки! Ведь там живет тетушка, дядя Генри, все наши друзья, малышу Бо будет с кем поиграть, он сможет пойти учиться. Если мы переедем на Север, мы не сможем отправить его в школу, где он будет учиться в одном классе с детьми янки и с негритятами! Нам пришлось бы нанять гувернантку, а разве мы можем себе позволить…
– Мелани, – мертвенно-тихим голосом произнес Эшли, – ты действительно так сильно хочешь вернуться в Атланту? Мы много раз говорили о переезде в Нью-Йорк, и ты ни разу словом не обмолвилась об Атланте. Даже не намекнула мне…
– Эшли, когда мы говорили о Нью-Йорке, я и не думала, что в Атланте для тебя найдется место, к тому же я была не вправе тебе указывать. Жена обязана следовать за мужем. Но теперь, когда Скарлетт так нуждается в нашей помощи и предлагает работу специально для тебя, мы можем вернуться домой! Домой! – восторженно повторила она, крепко обнимая Скарлетт. – Я снова увижу Пять Углов и Персиковую улицу и… и… О, как же я по ним соскучилась! Может, у нас даже будет свой маленький домик! Пусть самый маленький и скромный, но… свой!
Ее глаза светились восторгом и счастьем. Эшли и Скарлетт смотрели на нее во все глаза. Эшли был ошеломлен, на лице у Скарлетт появилось удивленное и пристыженное выражение. Ей и в голову не приходило, что Мелани так сильно тоскует по Атланте, так страстно мечтает вернуться в родной город и обзавестись собственным домом. Казалось, она была вполне довольна жизнью в Таре, поэтому для Скарлетт ее мечты о возвращении домой стали откровением.
– Ах, Скарлетт, как чудесно ты все это для нас придумала! Ты знала, как я мечтала вернуться домой!
Как всегда, столкнувшись с привычкой Мелани видеть благородные помыслы там, где их и в помине не было, Скарлетт ощутила стыд и досаду. Она вдруг поняла, что сейчас не посмеет взглянуть в глаза ни Эшли, ни Мелани.
– У нас будет свой маленький домик. Ты хоть понимаешь, что мы женаты уже пять лет, а у нас до сих пор нет собственного дома?
– Вы могли бы жить с нами у тети Питти. Это ведь и твой дом, – пробормотала Скарлетт, взбивая диванную подушку и старательно опуская глаза, загоревшиеся победным блеском, потому что она уже чувствовала – подул попутный ветер.
– Нет, но все равно спасибо, дорогая. Нам было бы слишком тесно всем в одном доме. У нас будет свой дом… Ах, Эшли, скажи «да»!
– Скарлетт, – безжизненным голосом сказал Эшли, – посмотрите на меня.
Она испуганно подняла взгляд и посмотрела в его серые глаза, полные горечи, усталости и безнадежности.
– Скарлетт, я поеду в Атланту… Против вас обеих я устоять не в силах.
Он повернулся и вышел из комнаты. Тоскливый страх потеснил и заглушил певшее в душе Скарлетт победное ликование. В его глазах появилось уже знакомое ей выражение – то самое, что было в них, когда он говорил, что после переезда в Атланту на нем можно будет ставить крест.
После того как Сьюлин и Уилл поженились, а Кэррин отправилась в монастырь под Чарльстоном, Эшли, Мелани и Бо уехали в Атланту, прихватив с собой Дилси, чтобы та готовила еду и присматривала за малышом. Присси и Порка было решено оставить в Таре, пока Уилл не наберет новых негров для работы в поле, после чего им предстояло тоже перебраться в город.
Маленький кирпичный домик, который Эшли арендовал для своей семьи, стоял на Плющовой улице, сразу за домом тетушки Питти: задние дворы примыкали друг к другу, их разделяла лишь живая изгородь из разросшихся кустов бирючины. Мелани выбрала дом именно по этой причине. В первое же утро по возвращении в Атланту, со смехом и слезами обнимая Скарлетт и тетю Питти, она сказала, что слишком долго жила вдали от родных и хочет жить как можно ближе к ним.
Когда-то дом был двухэтажным, но во время осады в него попал орудийный снаряд и разрушил верхний этаж, а вернувшемуся после капитуляции хозяину не хватило средств на его восстановление, поэтому он, недолго думая, накрыл оставшийся этаж плоской крышей, из-за чего дом приобрел непропорционально приземистый вид и стал напоминать детский игрушечный домик, построенный из обувных коробок. Дом стоял на высоком фундаменте, внизу находился большой погреб, ко входу вела длинная крутая лестница, придававшая ему еще более нелепый вид. Отчасти впечатление приплюснутости скрадывала пара прекрасных вековых дубов, укрывших дом в своей тени, да усыпанная белыми цветами магнолия с запыленными листьями, выросшая у самого крыльца. На широкой лужайке густо зеленел клевер, а в разросшиеся, давно не стриженные кусты бирючины, составлявшие живую изгородь, вплетались сладко пахнущие плети жимолости. В траве кое-где сохранились старые, придавленные к земле кусты роз, выбросившие молодые побеги, а бело-розовый мирт цвел с такой отчаянной доблестью, словно и не было никакой войны и не поедали его листьев лошади янки.
Скарлетт считала этот дом самым уродливым строением из всех, что ей когда-либо приходилось видеть, но Мелани не променяла бы его даже на все былое великолепие Двенадцати Дубов. Теперь это был ее дом, наконец-то они с Эшли и маленьким Бо обрели свою собственную крышу над головой.
Индия Уилкс вернулась из Мейкона, где она жила вместе с Милочкой с 1864 года, и поселилась в доме брата, потеснив семейство в и без того тесном жилище. Однако Эшли и Мелани радостно приютили ее. Времена переменились, денег не хватало, но ничто не могло изменить традиций Юга: семья всегда с готовностью предоставляла кров нуждающимся или незамужним родственницам.
Милочка вышла замуж, по словам Индии, за человека ниже ее по положению – грубого и неотесанного уроженца Запада родом из Миссисипи, осевшего в Мейконе. У него было красное лицо, громкий голос и шумные, вульгарные манеры. Индия не одобряла выбора сестры, и жизнь в доме шурина стала для нее сущим мучением. Узнав, что у Эшли появился свой дом, Индия обрадовалась: теперь она могла распроститься с чуждой обстановкой и больше не видеть, как сестра глупо счастлива в браке с недостойным ее мужчиной.
Остальные члены семьи втихомолку считали, что простоватая, вечно хихикающая Милочка, проявив невиданную прыть, составила себе поистине блестящую партию, и удивлялись, как ей вообще удалось найти жениха. Ее муж был джентльменом и располагал кое-какими средствами. Одна только Индия, рожденная в Джорджии и воспитанная в виргинских традициях, не считала за людей всех, кто родился не на Восточном побережье, и называла их невежами и дикарями. Скорее всего, муж Милочки с облегчением вздохнул после ее отъезда, потому что в последнее время с Индией нелегко было ладить.
Теперь к ней прочно пристало клеймо старой девы. Ей было двадцать пять лет, и на вид никто не дал бы ей меньше, поэтому ей уже не нужно было стараться выглядеть привлекательной. Ее бесцветные глаза, почти лишенные ресниц, смотрели на мир строго и непримиримо, а тонкие губы вечно были надменно сжаты. Она излучала достоинство и гордость, что, как ни странно, шло ей намного больше, чем девичья нежность, которую она носила, как маску, когда жила в Двенадцати Дубах. Она сумела поставить себя так, что окружающие видели в ней почти вдову. Все знали, что Стюарт Тарлтон женился бы на ней, если бы не погиб под Геттисбергом, поэтому к ней относились с уважением, как к женщине, которая была помолвлена, хотя и осталась незамужней.
Все шесть комнат маленького домика на Плющовой улице вскоре были скромно обставлены простой и грубой мебелью из сосны и дуба, купленной в лавке Фрэнка. Денег у Эшли не было, пришлось покупать в кредит, поэтому он выбрал дешевую мебель и ограничился лишь самым необходимым. Это смутило Фрэнка, питавшего самые теплые чувства к Эшли, и сильно расстроило Скарлетт. И она, и Фрэнк с радостью готовы были бесплатно снабдить семью Эшли лучшей мебелью красного и розового дерева, какая только была в лавке, но Уилксы категорически отказались. Их дом был ужасающе уродлив и гол, и Скарлетт было больно смотреть, как Эшли живет без портьер и ковров. Он сам, казалось, не обращал никакого внимания на окружающую обстановку, а Мелани просто светилась счастьем и гордостью оттого, что наконец-то, впервые за все годы семейной жизни, у них есть свой дом. Скарлетт на ее месте умерла бы от стыда, если бы друзья увидели, что в ее доме нет ни портьер, ни ковров, ни диванных подушек, не хватает стульев, чайных чашек, ложек. Но Мелани гордилась своим жилищем и принимала в нем гостей, как будто у нее были и бархатные портьеры, и диваны, обитые парчой.
Но несмотря на все свое бросающееся в глаза счастье, Мелани явно не была здорова. Рождение Бо подорвало ее здоровье, а тяжелый труд в Таре высосал из нее последние силы. Она так похудела, что ее тоненькие косточки грозили вот-вот прорвать бледную кожу. Когда она играла во дворе со своим сынишкой, издалека ее можно было принять за маленькую девочку – таким тонким и неправдоподобно плоским стал ее стан. Никакого намека на бюст, бедра узкие, как у малыша Бо, и при этом, по мнению Скарлетт, она была начисто лишена гордости и здравого смысла, который подсказал бы ей, что надо подшить рюши под лиф платья и подложить подушечки сзади под корсет, чтобы скрыть худобу. Ее маленькое личико тоже выглядело изможденным и слишком бледным – шелковистые брови, тонко изогнутые, как усики бабочки, грубо выделялись на бесцветной коже, словно нарисованные углем. Глаза, окруженные черными тенями, казались неестественно огромными на осунувшемся лице, но выражение этих глаз осталось прежним, как во времена беззаботного девичества. Война, постоянные боли и тяжкий труд оказались бессильны перед безмятежной кротостью ее взора. Это были глаза счастливой женщины, наделенной душевным спокойствием, которому не страшны никакие бури.
«Как ей удается сохранять этот взгляд?» – думала Скарлетт, поглядывая на нее с завистью. Она знала, что у нее самой порой появляется взгляд голодной кошки. Как там Ретт однажды выразился о глазах Мелани? Какой-то вздор насчет того, что они будто бы похожи на свечи. Да-да, два путеводных огонька среди непроглядной тьмы. Да, они действительно напоминали свечи, защищенные от всех ветров, два нежных огонька, сияющих счастьем от того, что она вернулась домой и опять оказалась среди друзей.
В их домике всегда толпились люди. Мелани была всеобщей любимицей еще с детства, и теперь весь город спешил засвидетельствовать ей свое почтение по возвращении домой. Каждый считал своим долгом принести подарок в дом: безделушки, картины, пару серебряных ложек, льняные наволочки, салфетки, плетеные коврики – словом, маленькие вещицы, пережившие нашествие Шермана и бережно хранимые, в которых, по словам самих дарителей, они больше совершенно не нуждались.
Старики, воевавшие с отцом Мелани еще в Мексиканской войне, приходили с визитом и приводили с собой друзей, чтобы представить их «очаровательной дочери старого полковника Гамильтона». Старинные подруги ее матери собирались чуть ли не ежедневно: Мелани с большим почтением относилась к старшим, и общение с ней было целебным бальзамом для престарелых дам, сетующих на нынешние безумные времена, когда молодежь совершенно позабыла о хороших манерах. Ровесницы Мелани – молодые жены, матери и вдовы – любили ее за то, что она пережила то же, что и они сами, но не озлобилась и всегда была готова с сочувствием выслушать их. Молодежь, как это обычно бывает, приходила просто потому, что в этом доме было уютно и всегда можно было встретить друзей.
Вокруг деликатной, вечно держащейся в тени Мелани мгновенно образовался кружок стариков и молодежи – все, что осталось от высшего довоенного общества Атланты. Все они лишились своих денег, но все были родовиты и тверды духом. Казалось, лучшие семьи Атланты, разбросанные и разоренные войной, прореженные смертью, ошеломленные случившимися переменами, нашли в Мелани точку притяжения, вокруг которой они могли сплотиться.
Несмотря на свою молодость, Мелани обладала всеми необходимыми качествами, которые выше всего ценили эти потрепанные жизнью представители старого мира: она была бедна и гордилась своей бедностью, она обладала мужеством и безропотно выносила лишения, она была весела, гостеприимна, добра, а главное, чтила старые традиции. Мелани не желала меняться, не допускала даже мысли о том, что в изменившемся мире существуют веские причины для перемен. Под ее крышей словно возродился довоенный мир, в ее доме люди крепли духом и с еще большим презрением встречали грозивший затопить их поток варварского веселья, изобилия и богатства, в котором купались «саквояжники» и разбогатевшие республиканцы.
Заглядывая в молодое лицо Мелани, все видели непоколебимую преданность прежнему укладу и пусть ненадолго, но забывали о предателях из их собственного круга, вызывавших в их сердцах ярость, страх и боль. А примеров было много. Некоторые выходцы из хороших семей, доведенные бедностью до полного отчаяния, переходили на сторону врага, становились республиканцами и соглашались на предлагаемую завоевателями работу, чтобы их семьи не жили подаянием. Встречались бывшие солдаты, еще совсем молодые люди, которым в мирной жизни не хватило духа, чтобы потратить годы на приобретение состояния. Следуя примеру Ретта Батлера, эти люди якшались с «саквояжниками» и вместе с ними занимались грязными денежными махинациями.
Самым черным предательством заклеймили себя девицы из некоторых благороднейших семейств Атланты. Оказавшись на выданье уже после войны, которой почти не помнили, они не испытывали озлобления, сжигавшего души старших. Они не теряли ни мужей, ни любимых. Зато у них сохранились смутные детские воспоминания о былом богатстве и роскоши, а среди офицеров-янки попадались такие беззаботные красавчики, одетые с иголочки! К тому же они устраивали пышные балы, ездили на прекрасных лошадях и боготворили девушек Юга. Они обращались с молодыми девицами как с королевами, старались не ранить ненароком их девичью гордость – так почему же нельзя с ними общаться?
Янки были намного привлекательнее местных уроженцев – таких серьезных, скверно одетых, вечно загруженных работой настолько, что у них совсем не оставалось времени на развлечения. Уже несколько девиц из благородных семей Атланты сбежали из дому, чтобы тайно обвенчаться с офицерами-янки, и разбили тем самым сердца своих родных. Бывало, братья, повстречавшись с сестрой на улице, без слов проходили мимо, некоторые родители никогда не упоминали имен дочерей. При воспоминании об этих трагедиях ледяной ужас охватывал тех, кто избрал для себя девиз «Не сдаваться», но стоило им взглянуть на нежное, но непреклонное лицо Мелани, как этот ужас отступал. По словам вдовствующих леди, она служила здоровым и воодушевляющим примером для всех девушек города. А поскольку Мелани не кичилась своими достоинствами, девушки не питали к ней неприязни.
Мелани и в голову не приходило, что она стала главой местного общества. Она считала, что эти люди просто проявляют доброту, посещая ее дом, приглашая ее в свои швейные кружки, на танцевальные вечеринки и в музыкальные общества. Атланта всегда была музыкальной и чтила хорошую музыку, хотя жители других городов Юга утверждали, что в Атланте совсем нет культуры, а теперь, когда жизнь становилась все тяжелее, интерес к музыке вспыхнул с невиданной прежде силой. Слушая музыку, легче было забыть о нахальных черных рожах на улицах и о наводнивших город синих мундирах.
Мелани немного смутилась, неожиданно для себя оказавшись во главе новообразованного Субботнего музыкального кружка. Она не знала, чему обязана такой честью, и приписывала свое избрание разве что умению аккомпанировать на фортепьяно кому угодно, даже сестрам Маклюр, любительницам дуэтов, совершенно лишенным слуха.
А дело было в том, что благодаря своим дипломатическим способностям Мелани умудрилась объединить Дамский кружок арфисток, Мужской хоровой клуб, Клуб юных мандолинисток и гитаристок с Субботним музыкальным кружком, таким образом дав Атланте возможность слушать музыку в достойном исполнении. И действительно, многие, прослушав «Цыганочку» в интерпретации Субботнего музыкального кружка, признали исполнение намного превосходящим то, что им приходилось слышать даже на профессиональной сцене в Нью-Йорке и Новом Орлеане. После того как ей удалось привлечь к общему делу клуб арфисток, миссис Мерриуэзер сказала миссис Мид и миссис Уайтинг, что Мелани необходимо поставить во главе их кружка. Уж если она сумела поладить с арфистками, значит, поладит с кем угодно, заявила миссис Мерриуэзер. Сама она аккомпанировала хору на органе в методистской церкви, а посему не питала особой симпатии ни к арфам, ни к арфисткам.
Итак, Мелани избрали секретарем Ассоциации по уходу за могилами наших славных воинов и Швейного кружка в поддержку вдов и сирот Конфедерации. Эти почетные должности она заслужила после весьма бурного совместного заседания обоих обществ, которое едва не закончилось рукоприкладством и разрывом давней дружбы. На собрании подняли вопрос о том, стоит ли выпалывать сорняки на могилах солдат Союза, расположенных рядом с могилами солдат Конфедерации. Поросшие бурьяном холмики, под которыми покоились янки, сводили на нет все старания дам поддерживать в хорошем состоянии могилы своих родных. Угли, жарко тлевшие под туго зашнурованными корсетами дам, мгновенно полыхнули огнем, и два общества разделились, бросая друг на друга негодующие взгляды. Швейный кружок выступал за удаление сорной травы, а дамы из Ассоциации по уходу за могилами яростно им противостояли.
Взгляды последней группы выразила миссис Мид, заявив:
– Выпалывать сорняки с могил янки? Да я лучше выкопаю самих янки и выброшу их на городскую помойку!
После этого вопиющего заявления оба сообщества вскочили на ноги, и все принялись высказываться, не слушая друг друга. Собрание проходило в гостиной миссис Мерриуэзер, и дедушка Мерриуэзер, которого на это время выдворили на кухню, рассказывал потом, что шум поднялся такой же, как при артиллерийской подготовке перед Франклинской битвой. И на поле боя, пояснял он, находиться было куда безопаснее, чем в этом дамском собрании.
Мелани каким-то чудом умудрилась пробраться в самую гущу дамского шабаша и заговорила так, что ее тихий голос пробился сквозь крики. С замирающим от страха сердцем – страшно все-таки говорить перед толпой разъяренных женщин! – она несколько раз повторила дрожащим голосом: «Дамы! Прошу вас!» – и шум наконец утих.
– Я хочу сказать… то есть… я всегда думала, что… что нам нужно не только выпалывать сорняки, но и сажать цветы на… мне все равно, что вы думаете, но всякий раз, когда я иду положить цветы на могилу моего дорогого Чарли, всегда кладу цветы и на соседнюю могилу неизвестного янки. Она… у нее такой заброшенный вид!
Собрание опять взорвалось, послышались выкрики, но теперь оба кружка объединились в единый хор.
– На могилу янки! Ах, Мелли, да как вы могли! Они же убили Чарли! И вас чуть не убили! А когда родился малыш Бо, и его могли убить! И Тару янки чуть не сожгли!
Мелани никогда раньше не сталкивалась со столь бурным шквалом негодования: ей пришлось схватиться за спинку стула, чтобы не упасть.
– Прошу вас, дамы! – умоляюще закричала она. – Дайте же мне закончить! Знаю, у меня нет никакого права говорить об этом, ведь никто из моих близких не погиб на войне, кроме Чарли, к тому же я, слава богу, знаю, где его могила. Среди нас много тех, кто не знает, где похоронены их сыновья, мужья или братья…
Она задохнулась, в комнате воцарилась мертвая тишина.
Горящий взгляд миссис Мид был мрачен. Она проделала долгий путь в Геттисберг после сражения, чтобы привезти домой тело Дарси, но никто не смог ей сказать, где он похоронен. В какой-то из наспех вырытых траншей на вражеской земле. У миссис Аллен задрожали губы. Ее муж и брат были участниками злосчастного похода Моргана на Огайо, и ей ничего не удалось разузнать, кроме того, что они оба пали на берегу реки в первом же столкновении с кавалерией янки. Она так и не узнала, где они похоронены. Сын миссис Эллисон умер на Севере, в лагере для военнопленных, а она была так бедна, что так и не смогла перевезти тело домой. Многие прочли в списках жертв: «Пропал без вести, признан погибшим», и это было последнее, что им было известно о судьбе любимых людей, ушедших на войну.
К Мелани обратились взгляды, в которых было написано: «Зачем бередить наши раны? Они никогда не заживут… Мы никогда не узнаем, где похоронены наши близкие».
В тишине голос Мелани окреп.
– Их могилы находятся где-то далеко, в стране янки, а могилы многих янки находятся здесь. Только представьте себе, как ужасно было бы узнать, что какая-то женщина-янки скажет, что готова выкопать их и…
Миссис Мид издала короткий страшный звук.
– Но как утешительно было бы думать, что какая-нибудь добрая женщина-янки… Должны же существовать на свете добрые женщины-янки! Мне все равно, что говорят люди, не могут же все быть плохими! Как бы было замечательно знать, что они очищают могилы наших солдат, хотя они и были врагами, от сорной травы и сажают на них цветы. Если бы Чарли погиб на Севере, у меня было бы легче на душе, знай я, что кто-то… И мне все равно, что вы думаете обо мне… – опять ее голос сорвался, – я уйду из обоих клубов и… и вырву каждую травинку на могиле солдата-янки и посажу там цветы… и… только попробуйте меня остановить!
Бросив этот вызов, Мелани разрыдалась и, шатаясь на ходу, попыталась проложить себе путь к выходу.
Часом позже, оказавшись на безопасной территории в чисто мужском окружении салуна «Девушка сезона», дедушка Мерриуэзер рассказывал дяде Генри Гамильтону, что после этой речи все расплакались и бросились обнимать Мелани, вечер закончился званым ужином, а Мелани избрали секретарем обоих клубов.
– И все решили полоть сорняки. Представьте себе, какой кошмар, Долли сказала, что я с радостью помогу им, потому что мне все равно, видите ли, заняться нечем. Я ничего не имею против янки и считаю, что права мисс Мелли, а не все эти дикие кошки. Но только представьте себе, как я выпалываю сорняки – это в моем-то возрасте и с моим люмбаго!
Мелани стала работать в совете патронесс сиротского приюта и помогала собирать книги для новообразованной Ассоциации библиотек для юношества. Даже драматические актеры, раз в месяц дававшие любительские спектакли, звали ее к себе. Мелани была слишком застенчива, чтобы появиться перед рампой из керосиновых ламп, но могла шить костюмы из мешковины – единственной ткани, имеющейся в наличии. Именно она подала решающий голос в Шекспировском читальном кружке за то, чтобы разнообразить произведения великого барда чтением Диккенса и Булвер-Литтона, а не поэмами лорда Байрона, как было предложено одним молодым холостяком, которого Мелани в глубине души считала самым легкомысленным из членов кружка.
В конце лета по вечерам ее маленький, едва освещенный дом всегда был полон гостей. Стульев вечно не хватало, и дамы частенько усаживались прямо на ступеньки крыльца, а мужчины собирались вокруг них и устраивались на перилах, упаковочных ящиках или прямо на лужайке. Порой Скарлетт видела, как гости, сидя на траве, попивали чай – иных напитков Уилксы предложить не могли, – и удивлялась, как у Мелани хватает духу так беззастенчиво выставлять напоказ свою бедность. Сама Скарлетт не собиралась принимать у себя гостей – тем более таких именитых, какие бывали у Мелани, – пока домик тетушки Питти не будет обставлен, как до войны, пока она не сможет подавать гостям хорошее вино и джулеп, запеченную ветчину и холодную оленью вырезку.
В доме Мелани часто бывал даже сам великий герой Джорджии генерал Джон Б. Гордон с семьей. Отец Райан, поэт-священник Конфедерации, проезжая через Атланту, непременно заглядывал на огонек. Он завораживал собравшихся своим остроумием и безо всяких уговоров соглашался прочесть «Меч генерала Ли» или бессмертный «Поверженный стяг», неизменно вызывавший слезы на глазах у дам. Алекс Стивенс, бывший вице-президент Конфедерации, заезжал с визитом всякий раз, когда бывал в городе, и, как только местному обществу становилось известно, что он у Мелани, в доме собиралось множество гостей: они часами готовы были слушать звонкий голос хрупкого инвалида. Обычно не менее дюжины детишек клевали носом в слишком поздний для себя час на руках у родителей: ни одна семья не хотела лишить свое чадо возможности через много лет, уже став взрослым, рассказать, что его поцеловал сам великий вице-президент или что им довелось пожать руку, направлявшую Правое Дело. Все важные лица, приезжавшие в город, считали своим долгом посетить дом Уилксов и часто оставались там ночевать. В маленьком домике с плоской крышей становилось невыносимо тесно, Индии приходилось спать на соломенном тюфяке в крошечной комнатке Бо, а Дилси бегом пересекала задний двор, чтобы занять у поварихи тетушки Питтипэт яиц к завтраку, но Мелани принимала гостей так радушно, словно была хозяйкой роскошного особняка.
Самой Мелани и в голову не приходило, что людей влечет к ней, как к старому и потрепанному, но любимому знамени. Она была поражена и смущена до глубины души, когда доктор Мид после приятного вечера, проведенного в ее доме, где он во время литературного чтения с блеском исполнил роль Макбета, поцеловал ей руку и произнес речь тем торжественным голосом, каким когда-то говорил о Нашем Славном Деле:
– Дорогая моя мисс Мелли, быть в вашем доме – большая честь и радость для меня, ибо вы и женщины, подобные вам, воплощаете все, что у нас осталось, – наш дух. У нас отняли цвет нашего рыцарства, у наших юных дам – беспечный смех. Наше здоровье подорвано, вся наша жизнь взбаламучена, нас выгнали из наших домов и лишили наших привычек. Янки положили конец нашему процветанию, отбросили на пятьдесят лет назад, взвалили непосильное бремя на плечи наших мальчиков, которым следовало бы сейчас учиться в школе, и наших стариков, которые сейчас могли бы дремать на солнышке. Но мы все себе вернем, все восстановим, потому что у нас есть такие сердца, как ваше. И пока у нас есть такие сердца, пусть янки забирают все остальные!
Пока фигура Скарлетт не достигла таких размеров, что даже объемистая черная шаль тети Питти не могла скрыть ее положения, они с Фрэнком частенько проскальзывали за живую изгородь на заднем дворе и присоединялись к летним ночным посиделкам на крыльце у Мелани. Скарлетт всегда устраивалась в глубокой тени. Оставаясь незаметной, не привлекая к себе внимания, она могла без помех любоваться лицом Эшли сколько душе угодно.
Только ради Эшли Скарлетт и приходила к этому дому, поскольку разговоры казались ей скучными и наводили тоску. Все эти разговоры походили один на другой как две капли воды: сначала сетовали на трудные времена, потом переходили к политическому положению, а под конец непременно начинали вспоминать войну. Дамы плакались на дороговизну и спрашивали у джентльменов, вернутся ли, по их мнению, хорошие времена. Всеведущие джентльмены заверяли их, что непременно вернутся. Тяжелые времена пройдут, нужно лишь подождать. Дамы знали, что джентльмены лгут, джентльмены знали, что дамы знают, что они лгут. И все же они охотно лгали, а дамы делали вид, что верят им. Все знали, что тяжелые времена настали надолго.
Как только обсуждение трудных времен подходило к концу, дамы тут же принимались говорить о растущей наглости негров, о возмутительном поведении «саквояжников» и о том, какое это унижение – видеть на каждом углу слоняющихся без дела солдат-янки. Полагают ли джентльмены, что янки когда-нибудь закончат пресловутую Реконструкцию Джорджии? Всегда готовые обнадежить их джентльмены отвечали, что Реконструкция вскоре будет забыта – как только демократы вернут себе право голоса. Дамам хватало такта воздержаться и не уточнять, когда же это все-таки будет. Покончив с политикой, все принимались говорить о войне.
Где бы ни встретились два бывших конфедерата, речь у них заходила только об одном, а там, где их собиралось больше дюжины, можно было смело биться об заклад, что вся война будет азартно переиграна заново. И ключевым словом во всех разговорах было «если».
«Вот если бы Англия признала нас…», «Вот если бы Джефф Дэвис собрал весь хлопок и доставил его в Англию еще до начала войны…», «Вот если бы Лонгстрит подчинился приказу при Геттисберге…», «Вот если бы Джеб Стюарт не отправился в рейд, когда Марш Боб так отчаянно нуждался в нем…», «Вот если бы мы не потеряли Твердокаменного Джексона…», «Вот если бы не пал Виксберг…», «Вот если бы мы продержались еще год…» И неизменно: «Вот если бы они не заменили Джонстона на Худа…» Или наоборот: «Вот если бы в Далтоне поставили командовать Худа, а не Джонстона…»
Если! Если! В мягких напевных голосах просыпался былой азарт, они возбужденно звучали в ночной тишине – голоса пехотинцев, кавалеристов, канониров, вспоминавших дни, когда жизнь бурлила, воскрешавших на закате своей холодной и одинокой зимы неистовый жар середины лета.
«Они ни о чем больше не говорят, – думала Скарлетт, – только о войне. Вечно у них на уме одна война. Они всегда будут говорить только о войне. До самой смерти».
Оглядевшись вокруг, она увидела мальчиков, сидевших на коленях у отцов. Их дыхание учащалось от волнения, глаза возбужденно горели, пока они слушали рассказы о ночных вылазках и кавалерийских бросках, об установке флага на вражеском бруствере. В их ушах звучали барабанная дробь, пение горна и клич повстанцев, они видели, как солдаты с израненными ногами проходят под дождем со склоненными и изорванными знаменами в руках. «Эти дети тоже ни о чем другом говорить не будут. Они будут думать, что нет на свете более волнующего и славного занятия, чем воевать с янки, а потом вернуться домой слепым или изувеченным… или не вернуться совсем. Всем нравится вспоминать о войне, говорить о ней. А мне нет. Я даже думать о ней не хочу. Будь моя воля, я бы все забыла… если бы только могла!»
У Скарлетт мурашки бежали по коже, когда Мелани принималась рассказывать истории о Таре. В этих рассказах Скарлетт выглядела настоящей героиней: она дала отпор захватчикам и спасла саблю Чарльза, она затушила пожар. У самой Скарлетт эти воспоминания не вызывали ни радости, ни гордости. Ей вообще не хотелось обо всем об этом думать.
«Ну почему они не могут все забыть? Почему не могут смотреть вперед, не оглядываясь назад? Мы по глупости ввязались в эту войну. И чем быстрее забудем о ней, тем будет лучше».
