Текст книги "Унесенные ветром. Том 2"

Автор книги: Маргарет Митчелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

– Это спорный вопрос, – ответила старая леди. – Кое-кто решит, что ты говоришь дельные вещи. Другие скажут, что ты опускаешь планку, которую нельзя опускать ни на дюйм. Уилл, конечно, не из благородных, а у тебя в роду были весьма именитые предки.

Острый взгляд ее старых глаз устремился на портрет бабушки Робийяр.

Скарлетт задумалась об Уилле. Нескладный, невзрачный, тихий, вечно жующий соломинку, по виду так обманчиво похожий на ленивых и вечно сонных белых голодранцев. Он не мог похвастаться длинным списком богатых, прославленных, благородных предков. Первый родственник Уилла, ступивший на землю Джорджии, мог запросто оказаться одним из должников или крепостных Оглторпа[9]9
  О г л т о р п Д ж е й м с Э д в а р д (1696–1785) англичанин, один из американских первопроходцев, основатель штата Джорджия.


[Закрыть]. Уилл никогда не посещал колледж. Все его образование сводилось к четырем классам в захолустной школе. Честный, верный, терпеливый и трудолюбивый, но не из благородных. Несомненно, по меркам семьи Робийяр, Сьюлин уронила себя в глазах общества.

– Значит, ты не возражаешь против того, что Уилл станет членом семьи?

– Нет, – решительно ответила Скарлетт, ясно давая понять старой леди, что не потерпит ни слова осуждения.

– Можешь меня поцеловать, – неожиданно сказала бабуля с одобрительной улыбкой. – До сих пор я была от тебя далеко не в восторге, Скарлетт. Ты всегда была крепким орешком, даже в детстве, а я не люблю своенравных женщин вроде меня самой. Но мне нравится твой подход к вещам. Ты не скандалишь попусту, когда словами делу не поможешь, даже если дела очень плохи. Ты берешь барьеры, как добрая скаковая лошадь.

Скарлетт неуверенно улыбнулась и покорно чмокнула подставленную морщинистую щеку. Все-таки приятно снова услышать слова похвалы, хотя она понятия не имела, что они означают.

– Большинство соседей горят желанием высказать тебе все, что они думают по поводу брака Сью с голодранцем… хотя Уилла все любят. Они хором твердят, какой он замечательный, и тут же ужасаются, что одна из сестер О’Хара выйдет замуж за мужчину ниже ее по положению. Но пусть это тебя не волнует.

– Меня никогда не волновало чужое мнение.

– Я об этом наслышана, – язвительно заметила старуха. – Что ж, не обращай внимания на пересуды. Скорее всего, это будет прекрасный брак. Конечно, Уилл так и останется голодранцем, брак не поможет ему говорить грамотно. И даже если ему удастся заработать целую гору денег, все равно он не вернет Таре былого блеска. Она уже не будет такой, как при твоем отце. Голытьба не умеет жить на широкую ногу. Но в душе Уилл настоящий джентльмен. У него от природы прекрасное чутье. Только прирожденный джентльмен мог так тонко и точно определить, что с нами не так, как он это сделал сегодня на похоронах. Весь мир не в силах сокрушить нас, и только сами мы изнутри разрушаем себя, бесплодно томясь по тому, чего уже и в помине нет… слишком часто вспоминая о былом. Да, Уилл справится и со Сьюлин, и с Тарой.

– Значит, вы одобряете мое согласие на их брак?

– Боже упаси! – В старческом голосе послышались горечь и усталость, хотя он звучал решительно. – Одобрять брак голодранца с девушкой из благородной семьи? Чушь! Думаешь, я одобрю случку тяглового коня с чистокровкой? Голодранцы, конечно, народ надежный, прочный, честный, но…

– Но ведь вы только что сказали, из них выйдет прекрасная пара! – воскликнула сбитая с толку Скарлетт.

– Просто Сьюлин крупно повезло, что она выходит замуж за Уилла… да хоть за кого-нибудь, если на то пошло. Ей позарез нужен муж. А где ж его теперь найдешь? Да и второго такого управляющего для Тары, как Уилл, днем с огнем не сыскать. Но это совсем не значит, что мне нравится этот брак, как, впрочем, и тебе.

«Но меня этот брак устраивает, – подумала Скарлетт, пытаясь понять, что же хотела сказать старушка. – Я рада, что Уилл женится на ней. С чего она взяла, что мне этот брак не нравится? Она прямо-таки уверена, что я против этого брака, как и она сама».

Скарлетт чувствовала себя сбитой с толку и немного пристыженной: так бывало всегда, когда люди приписывали ей свои собственные чувства и помыслы, почему-то считая, что она их разделяет.

А тем временем бабуля, обмахиваясь пальмовым веером, вдруг заявила:

– Я, как и ты, не одобряю этого брака, но я – как и ты – смотрю на вещи трезво. Когда случается что-то неприятное, но неизбежное, нет смысла поднимать шум, сучить ногами и закатывать истерику. В жизни всякое случается: бывает белое, а бывает и черное, но слезами и криком горю не поможешь. Я знаю, что говорю: и моя семья, и семья старого доктора в свое время повидали и белого, и черного побольше, чем мы с тобой. Вот наш девиз: «Не ори, улыбайся и жди своего часа». Благодаря ему нам удалось многое пережить с улыбкой, лишь дожидаясь своего часа, и теперь по выживанию мы мастера. Жизнь всему научит. Мы всегда ставили не на ту лошадь. С гугенотами бежали из Франции, с роялистами – из Англии, с Красавчиком принцем Чарли – из Шотландии. С Гаити нас выжили негры, а здесь нас побили янки. Но всякий раз проходит несколько лет, и мы снова на коне. А знаешь почему?

Бабуля склонила голову набок, и Скарлетт решила, что она похожа на старого мудрого попугая.

– Нет, откуда мне знать, – вежливо ответила она. Но ей было невыносимо скучно, как и в тот день, когда бабуля ударилась в воспоминания о восстании индейцев.

– А вот я тебе скажу. Перед неизбежным мы склоняем голову. Но мы не пшеница, мы гречиха! Сильный ветер сбивает спелую пшеницу – она сухая и гнуться не может. А в гречихе есть соки, под напором ветра она сгибается. А как ветер утихнет – поднимается почти такая же сильная и прямая, как и прежде. Вот так и мы. Мы из племени несокрушимых. Под напором сильного ветра мы сгибаемся, потому что знаем: дело того стоит. Приходит беда, и мы безропотно склоняемся перед неизбежным, работаем с улыбкой на лице, дожидаемся своего часа. Мы подыгрываем людишкам ниже нас по положению, берем от них все, что можем взять. А встав на ноги и окрепнув, посылаем к черту всех, по чьим головам поднялись наверх. Вот, дитя мое, и весь секрет выживания. – Она немного помолчала и затем добавила: – Я передаю его тебе.

Тут старушка захихикала, словно собственные рассуждения позабавили ее, хотя шутка вышла очень ядовитой. Казалось, она ждет от Скарлетт какого-то отклика, но для Скарлетт слова так мало значили, что она не нашлась с ответом.

– Нет, – продолжила Старая Хозяйка, – нас сколько ни гни к земле, мы все равно поднимемся, чего не могу сказать про наших соседей. Возьмем, к примеру, Кэтлин Калверт. Посмотри, что с ней стало! Голодранка! Опустилась еще ниже того подонка, за которого замуж вышла. А семейство Макрей? Раздавлены, беззащитны, неумелые, не знают, что делать, не знают как. Даже попытаться не хотят. Только и знают, что скулят о старых добрых временах. А посмотреть на… да любого взять, кроме моих Алекса и Салли, тебя да Джима Тарлтона с его девочками, да еще немногих… Остальные все сломались, потому что не было в них ни живительного сока, ни смекалки, чтобы подняться на ноги. Все, что у них было, так это деньги и негры, а теперь, когда ни денег, ни негров нет, их дети вырастут голытьбой.

– Вы позабыли об Уилксах.

– Нет, не забыла. Просто решила из вежливости о них не говорить, раз уж Эшли живет в этом доме как гость. Но если уж ты о них заговорила… посмотрим и на них. Индия, насколько мне известно, уже превратилась в засушенную старую деву, строит из себя вдову убитого Стю Тарлтона и ведь пальцем не ударила, чтобы забыть его и подыскать себе другого кавалера. Конечно, она уже перестарок, но, если б постаралась, могла бы урвать хоть вдовца с кучей детей. А бедная Милочка – совсем глупенькая, отроду только о мужчинах и думала, мозгов у нее не больше, чем у курицы. Ну а Эшли, ты только посмотри на него!

– Эшли прекрасный человек, – пылко начала было Скарлетт.

– Не смею отрицать, но он беспомощен, как перевернутая на спину черепаха. Если Уилксы и смогут подняться снова на ноги, то поднимет их Мелли, а не Эшли.

– Мелли! Господи, бабуля, что вы такое говорите? Я достаточно долго прожила бок о бок с Мелли и знаю, какая она хворая и пугливая. Да у нее смелости не хватит гусака напугать.

– К чему вообще гусей пугать? По-моему, пустая трата времени. Может, гусаку она отпора и не даст, зато встанет против всего мира и даже против правительства янки или чего угодно, что будет грозить ее драгоценному Эшли, или ее малышу, или ее понятиям о том, что правильно. Она не такая, как мы с тобой, Скарлетт. Она напоминает мне твою матушку. Вот так вела бы себя твоя мать, будь она жива… Глядя на Мелли, я вспоминаю Эллин в молодости… И может быть, она сумеет поднять семью Уилкс.

– Мелли всего-навсего благовоспитанная дурочка. Но вы очень несправедливы к Эшли. Он…

– Да будет тебе! Эшли только и умеет что книжки читать, и больше ничего. Для мужчины этого мало, это не поможет ему выбраться из передряги, в которую мы все попали. Говорят, он самый ужасный пахарь во всей округе! Только сравни его с моим Алексом! До войны Алекс был самым никчемным франтом на всем белом свете, думал лишь о новых галстуках да о том, как бы напиться, да подстрелить кого-нибудь, да приволокнуться за девками, которые ничем не лучше своей репутации. А взгляни на него теперь! Жизнь заставила, вот он и хозяйству выучился. Иначе он умер бы с голоду, и мы вместе с ним. А теперь он выращивает лучший хлопок во всей округе, да, мисс! Куда лучше, чем в Таре! К тому же он прекрасно управляется со свиньями и курами. Вот так-то! Нрав у него крутой, но он славный мальчик. Умеет ждать своего часа, умеет приспосабливаться к новым временам, а когда вся эта Реконструкция с ее нищетой закончится, вот увидишь, мой Алекс станет таким же богатым, как его отец и дед. А Эшли…

Скарлетт сильно задело такое неуважение к Эшли.

– Все это пустые слова, – холодно обронила она.

– Напрасно ты так думаешь, – заметила бабуля, устремив на нее пронизывающий взгляд. – Ведь и ты занималась тем же самым, с тех пор как уехала в Атланту! Да-да! Слыхали мы о твоих проделках, не смотри, что мы похоронены тут в глуши. Времена поменялись, и ты изменилась вместе с ними. Мы наслышаны о том, как ты подлизывалась к янки, к нашей белой швали и к разбогатевшим «саквояжникам», лишь бы денег у них получить. Говорят, язык у тебя хорошо подвешен. Что ж, я считаю, ты все делаешь правильно. Выжми из них все до цента, а как получишь все, что сможешь, пни их прямо в рожу, потому что в них больше нет надобности. Только пни хорошенько, от всей души, а то прицепится к подолу всякая шваль и за собой утянет.

Скарлетт смотрела на бабулю, сдвинув брови и пытаясь переварить услышанное. Для нее слова по-прежнему не имели смысла, к тому же она все еще злилась из-за того, что бабуля сравнила Эшли с барахтающейся на спине черепахой.

– Думаю, вы ошибаетесь насчет Эшли, – вдруг сказала она.

– Скарлетт, ты просто глупа.

– Это вы так думаете, – грубо огрызнулась Скарлетт, горько жалея, что правила приличия не позволяют двинуть старухе прямо в челюсть.

– Ну, что касается долларов да центов, тут тебе ума не занимать. Но это мужской ум, а тебе не хватает ума женского. Ты совсем не разбираешься в людях.

Глаза Скарлетт уже метали молнии, кулаки сжимались и разжимались сами собой.

– Здорово я тебя разозлила, а? – с улыбкой спросила старушка. – Что ж, этого я и добивалась.

– Вы сделали это нарочно? А могу я узнать – зачем?

– На то есть множество причин.

Бабуля ушла с головой в кресло, и Скарлетт вдруг словно впервые увидела, какая она старая и усталая. Усохшие руки, напоминающие птичьи лапки, были сложены поверх веера, как у покойницы, и казались такими же желтыми и восковыми. Злость ушла из сердца Скарлетт. Ее осенила внезапная догадка. Она наклонилась и взяла бабулю за руку.

– Какая же вы милая старая лгунья, – сказала она. – Наговорили мне столько всякой чепухи, но вы же сами в нее не верите! Вы просто хотели отвлечь меня от мыслей о папе, ведь так?

– Нечего со мной заигрывать! – сварливо буркнула Старая Хозяйка и выдернула руку. – Да, поэтому, но не только. Все мои слова – чистейшая правда, только твоей глупой голове этого не понять.

Но она все-таки улыбнулась, чтобы смягчить свои слова. Обида за Эшли окончательно ушла из сердца Скарлетт: бабуля говорила не всерьез. Приятно было сознавать, что она просто пошутила.

– Все равно спасибо. Я вам очень благодарна за этот разговор… Я рада, что вы на моей стороне насчет Уилла и Сьюлин, хотя… хотя большинство этого брака не одобряет.

В холл вошла миссис Тарлтон с двумя стаканами пахты. Сразу было видно, что она непривычна к домашней работе: пахта расплескалась через край.

– Мне пришлось спуститься прямо в погреб, – сказала она. – Пейте скорее, а то все уже возвращаются с кладбища. Скарлетт, неужели ты и вправду позволишь Сьюлин выйти за Уилла? Для нее-то он, конечно, слишком хорош, но все же… он ведь из голытьбы и…

Скарлетт встретилась взглядом с бабулей. В глазах старухи горел озорной огонек, и Скарлетт подмигнула ей в ответ.

Глава 41

Когда были сказаны последние слова прощания и затих вдали топот копыт и скрип колес, Скарлетт отправилась в кабинет Эллин и вынула из-под пожелтевших бумаг в одном из многочисленных отделений секретера блестящий предмет, который сама же и спрятала там накануне. Заслышав сопение Порка в столовой, где он накрывал на стол к ужину, Скарлетт окликнула его, и Порк вошел в кабинет. Вид у него был несчастный, как у потерявшейся, тоскующей по хозяину собаки.

– Порк, – сурово начала она, – если ты опять заплачешь, я… я тоже заплачу. Так что прекрати.

– Да, мэм. Я стараюсь, но как подумаю, что миста Джералд… так и…

– А ты не думай. Чьи угодно слезы стерплю, только не твои. Неужели, – тут ее голос смягчился, – ты не понимаешь, почему? Мне тяжело видеть, как ты плачешь, потому что я знаю, как сильно ты его любил. Вытри же нос, Порк. У меня для тебя есть подарок.

Порк шумно высморкался, в его глазах мелькнуло любопытство, хотя видно было, что он проявляет интерес скорее из вежливости.

– Помнишь ту ночь, когда тебя подстрелили, пока ты обворовывал чей-то курятник?

– Господи помилуй, мисс Скарлетт! Я никогда в жизни…

– Воровал, воровал, и нечего теперь отпираться. Помнишь, я обещала подарить тебе часы за преданность?

– Да, мэм, помню. Я уж думал, вы забыли.

– Нет, не забыла. Вот они.

Она протянула ему массивные золотые часы с чеканкой и множеством брелоков на цепочке.

– Господь с вами, мисс Скарлетт! – воскликнул Порк. – Да это ж часы миста Джералда! Я мульен раз видел, как он смотрел на них!

– Да, Порк, это папины часы, и я дарю их тебе. Возьми.

– Нет, мэм! – Порк в ужасе отпрянул. – Это часы для белого жентмуна, их носил миста Джералд. С чего это вы вдруг решили мне их подарить, мисс Скарлетт? Часы эти по праву принадлежат сынишке вашему, Уэйду Хэмптону.

– Они принадлежат тебе. А что Уэйд Хэмптон сделал для папы? Неужто присматривал за ним, когда он захворал и ослабел? Купал, одевал, брил его? Не бросил его, когда пришли янки? Воровал для него? Не будь дураком, Порк. Если кто и заслужил эти часы, так это ты. Я знаю, папа сказал бы то же самое. Бери.

Она взяла его черную руку и вложила в нее часы. Порк смотрел на них полным благоговения взглядом, и выражение счастья медленно разливалось по его лицу.

– Правда мои, мисс Скарлетт?

– Правда.

– Ну спасибо, мэм.

– Хочешь, я возьму их в Атланту и закажу гравировку?

– Что еще за грывировку? – с подозрением спросил Порк.

– Это значит сделать надпись на обратной стороне. Скажем, «Порку от семьи О’Хара… Верному и надежному слуге».

– Не-е, мэм, спасибо. Не надо мне грывировки.

Порк сделал шаг назад, крепко зажав часы в руке.

Скарлетт понимающе улыбнулась.

– В чем дело, Порк? Ты мне не веришь? Думаешь, я их тебе не верну?

– Верю, мэм, но… Вдруг да вы передумаете?

– Ни за что.

– А вы могли бы их продать. Они небось кучу денег стоят.

– И ты думаешь, я могла бы продать папины часы?

– Да, мэм… если деньги понадобятся.

– Ну, Порк, за такие слова тебя не мешало бы высечь. Я думаю, стоит забрать у тебя часы.

– Нет, мэм, вы такого не сделаете! – Впервые за весь день на убитом горем лице Порка появилась слабая улыбка. – Я вас хорошо знаю… И вот еще что, мисс Скарлетт…

– Да, Порк?

– Будь вы хоть вполовину так добры к белым людям, как к черным, с вами б весь свет получше обращался.

– Весь свет меня и сейчас не обижает, – ответила она. – А теперь поди разыщи мистера Эшли и скажи ему, что я хочу поговорить с ним здесь немедленно.

Эшли сидел в маленьком рабочем кресле Эллин, и хрупкое креслице казалось детским стульчиком под его длинным телом, пока Скарлетт предлагала ему половину дохода от лесопилки. За все это время он ни разу не посмотрел ей в глаза и ни разу не перебил. Он сидел, глядя на свои руки, медленно поворачивая их то ладонями, то тыльной стороной вверх, словно никогда их раньше не видел. Несмотря на тяжелую работу, они по-прежнему не походили на руки фермера, оставаясь слишком утонченными, нервными и поразительно хорошо ухоженными.

Ее немного смущало то, что он сидел, склонив голову и не говоря ни слова, и она с двойным усердием принялась расписывать все прелести лесопилки. Она обворожительно улыбалась и строила глазки – все напрасно, он так и не поднял головы. Вот если бы только он посмотрел на нее! Она ни словом не обмолвилась о том, что поведал ей Уилл о его намерении переехать на Север, и говорила так, будто ничто не мешало ему принять ее предложение. Он по-прежнему молчал, и в конце концов ее слова иссякли. Его тонкие плечи были как-то чересчур решительно выпрямлены, и это встревожило Скарлетт. Не может же он отказаться! Разве у него есть хоть одна причина для отказа?

– Эшли, – начала было она снова и замолчала.

Поначалу у нее и в мыслях не было использовать в качестве аргумента свою беременность, напротив, ей было неприятно даже думать, что Эшли видит ее расплывшейся и подурневшей, но, убедившись, что все остальные доводы на него не действуют, Скарлетт от полной безысходности решилась на крайний шаг.

– Вы должны приехать в Атланту. Мне крайне необходима ваша помощь именно сейчас, потому что сама я не в силах присматривать за лесопилками. Пройдет несколько месяцев, прежде чем я снова смогу… потому что… вы ведь понимаете… из-за…

– Умоляю вас! – резко оборвал он ее. – Ради всего святого, Скарлетт!

Он рывком поднялся, подошел к окну и, повернувшись к ней спиной, принялся наблюдать за вереницей уток, величаво шествующих по скотному двору.

– В этом все дело, да? Вы не хотите смотреть на меня? – жалобно спросила Скарлетт. – Знаю, я выгляжу…

Эшли стремительно обернулся, и его серые глаза впились в нее с такой неистовой силой, что она невольно схватилась руками за горло.

– Что мне за дело до того, как вы выглядите? – воскликнул он с яростью. – Вы отлично знаете, что для меня вы всегда красивы.

Счастье охватило Скарлетт, на глаза навернулись слезы.

– Как мило с вашей стороны, что вы это сказали! Мне было так стыдно показываться вам на глаза…

– Вам было стыдно? С какой стати вам должно быть стыдно? Это мне положено стыдиться, и я стыжусь. Если бы не моя глупость, вы никогда не оказались бы в таком положении, никогда не вышли бы замуж за Фрэнка. Я не должен был отпускать вас из Тары прошлой зимой. Каким же я был дураком! Я должен был знать, что вы… что вы в отчаянии, в таком отчаянии, что вы были готовы… Я должен был… должен был… – На его лице появилось измученное, затравленное выражение.

Сердце Скарлетт бешено заколотилось. Он жалеет, что не сбежал с ней!

– Я мог бы выйти на большую дорогу и ограбить или зарезать кого-то, но добыть вам деньги для налогов, когда вы пригрели нас, как нищих. Боже, это все из-за меня! Я все испортил, все погубил!

У нее сердце защемило от разочарования, ощущение счастья погасло: совсем не такие слова она ожидала от него услышать.

– Я бы все равно уехала, – устало произнесла Скарлетт. – Я бы вам не позволила ничего подобного. Да и о чем теперь говорить, когда дело сделано.

– Да, дело сделано, – медленно, с горечью в голосе проговорил Эшли. – Вы бы не позволили мне совершить бесчестный поступок, но вы с готовностью продали себя человеку, которого не любите, и теперь ждете от него ребенка… только ради того, чтобы моя семья и я не умерли с голоду. Очень мило с вашей стороны было пригреть такое никчемное существо, как я.

Безысходная горечь, прозвучавшая в голосе Эшли, выдавала неизлечимую внутреннюю боль, словно его душа превратилась в кровоточащую рану. Его слова вызвали слезы стыда на глазах у Скарлетт. Эшли тут же заметил это, и его лицо смягчилось.

– Вы ведь не думаете, что я упрекаю вас? О боже, Скарлетт! Нет. Вы самая мужественная женщина на всем белом свете. Я виню только себя одного.

Он отвернулся и снова посмотрел в окно. В его осанке уже не было той твердости, которую Скарлетт заметила вначале. Она долго молчала в надежде, что Эшли вновь заговорит о ее красоте, скажет еще что-нибудь, чтобы она могла сохранить его слова в своем сердце как величайшую драгоценность. Они так давно не виделись! Все это время она жила воспоминаниями, которые уже стали совсем расплывчатыми. Скарлетт знала: он все еще любит ее. Об этом говорили все его черты, каждое горькое слово самобичевания, наконец, его негодование из-за того, что она носит под сердцем дитя Фрэнка. О, как бы ей хотелось, чтобы он сказал об этом словами, хотелось самой произнести слова, которые толкнули бы его на признание, но она не смела. Ее сдерживало данное прошлой зимой обещание никогда снова не вешаться ему на шею. Она с грустью сознавала, что это обещание придется сдержать, если она хочет видеть Эшли рядом с собой. Стоит ей проронить хоть слово о любви, стоит только бросить на него один взгляд, тоскующий по его объятиям, и все будет кончено раз и навсегда. Уж тогда-то Эшли непременно уедет в Нью-Йорк. А он должен остаться.

– О, Эшли, не вините себя! В чем тут ваша вина? Вы ведь приедете в Атланту и поможете мне, правда?

– Нет.

– Но, Эшли, – ее голос уже начал срываться от боли и разочарования, – я так рассчитывала на вас. Вы нужны мне. Фрэнк не может мне помочь. Он слишком занят в своей лавке, а если еще и вы не приедете, я просто ума не приложу, где мне найти помощника! В Атланте все, кто хоть чуточку умеет соображать, давно уже открыли свое дело, а все остальные до того бестолковы, что…

– Скарлетт, это бесполезно.

– Вы хотите сказать, что скорее отправитесь в Нью-Йорк и будете жить среди янки, только бы не ехать в Атланту?

– Кто вам это сказал? – Он повернулся к ней лицом, наморщив лоб с легкой досадой.

– Уилл.

– Да, я решил уехать на Север. Один мой старый друг, с которым мы еще до войны путешествовали по Европе, предложил мне работу в банке своего отца. Так будет лучше, Скарлетт. Вам от меня все равно никакого толку нет. Я ровным счетом ничего не смыслю в пиломатериалах.

– В банковских делах вы смыслите еще меньше, а там гораздо труднее! И вы прекрасно знаете, что я сделаю скидку на вашу неопытность и буду к вам куда терпимее, чем какие-то янки!

Эшли поморщился, и Скарлетт поняла, что сболтнула лишнее. Он снова отвернулся и принялся смотреть в окно.

– Я не хочу, чтобы мне делали скидки. Хочу стоять на собственных ногах и получать то, чего заслуживаю. Чего я добился в жизни до сих пор? Пора мне доказать, что я чего-то стою… или пойти ко дну по собственной вине. Слишком уж долго я живу у вас в нахлебниках.

– Но ведь я вам предлагаю половину прибыли от лесопилки, Эшли! Вы бы встали на ноги, потому что… Как вы не понимаете, это же будет ваше собственное дело!

– Это ничего не меняет. Вот если бы я купил у вас половину дохода, тогда другое дело, но я ведь буду получать его в подарок. А я и без того уже получил от вас слишком много подарков, Скарлетт, – пищу, кров и даже одежду для меня, Мелани и малыша. И я ничего не дал вам взамен.

– Вы мне дали очень много! Уилл не смог бы…

– Да, теперь я уже неплохо колю дрова.

– Ах, Эшли! – в отчаянии вскричала она. Издевка, прозвучавшая в его словах, вызвала у нее на глазах слезы. – Что с вами произошло за время моего отсутствия? Откуда взялась эта озлобленность, эта горечь? Раньше вы таким не были.

– Что произошло? Нечто замечательное, Скарлетт. Я начал думать. Со мной такого не случалось с самого конца войны и вплоть до вашего отъезда. Я жил в подвешенном состоянии, мне было довольно того, что есть еда на столе и кровать для сна. Но когда вы отправились в Атланту, взвалив на себя груз, непосильный даже для мужчины, я вдруг увидел, что сам я – не только не мужчина, меня нельзя назвать даже бабой. Жить с такими мыслями совсем не весело, и больше я с такой жизнью мириться не желаю. Другие вернулись с войны, не имея даже того, что было у меня, а взгляните на них теперь! Вот почему я еду в Нью-Йорк.

– Но… я ничего не понимаю! Если вам нужна работа, то почему непременно в Нью-Йорке, а не в Атланте? А моя лесопилка…

– Нет, Скарлетт. Это мой последний шанс. Я еду на Север. Если я поеду в Атланту и стану работать у вас, на мне можно будет ставить крест.

Ее сердце, как погребальный колокол, отбивало страшное слово: «Крест… крест… крест». Она пристально заглянула ему в лицо, но его широко открытые, прозрачные, как хрусталь, серые глаза смотрели сквозь нее куда-то вдаль, смотрели в лицо судьбе, невидимой и непонятной для Скарлетт.

– Поставить крест? Что вы хотите сказать? Неужели вы что-то такое натворили, за что янки из Атланты могут вас арестовать? Я знаю, что вы помогли Тони бежать, но неужели… Эшли, вы ведь не член Ку-клукс-клана?

Его витавший где-то вдалеке взгляд вдруг ожил, губы шевельнулись в улыбке, но глаза так и не потеплели.

– Я совсем забыл, что вы все понимаете буквально. Нет, я боюсь не янки. Я хотел сказать, что, отправившись в Атланту и приняв вашу помощь, похороню все свои надежды на самостоятельное существование.

– Ах, вот в чем дело! – с облегчением вздохнула Скарлетт.

– Да, – он снова улыбнулся, но на этот раз его улыбка была поистине ледяной, – дело только в этом. На кону всего лишь моя мужская гордость, мое самоуважение и, если хотите, моя бессмертная душа.

– Но, – начала она с другого конца, – вы могли бы постепенно выкупить у меня лесопилку, она полностью станет вашей, и тогда…

– Скарлетт, – яростно перебил ее Эшли, – я сказал «нет»! Есть и иные причины.

– Какие причины?

– О них вы знаете не хуже меня.

– Ах… вы об этом? Но… об этом можете не думать, – поспешно заверила его Скарлетт. – Прошлой зимой, в саду, помните, я вам обещала и сдержу слово…

– В таком случае вы уверены в себе больше, чем я. Я не уверен, что смогу сдержать обещание. Мне не следовало об этом говорить, но я должен заставить вас понять. Скарлетт, я больше не буду об этом говорить. Все кончено. Как только Уилл и Сьюлин поженятся, я немедленно уезжаю в Нью-Йорк.

Неистовый взгляд его широко распахнутых глаз на секунду встретился с ее глазами, но он тут же отвернулся и быстрыми шагами пересек комнату. Вот он уже взялся за ручку двери… Скарлетт смотрела на него, и ей казалось, что она сейчас умрет. Разговор окончен, она проиграла. Внезапно ослабев от напряжения и горестных переживаний прошедшего дня, от только что обрушившегося на нее разочарования, она вдруг почувствовала, что нервы не выдерживают, и, простонав: «О, Эшли!», рухнула на продавленный диван и истерически разрыдалась.

Она услыхала его неуверенно приближающиеся шаги, услыхала его голос, снова и снова беспомощно повторяющий у нее над головой ее имя. До нее донесся легкий шум шагов, бегущих по холлу из кухни, и в комнату влетела Мелани. Ее глаза были широко раскрыты в испуге.

– Скарлетт… неужели ребенок?

Скарлетт зарылась лицом в пыльную обивку и застонала еще громче.

– Эшли… он так жесток! Он злой! Злющий-презлющий… гадкий!

– Эшли, что ты с ней сделал? – Мелани опустилась на колени рядом с диваном и обняла Скарлетт. – Что ты сказал? Как ты мог? Ты же мог вызвать преждевременные роды! Ну же, ну же, родная моя, положи головку на плечо Мелани! Что случилось?

– Эшли… он такой упрямый и… гадкий!

– Эшли, ты меня удивляешь! Она в таком положении, мистера О’Хара только похоронили, а ты ее расстраиваешь!

– Не смей ругать его! – вдруг вне всякой последовательности закричала Скарлетт, резко подняв голову с плеча Мелани. Ее жесткие черные волосы выбились из сетки, лицо было залито слезами. – Он имеет право делать что хочет!

– Мелани, – сказал бледный, как мел, Эшли, – позволь мне все объяснить. Скарлетт была так добра, что предложила мне место управляющего в Атланте на одной из ее лесопилок…

– Управляющего! – вознегодовала Скарлетт. – Да я предложила ему половину прибыли, а он…

– Я ответил, что переезд на Север – вопрос решенный, а она…

– О-о-о, – простонала Скарлетт, снова заливаясь слезами, – я ему объяснила, как мне нужна его помощь… Ну кого еще я найду для лесопилки?.. Мне скоро рожать… А он отказался! И теперь… теперь мне придется продать лесопилку, а хорошей цены за нее никто не даст, еще и деньги потеряю, может, нам еще и голодать придется, но ему все равно. Он гадкий!

Она снова уткнулась лицом в худенькое плечико Мелани. Отчаяние стало понемногу отступать, в душе вспыхнул слабый огонек надежды. Скарлетт знала, что найдет в преданной ей Мелани надежного союзника, она почувствовала, как негодует Мелани из-за того, что кто-то – пусть даже ее обожаемый муж! – посмел довести Скарлетт до слез. Мелани налетела на Эшли, как маленькая решительная голубка, и впервые в жизни принялась его бранить.

– Эшли, как ты мог ей отказать? После всего, что она для нас сделала! Из-за тебя мы выглядим неблагодарными! Ей нужна помощь, ведь она ждет ре… Как это низко с твоей стороны! Она помогла нам, когда мы нуждались в помощи, теперь помощь нужна ей, а ты отказываешь!

Скарлетт украдкой бросила взгляд на Эшли и заметила, как явственно проступают на его лице удивление и растерянность, пока он смотрел в карие, горящие негодованием глаза Мелани. Неистовые нападки Мелани поразили и саму Скарлетт: она знала, что Мелани боготворит мужа, никогда ему не перечит и прислушивается к его мнению, почти как к голосу свыше.

– Мелани… – начал было он и беспомощно всплеснул руками.

– Эшли, как ты можешь сомневаться? Подумай, сколько она сделала для нас… для меня! Да если бы не она, я умерла бы в Атланте, пока рожала Бо! И еще она… да, она убила янки, защищая нас. Ты это знал? Из-за нас она убила человека. Гнула спину, как рабыня, чтобы нас прокормить, пока ты и Уилл не вернулись с войны. Только вспомню, как она пахала землю и собирала хлопок, я… О моя дорогая! – Мелани наклонилась и с пылкой преданностью принялась целовать растрепавшиеся волосы Скарлетт. – И теперь… теперь, когда первый раз в жизни она просит нас сделать что-то для нее…