Текст книги "Музыка для мужика. История группы «Ленинград»"

Автор книги: Максим Семеляк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глеб Владиславлев

Фестиваль «Крылья». После концерта пошли раскуриться. Тушино, жарища, летное поле, вообще ничего вокруг. Видим какие-то бетонные блоки, идем туда. Там стоит человек пятьдесят омоновцев. Ну, делать нечего, слово за слово, хуем по столу, и вдруг они нам предлагают: может, покурим? Мы говорим: у нас свое есть. Ну и начинается полная вакханалия. Подходит какой-то мент, ему говорят: стой. Он останавливается. Ему говорят: пошел на хуй. Он разворачивается и уходит. Потом все легли спать. Потом поехали на вокзал. Серега толком не проспался, сидит пьяный, накуренный. А у него свитер такой зеленый, военный, с нашивками. А он пока с омоновцами курил, они ему сказали: Серега, ты такой классный, давай мы тебе звездочек дадим! Они ему наковыряли с погон звездочек, и он их нацепил на плечи. Едем мимо «Беговой», он просыпается на переднем сиденье, и начинается настоящая истерика в стиле Ромеро: бля, я хочу чебуреков! Хочу чебуреков, и все, пиздец. И пока я успеваю что-либо сообразить, он открывает окно и начинает дико всем прохожим орать: «Я генерал ОМОНа, меня похитили, везут в Чечню, купите мне чебуреков, иначе я, блядь, пол-Москвы на уши поставлю!»

Митя Мельников

Поехали в American Bar&Grill на байкерскую вечеринку. Там на подиуме стоял красивый дорогущий мотоцикл, Рома с Васей немедленно полезли на него фотографироваться, разумеется, тут же его уронили. Потом мы отыграли полчаса и свернули какой-то мегадорогой комбик – кто-то на него завалился и вместе с ним упал. Веич потом отбивался от устроителей, которые выставили счет на тысячу, что ли, долларов или даже несколько.

Вера Рейнхат

Ночевали однажды у кого-то в Москве Сева, Ромеро и Сашко. Сначала, естественно, освежались, потом Ромеро захотелось любви, и он позвонил своей московской подружке. Сашко тоже захотелось любви, но подружки у него не было. А Севычу захотелось спать, куда он и отправился. Через некоторое время Сева встал (по нужде). Проходя мимо кухни, где продолжали освежаться Сашко и Ромеро, он услышал их план, как поделить девушку. План был таков: когда она приедет, Сашко спрячется, а потом в разгар любовного акта этой девушки и Ромеро Сашко к ним присоединится. Несмотря на то, что оба уже с трудом изъяснялись, план все же вызвал некоторые нарекания – девушка могла не согласиться на такую экзотику. Чтобы она не взбрыкнула, Ромеро заготовил такую фразу: «Таня, не пугайся, это мой друг Сашко!» Девушка, кстати, так и не приехала.

Глеб Владиславлев

Был концерт в «Цепеллине». Непосредственно перед выступлением Шнур в поезде устроил на ровном месте пиздиловку с Митей Мельниковым в духе «Бойцовского клуба». Давай я тебе въебу, а давай ты мне въебешь – ну и понеслось. Приехали в Москву все избитые как черти.

Илья Ценципер

Нам хотелось поставить Шнура на обложку «Афиши», но не было никакого повода. Тогда мы придумали, что у нас будет такая вещь, как человек года. Я помню, что он пришел на эту съемку после какого-то ужасного вечера, с фингалом под глазом. Обложка хорошо продавалась, хотя Шнура в лицо, по-моему, мало кто тогда еще знал.

Дмитрий Ткачев

Зимой двухтысячного, когда вышли «Дачники» и всем уже стало понятно, что «Ленинград» – это не one hit wonder, но пили в большинстве приличных домов еще под «Мат без электричества», вот как раз тогда журнал «МК-Бульвар» делал тематический номер про ненормативную лексику. Там было интервью Сорокина и чуть ли не Сикстинская мадонна с младенцем, который показывал читателям средний палец. Что там было еще – не помню, но за день до сдачи номера в «МК-Бульваре» вспомнили про «Ленинград». А «Ленинград» как раз играл в ДК МАИ, и туда срочно отправили корреспондента Ковлейского и фотографа Авраменко, с которыми мы сидели над «Белым аистом» в редакционном баре. Еще с нами выпивал адвокат Крылов, поэтому, наверное, мы и поехали вчетвером. Дальше воспоминания будут фрагментарны. Кто-то бегал за кулисы договариваться – скорее всего, Авраменко как самый трезвый. Остальные долго ждали результатов в буфете, причем адвокат отлучился в туалет и вернулся очень довольный, потому что встретил там кого-то из группы, подошел к нему и сказал, что всех музыкантов надо убивать. На месте Шнурова я бы тоже не стал приглашать такую прессу за кулисы. Он вышел к нам на лестницу, где курила вполне индифферентная публика; никто его, по-моему, не узнавал и автограф не выпрашивал. Собственно интервью заняло минут 15; адвокат от себя успел задать целых три членораздельных вопроса (почему всех музыкантов надо убивать? есть ли у вас совесть? занимаетесь ли вы онанизмом?). О чем Ковлейский говорил со Шнуром – разрази меня гром, не помню. Зато помню его расклешенные джинсы и свитер: вещи неприлично новые, ни разу не стиранные и купленные как будто накануне. И то, и другое – Levis, очень модные по тем временам. Сергей Владимирович безропотно вытерпел эти 15 минут и даже, кажется, весьма находчиво парировал ту чушь, которую мы городили, – его стоицизм меня восхищает. Мне перед ним неловко до сих пор. Я-то в журнале «МК-Бульвар» на тот момент даже не работал, увязался за собутыльниками от нечего делать, но свой вопрос тоже задал. На вкладыше кассеты «Дачников», если помните, музыканты стоят кружком, спустив штаны. Так вот, мне стало вдруг интересно, кто есть кто на этой фотографии. Это и был единственный вопрос, на который Шнур тогда отказался отвечать.

Борис Симонов

Был концерт Гарика Осипова в «ОГИ». Народу немного, но золотые перья были в ассортименте. Гарик отпел, все стихло, сидим, пьем. И вдруг началась какая-то кутерьма на сцене. Кто-то начинает грязно материться в микрофон. Я подумал, что это официанты тоже возбудились от пения Гарика и решили показать свою самодеятельность. Они принялись орать: «Вот такая хуйня, вот такая хуйня». Песен пять они таким образом довольно нагло отбарабанили. Истерия за столами была просто неописуемая. Я даже хотел сходить на кухню выяснить, почему это у вас обслуга так хамит людям. Но рядом сидели знакомые евреи, они мне объяснили, что это группа «Ленинград». С тех пор я ее ненавижу.

Алексей Казаков

В гримерке «Табулы Расы» идет антракт, ну и все как-то очень энергично накачиваются. И вдруг на меня с пьяным мутным взглядом оптинского старца идет Пузо и совершенно без всякой рациональной мотивации хватает за руку и со всей дури кусает меня за палец, так что слезы из глаз брызнули. Я все-таки успел ебнуть разок оптинского старца, но почти сразу об этом начал жалеть. Потому как явно Пузо в своем бескомпромиссном алкоголизме дошел уже до таких степеней просветления, что явно в этом укусе было что-то мистическое. Ноготь почернел, и месяца три я носил его такой страшной пузовской стигматой. Месяца через полтора она уже стала почти реликвией, и некоторые даже просили показать укушенный ноготь. Через три месяца он благополучно слез.

Андрей «Андромедыч» Антоненко

Пузо в те времена выработал шикарный номер – в конце представления клал барабан на сцену, туда выливали все, что было под рукой: пиво, воду, вино, даже водку… хотя нет, водку жалко было. И он садился на сцену и колотил в этот водяной барабан, как в клипах восьмидесятых годов.

Сергей Шнуров

Я пробовал играть концерты по трезвости, но могу сказать, что в этом не было ничего интересного. Когда ты трезвый, внимание у тебя скачет по мелочам. А когда пьяный, ты видишь картину в общем.

В рок-группе может быть лидер, может быть ведущий музыкант, а бывает тотемное существо (как, например, Без в Happy Mondays). В группе «Ленинград» таких тотемных существ было два: одного называли Пузо, другого Севыч. Оба они служили своего рода наружной рекламой «Ленинграда». У первого в группе было вполне боевое гитарное, вокальное и организационное прошлое, однако в историю музыки он все-таки войдет как человек с большим барабаном. В компетенцию второго изначально входили лишь маракасы, бубен и губная гармошка (на моей памяти она была задействована только однажды – на премьере песни «Бляди» в ДК МАИ). Вклад странной парочки в собственно музыку, в общем, приближался к нулю. При этом всем было совершенно очевидно, что без этих двоих искомой музыки, возможно, не было бы вовсе. Пузо, Александр Адольфович Попов, архитектор, велосипедист, адепт Галича и The Doors, гроза французской полиции (однажды в парижском аэропорту его приняли за неумеренно громкое прослушивание группы «НОМ» с ноутбука на плече); обладатель экстрапрозвища Центнер и практически неотражаемого удара левой, умел, согласно легенде, пить во сне – по команде Шнура «Пузо, полтос!» он, не просыпаясь, выпивал и опять затихал. Еще он умел петь и делал это, надо сказать, уникально. Вокал его представлял собой нечто среднее между классическим Романом Неумоевым и ранней Диамандой Галас. На концертах за ним были закреплены следующие композиции: «Жопа», «Кокаин – хорошо, ну а водка лучше» (коронный его номер), «Страдаю», «Зенит» и «На Витебском вокзале». Все эти вещи он пел отменно.

Всеволод Михайлович Антонов никаких песен не пел, за исключением финального куплета песни «Все это рейв»: «Ну а мы, ну а мы пидарасы, наркоманы, фашисты, шпана, как один социально опасны, и по каждому плачет тюрьма». С годами Севыч дошел в исполнении этой сентенции до абсолютного совершенства. Он вносил в нее то галичевские (опять-таки) нотки, то какую-то аховую цыганщину – я подозреваю, что сам Константин Кинчев исполнял это свое сочинение несколько реже, чем Севыч. Он вообще гениально интонировал. С его тембром и навыком петь «Сокольнички» ему просто необходимо записать сольный альбом – такая попытка уже была, но не слишком удачная. Шнуров ее не одобрил. (Впрочем, я бы на месте Севыча просто собрал все концертные исполнения куплета про пидарасов-фашистов-шпану да и шлепнул бы их на компакт-диск.)

Севыч прыгал в зал, имел ремень с удивительной пряжкой в виде букв S,E,X, рассказывал со сцены анекдоты, подпевал, где нужно, и вообще служил бессменным обладателем приза зрительских симпатий. Слушать его речи – это мало с чем сравнимое удовольствие. Однажды мы сидели с Севычем, и он одновременно называл словом «мама» меня, стоящую на столе бутылку водки, проходящую мимо официантку, а также разговаривающую с ним по телефону девушку. При всем разгуле омонимии ясность произнесенного оставалась кристальной. Севыч меломан – едва ли не единственный в «Ленинграде». По крайней мере, только с ним я мог обсудить что-то типа дабстепа, неофолка и прочей ерунды, на которую мы с ним оба с удовольствием велись, а прочая группа скорее посмеивалась. Севыч в некотором смысле нерв «Ленинграда» – у него у самого нервы ни к черту, и любые вкусовые промахи коллектива он чувствует лучше всех. На сцене он был похож на Леннона – с годами, правда, это сходство все более утрачивалось и постепенно сошло на нет. К 2007 году Севыча принимали уже в лучшем случае за Шемякина.

И Севыч, и Пузо бесчинствовали на концертах за десятерых, но негодником № 1 был, разумеется, Ромеро. Это был настоящий Левиафан «Ленинграда». Несравненный хтонический символ коллектива и неплохой на самом деле саксофонист. Четыре года спустя Шнуров, видимо заскучав по былой хтони, попробовал сделать нечто подобное из Стаса Барецкого. Однако Барецкий все-таки делает шоу вполне сознательно. Ромеро же никакого шоу не конструировал. Он сам по себе был шоу. Обитатель поселка Морозовка, ражий татуированный детина, похожий на боцмана-корсара, в свободное от «Ленинграда» время обучал детей игре на баяне и сочинял собственные песни («Называй меня просто Эминем», «Мумия принца» etc). Даже Шнуров, традиционно кичившийся своей способностью все и всегда в группе контролировать, однажды признался мне, что ему частенько бывало не по себе, когда рядом на сцене сопел в свой саксофон этот «монстр рока» (шнуровское выражение). Впоследствии, расплевавшись с группой, Ромеро унес с собой эту частичку черного бреда, которая была на самом деле исключительно важна для «Ленинграда», поскольку она создавала своеобразный противовес проникающему шнуровскому обаянию. С уходом Ромеро «Ленинград», несомненно, стал слаженнее и содержательнее, но он лишился объема. От группы исходило настоящее еретическое величие в тот момент, когда Ромеро переставал играть, вытягивался в струнку и вскидывал вверх правую руку в престранном приветствии несуществующей армии, потом снова хватался руками и губами за свой саксофон, издалека напоминающий кипятильник, от чьих звуков температура в зале сразу повышалась вдвое. Как-то раз мой приятель дизайнер попросил меня свести его с кем-нибудь из группы «Ленинград», причем желательно с Ромеро. В тот же вечер в «Китайском летчике» я подвел его к объекту. На поспешные излияния вполне искренних восторгов Ромеро отреагировал коротким: «Пошел на хуй, ублюдок». Приятель мой ужасно расстроился. «Ну как же так, – растерянно бормотал он, – я же ваш поклонник». Ромеро добродушно пояснил: «Рожа мне твоя не нравится».

Настроение у Ромеро менялось стремительно – я хорошо помню, как на одном из концертов в ДК МАИ Ромеро сперва с наслаждением демонстрировал публике член, а потом, резко изменившись в лице, он решительно застегнул штаны и столь же решительно пнул в харю какого-то несчастного, имевшего неосторожность подойти вплотную к сцене. Учитывая комплекцию Ромеро, человеку не поздоровилось. Извиняло разбушевавшегося саксофониста только то, что удар был нанесен в процессе исполнения песни «Танцы танцевать», в которой по сценарию значились слова «а я ему двинул ногой по роже». Шнуров как мог укоризненно посмотрел на Ромеро, покрутил пальцем у виска, но концерт прерывать не стал.

Однажды на каком-то концерте соседкой «Ленинграда» по гримерке оказалась Ирина Салтыкова. Мы сидели там с Ромеро и Квасо и пили водку, ожидая выступления. Вошла запыхавшаяся, отпевшая Салтыкова – ей нужно было переодеться. Салтыкова посмотрела на нас сперва вопросительно, но через секунду во взоре ее возникло абсолютное, дистиллированное безразличие – с тех же успехом она могла бы переодеваться при домашних животных. Не отворачиваясь, она стала решительно стаскивать с себя платье. Надо сказать, что увлеченные напитком Ромеро и Квасо действительно не обратили на полуголую шансонетку ни малейшего внимания.

Неприятности от близости «Ленинграда» если и случались, то исключительно комического свойства. Зимой 2000 года я затеял лечение зубов. Мне поставили несколько временных пломб и велели явиться через неделю, только ни в коем случае все это время не пить. Я честно последовал совету, но ровно в назначенный день случился концерт в ДК МАИ, куда я и отправился вместо врача. С тех пор я больше ни разу не опускался в стоматологическое кресло, зубы благополучно разрушились, и всякий раз, когда обломки начинают ныть, я утешаю себя воспоминаниями о той буйной зиме. Я думаю про занесенную грязным снегом дорогу в ДК МАИ, про водку на заднем сиденье такси и про Ромеро, который сидит рядом и, к ужасу таксиста, выкрикивает на разные лады странное слово: «Абэб! Абэб! Абэб!»

Когда группа молода, забавно наблюдать за тем, как она встревает в самые неожиданные контексты. Например, какая может быть связь между группой «Ленинград» и Осипом Мандельштамом? Между тем она есть – когда Вдовин заболел и отказывался ехать в Москву, занимавшийся ими тогда Дмитрий Ицкович советовался по поводу Игоря с Юрием Фрейдиным, который в свое время был лечащим врачом Надежды Яковлевны Мандельштам. Какая связь между группой «Ленинград» и журналом Vogue? Имеется, увы, и такая.

В октябре 2001 года я собирался пойти поработать литературным редактором «Вога». После целого ряда переговоров у меня была назначена финальная встреча с Аленой Долецкой, во время которой мы окончательно должны были обо всем договориться. Но накануне был концерт, и часть ансамбля отправилась ночевать ко мне на «Аэропорт». Поехали Севыч и басист по прозвищу Макс Колотушка. Когда утром я очнулся и посмотрел на часы, они показывали половину одиннадцатого. Встреча с Долецкой была назначена на десять в «Марриотте» на Петровке. Я набрал номер, с ужасом извинился. Алена без особого энтузиазма в голосе велела все же приходить – правда, на сей раз не в гостиницу, а в редакцию. Когда она отчеканила последнюю примирительную фразу, с кухни раздался страшный грохот – это Макс Колотушка, уснувший прямо на стуле, полетел-таки на пол. Падение Колотушки разбудило Севыча, мы уселись втроем на кухне и стали совещаться, что же мне, собственно, теперь делать. Пока совещались, выпили еще бутылку, и я поехал в Vogue – но не один. Для храбрости я прихватил с собой Макса Колотушку, а для глупости зачем-то напялил на себя его жуткую грязно-бурую косуху, в которой только в издания группы Conde Nast и устраиваться. Басиста мне пришлось вести под руку, поскольку он: а) ничего не видел без очков, которые разбились при падении, б) уже опять нарезался. По дороге мы взяли пива, а также букет лилий и в таком виде предстали на пороге издательства Conde Nast. В здание Колотушку не пустили. Дальше я пошел один – в этой куртке и с этими лилиями, и, может быть, даже с бутылкой пива. И хотя никто, собственно, не требовал от меня объяснений, я зачем-то начал рассказывать и про концерт, и про ночные посиделки, и про разбитые очки. Алена неожиданно обрадовалась: «Ой, „Ленинград“! Я их обожаю. Но у меня нет, к сожалению, их записей. Вы не знаете, где можно их достать?» Это Алена сказала зря, потому что дальше я уже пустился во все тяжкие. «А знаете, – неожиданно сказал я, – они сейчас написали шикарную новую песню. Называется „Где же вы, бляди, выручайте дядю“. Они, представьте, буквально вчера ее сочинили!» Алена сочувственно улыбнулась. Я не унимался: «Да я вам все запишу! Я вам все это запишу на кассету».

Наконец я вышел из здания. Макс Колотушка сочувственно смотрел на меня невидящими глазами.

В Vogue меня, разумеется, не взяли. Кассету, впрочем, я тоже не записал.

Всеволод «Севыч» Антонов

У меня была майка с надписью «Казацкая рада», водка такая. Когда мы были совсем пьяные, мне Серега говорил: Ну что, казацкая рада? А я отвечал: «Рада! Еще как рада».

Денис Рубин

Шнуров с Севычем сдружились на «Модерне», в 2000-м. Он сначала вообще не играл в группе, но стал с ними ездить. Было у меня ощущение, что Шнур подстраховывался. Ему необходим был человек, который мог бы разделить с ним какую-то ответственность – не музыкальную. Нужен был человек, который может говорить, давать интервью, нужен был собеседник, собутыльник, наконец. Потому что Андромедыч, он интроверт, серый кардинал. А это шут не в обидном слове. Допельгангер.

Всеволод «Севыч» Антонов

«Модерн» была одна из первых радиостанций в Петербурге. Это была дико интересная авторская ебаническая радиостанция, где можно было крутить любую музыку. Того, что сейчас называется плейлист, по сути, не было – на стенке висело воззвание типа: ребята, вы в эфире должны поставить хотя бы по разу вот этих исполнителей, потому что мы их раскручиваем. Таких исполнителей было максимум четыре. За четыре часа можно было, в общем-то, поставить песни. Сейчас такая штука была бы дико востребована. Серега работал там по рекламным делам. Мы познакомились странным образом. Кто-то вызвал меня на футбол, мы там встретились с Серегой, играли в одной команде. Серега тогда был дизайнером радиостанции. Ну, соответственно, стали здороваться, поняли постепенно, что мы дико два пиздатых чувака.

А я тогда жил достаточно странной жизнью, с женщиной с ребенком. Мы жили на Пискаревке, что называется в жопито. Весь этот рок-н-ролл и прочий клуб «TaMtAm» на пару лет из моей жизни исчезли. Серега тогда жил со Светиком, и они устраивали дома что-то типа видеосалона, звали меня дикое количество раз, но я ни разу не приехал.

Андрей «Андромедыч» Антоненко

Севыч поначалу играл на басу. Но продолжалось это очень недолго. Был, в частности, концерту гостиницы «Прибалтийская» на фестивале серферов под названием «Свежий ветер». Пузо там пел по локоть в краске, потому что у него родился ребенок, надо было делать ремонт, Севыч играл на басу в жутком парике. Наш друг Демыч там тоже присутствовал в платье, в котором Серега обычно выступал, ну чтобы создать видимость присутствия лидера. Демыч играл на маленьком горне. Там еще играли Колибаба и Васо, который не успел на поезд в Москву, потому что у его папы был день рождения и он там наебенился. Ну и Микшер, который только-только приехал из Колумбии, и Дракула, так что состав был очень сильный. А мы в это время со Шнуровым и прочими играли в Москве в каком-то клубе на Спартаковской площади.

Всеволод «Севыч» Антонов

Когда начались эти истории с Вдовиным, Серега собирался играть на гитаре и петь, и сказал, мне нужен бас-гитарист, ну и я, поскольку играл какое-то время на бас-гитаре в разных коллективах. Был концерт в Горбушке, и я там в какой-то момент должен был играть на бас-гитаре вместо Сереги, потому что на гитаре играл Дэн Калашник. Это было в 2000 году. Мы что-то там порепетировали, ну и в результате, видимо, я из-за своих двух лет в заточении уже достаточно хуево играл, не помню, но мы остановились на этих погремушках в итоге. Никто не озвучивал, что я говно. Но, возможно, по ощущениям я был говно. Короче, после этой Горбушки я стал погремушить и клоунить.

Денис Рубин

Когда люди спрашивали, а почему же Севыч больше не играет на басу, Шнуров отвечал: басом трясти неудобно.

Алексей Казаков

Я был на свадьбе Севыча. Больше всего меня поразило то, что в какой-то момент все вдруг резко засобирались – оказывается, вечером еще нужно играть концерт. А все уже пьяные, Андромедыч даже заблевал свой свадебный костюм. Тем не менее сыграли – на каком-то лютом байк-шоу. Когда обратно все грузились в автобус, туда же попытались проникнуть незнакомые пьяные байкеры довольно грозного вида. Урезонить их было довольно трудно. Тогда Севыч встал на проходе и довольно бесстрашно начал им бить сверху вниз по морде. Просто стоял и бил. А они падали.

Ира Седова

Саундчек в «Китайском летчике» назначен на пять. Никого нет. И в шесть никого нет, и в восемь. В десять часов в клуб заходит одинокий Сергей Владимирович и, покачиваясь, волочит по полу за оторванную лямку кофр с гитарой. Потом остальные подтягиваются. Я говорю: ребята надо уже начинать концерт. В какой-то момент смотрю, а их даже на улице нет. Оказывается, они спрятались под козырек с другой стороны лестницы и там продолжали пить.

Вера Рейнхат

Как-то Ромеро решил забрать одну московскую девушку в Питер. Оба были невменяемые. Он ее устроил на багажной полке, а сам поплелся курить. Какая-то добрая душа (из группы) пожалела девушку, разбудила ее и повела обратно из вагона. Надо заметить, что в Питере у девушки было незавидное будущее – Ромеро на тот момент был женат и вдобавок обитал в поселке Морозовка. Так вот, выводят эту красу неземную из вагона, а она проваливается в щель между поездом и платформой. Раздается звук «клац!» (по словам очевидцев), и девица стукается челюстью о платформу. Подробностей дальнейших я не знаю. Но девушка осталась жива.

Алина Крупнова

Оголтелое пьянство ребят в какой-то момент поощрялось как эстетика. И кого несло туда, того в результате и снесло.

Митя Мельников

Приехали как-то играть в «ОГИ», а за день до того был концерт, после которого Рому увезли поклонники куда-то к себе в гости бухать. И на прощание ему зачем-то подарили банку меда. Он ее сунул в карман и поехал в «ОГИ», а по дороге, естественно, наебнулся. И вот картина: он ходит по «ОГИ» невменяемый, как медведь, переваливаясь с ноги на ногу, засовывает руку в карман, достает оттуда шматок меда вперемешку со стеклами, начинает его есть, периодически сплевывая осколки. Потом мед ему надоел, и он просто кидался им – об пол, об стены.

Ира Седова

Я случайно, спьяну, уехала с ними в Питер. Шнуров сунул мне в сумочку дико огромную котлету денег за концерт – сам он ее боялся потерять. Приехали в Питер, пили мартини во дворике квартиры на Достоевского, которую они с Андромедычем снимали. Кухня, линолеум, постоянно проливается мартини, и пол весь липкий. И я отдаю ему эти деньги, чтобы не забыть, он их роняет, они рассыпаются, и я никогда не забуду этот липкий пол с наклеенными тысячными купюрами. Ясный белый день, часа два. Жуть.

Митя Мельников

Часов в двенадцать все собирались в «Грибыче», репетиции были более-менее серьезные, хотя бы раз в неделю. Ну, понятно, что утром в воскресенье пиздец как тяжело играть, особенно после вечера в субботу. Шнуров все песни придумывал по пути на репетицию – по крайней мере, в 2000 году так было. И то, что было записано на «Дачниках», – это именно так и было. Типа, ехал на репетицию в такси, придумал песню. Репетировали ровно час. Потом все уставали резко и шли продолжать бухать. Там рядом была очень вкусная шаверма на Лиговском. А потом вообще перестали репетировать.

Всеволод «Севыч» Антонов

Не было же ни продюсера, ни даже толком директора. Все это был не шоу-бизнес, а своя отдельная история. Сейчас история, подобная тому «Ленинграду», невозможна.

Глеб Владиславлев

В 99 году женился Привалов, Серега решил сыграть концерт, чтобы собрать бабла ему на свадьбу. Но концерт было организовывать особенно негде, потому что «Бедных людей» закрыли, и я поехал в «Свалку». А у них был уже скандал со «Свалкой», как-то они там обосрались очень сильно. И никто уж концерта там не хотел.

Сергей Шнуров

Скандала никакого не было. Я вышел на сцену, сказал: умеешь играть – играй. Потом сказал: а если есть чего пить – наливай. И стал бухать со зрителями. А потом добавил: а деньги вам вернут в кассе. Но ни одного возвращенного билета не было. Алина Крупнова тогда нами занималась, она, я помню, передала для нас вот такую котлету денег через человека по прозвищу Обобо.

Сергей «Обобо» Бакалов

Алина посмотрела на все это и сказала: «Так, надо съебывать, пока пизды не дали». И дала мне деньги. Я несу их в гримерку, а там происходит адское братание с каким-то человеком. Человек среди прочего говорит Шнурову: «Я хирург, и у меня ощущение от концертов „Ленинграда“ такое же, как когда я делаю операцию и держу сердце чувака у себя в руках. Такой же адреналин!» Все натуральной стоят в ахуе, Сережа пьяный в дымину, а этот хирург вдруг заявляет: «Давай майками меняться».

Сергей Шнуров

Мы сидели дома у Паши Павлика, а все туда приходили и приносили бутылки. Под конец приехал Глебыч, привез литр, и с этого литра, собственно, все и закончилось. Была зима, я вышел из дома в одном халате, гитару решил не брать, стал ловить такси, но Севыч меня убедил в таком виде все-таки не ехать. Концерт был выдающийся. Я, правда, ничего не помню. Помню только, как уговаривал Глебыча взять меня на руки, вынести на сцену и спросить: Ленина видели? И бросить в зал. Но он не вписался. Хотя был примерно в таком же состоянии, что и я.

Всеволод «Севыч» Антонов

А народу было просто битком. Правда, в «Свалке» немного нужно народу, чтобы было битком. Но тысяча человек там была.

Сергей «Обобо» Бакалов

Тогда был совершенно петросяновский вечер, потому что Серега очень много говорил, а тексты, аккорды – все забывал, ничего спеть толком не мог. И народ в какой-то момент просто взмолился: «Сережа, хватит пиздеть, давай уже спой хоть что-нибудь». Такого я больше нигде не встречал.

Сергей Шнуров

«Свалка» место мрачное, но концерты там были отличные. Я там с Сукачевым играл. Я тогда только приехал из Италии, у меня была розовая футболка с надписью Rafaello и двумя ангелочками. И сдуру прыгнул в толпу. Футболки не стало.

Глеб Владиславлев

Устраиваем в итоге концерт в «Свалке», Серега торжественно объявляет, что все деньги от данного мероприятия пойдут Привалову на свадьбу, а по деньгам это была двушка. Веселый был концерт. У духовиков уже началась эта стадия отмораживания, звездная болезнь, а я вроде как выполнял функции директора.

Непосредственно перед концертом Ромеро валялся на сцене, и ему в рот лили водку. Охрана, завидев это, выволокла его на улицу и начала мутузить ногами. Я выхожу, говорю: вы чего делаете, ублюдки? Это ж артист!

Алина Крупнова

Первый олигархический выход из-за печки был смешной. «Альфа-банк» и лично Фридман захотели послушать. Естественно, ни на какой концерт он идти не хотел. И они сняли – в дневное время причем – коммерческий клуб на улице Коммунистическая на Таганке. Такой идиотский ресторан образца 91 года. Все белое, сидят люди за столом, с работы вырвались – послушать песни с хуями. Им самим было неловко – вдруг кто-то пройдет мимо и увидит, на что они тут собрались. Но там было море коньяка, в общем, все потом подружились. Там еще присутствовал фридмановский друг Вова Жечков, тоже в меру олигарх, у которого была группа «Белый орел». И Сережа в какой-то момент чудесным ресторанным жестом пригласил Жечкова с ним спеть. Короче, Шнур завершил картинку на пять с плюсом, молодец. Я аплодировала. Жечков расплылся, Фридман тоже был счастлив.

Андрей «Андромедыч» Антоненко

В клубе «Факультет» Серега первый раз в жизни выступал соло. Ему нужно было понять, что он в состоянии сделать сам. Потом уже сыграли концерт вдвоем в «Летчике» – я дудел на улитке, а Серега рубил на гитаре.

Митя Мельников

Как-то в «Точке» в процессе исполнения песни «Шоу-бизнес» Васо упал со сцены вместе с тромбоном, который согнулся пополам.

Александр «Сашко» Привалов

Отправились на какие-то затяжные гастроли – Киев, Сочи, Минск. И Ромеро превратился уже просто в зверя. Он купил в Киеве галоши с мехом, немецкую военную шапку, а из какого-то бара утащил огромную коктейльную палочку с крестиком на конце. И на границе в купе заходят пограничники – документы, все такое. А Ромеро уже в полном неадеквате, ни с кем не хочет говорить. Пограничники его обступают, тогда он достает эту коктейльную палочку и начинает их крестить.

Всеволод «Севыч» Антонов

Однажды мы ехали из Киева в Сочи тридцать восемь часов. О таком хронометраже мы сначала не подозревали. Проводница сообщила, что мы приезжаем в пять утра. В какой-то момент Ромеро поинтересовался, когда таможня. Она говорит – в десять. Мы спрашиваем, как же в десять, если мы в пять утра приезжаем. Вы приезжаете в пять утра следующего дня, пояснила проводница. Это был ад. Вагона-ресторана в поезде не было, только буфет, куда Ромеро ползал, хватаясь за полки, поскольку ходить он уже не мог. Мы тоже не могли. На остановках проводница бегала нам за водкой, потому что у нас не было сил, и потом продавала нам ее втридорога в буфете. Зато по приезде в Сочи нас ждал рай в виде гостиницы «Рэдиссон». Мы плавали в бассейне с бутылками водки, запивали эту водку водой из бассейна, а Квасо блевал в сточное отверстие, проталкивая пальцем застревающую рвоту.