Текст книги "Неправильный диверсант Забабашкин (СИ)"

Автор книги: Максим Арх

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Да, – скромно ответил я.

Глаза Зорькина вспыхнули неистовой яростью. Он схватил меня за горло и закричал:

– А я тебе не верю! Должны быть ещё снайперы! Должны! И они есть! И ты мне их назовёшь! Говори, красная свинья!

Он замахнулся для очередного удара. Но бить не стал, потому что дверь в помещение открылась, и на пороге возник какой-то солдат.

– Вас срочно требуют к телефону, господин лейтенант, – сказал тот.

Зорькин проскрежетал зубами, зло на меня зыркнул и, сказав: – Я скоро, никуда пока не уходи, – и поправив фуражку на голове, вышел в коридор.

В помещении остался только я и фельдфебель, который всё так же безразличным взглядом смотрел на меня.

«Явно бездушная тварь. При нём ребёнка бьют, а он безэмоционально за этим наблюдает. Мразь или садист такой же, как и этот псевдо-Зорькин», – пронеслась мысль в голове.

Однако сейчас мне было не до неё. Даже по этому, по сути, небольшому первичному допросу, стало очевидно, что дела мои совсем плохи. Нужно было срочно что-то предпринимать, ибо не было сомнений, что дальше будет только хуже. Прекрасно понимая это, стал напрягать мысли, стараясь придумать хотя бы приблизительный план, при успехе которого я бы смог выбраться из этого негостеприимного места. Но, к моему сожалению, в голову совершенно ничего не приходило. То ли от того, что у меня она была буквально отбита и очень сильно болела, то ли от усталости, что камнем навалилась на всё тело, а, может быть, от безвыходности положения, в которое я попал.

Одним словом, как ни пытался хоть что-то придумать, ничего у меня не получалось. Я был избит, изранен, обессилен, да к тому же в наручниках и без оружия. Ну что можно было сделать в таком состоянии? Понимая, что ничего, решил придерживаться предыдущего плана – отдыхать и набираться сил.

Закрыл глаза, но даже покемарить толком не успел, потому что в помещение буквально ворвались немецкие солдаты, которые, ничего не говоря, отвязали меня от стула, и так же молча, схватив под руки, потащили на выход. Подняли по лестнице, провели через тамбур и вывели на улицу. Здесь я сориентировался и понял, что нахожусь в здании школы Троекуровска, в которой ранее освобождал заложников.

Во дворе обнаружился легковой автомобиль марки «Stoewer R180» и стоящий за ним грузовик, в кузове которого сидело с десяток гитлеровцев.

Меня посадили в легковушку на заднее сиденье. Два охранника сели по бокам. Кроме нас в машине был водитель, а на переднем пассажирском сидении обнаружился Зорькин, которого, в общем-то, давно нужно было перестать так называть. Ведь, как сообщил покойный псевдо-Апраксин, имя Зорькина носил немец по имени Клаус Фишер.

Как только двери машины захлопнулись, этот Фишер дал команду водителю начать движение, а сам повернулся ко мне и, зло ощерившись, спросил:

– Слышь, Забабашкин, ты на самолёте когда-нибудь летал?

Глава 8
Полет

Многие считают, что исторический процесс развития человеческой цивилизации развивается даже не по спирали, а фактически зациклен во временной петле. Меняются лишь эпохи, происходящие же в них события практически неизменны. И получается, что хотя мы и видим происходящий вокруг прогресс, по факту в жизни человечества ничего не изменяется – всё те же войны, те же катаклизмы, те же проблемы жизни и здоровья. Одним словом, можно предположить, что мы ходим по кругу.

Вот и со мной судьба-злодейка опять играла, как хотела. И суток не прошло, а я вновь был на том же самом военном аэродроме, который совсем недавно зачищал. Правда, на этот раз я был не в роли охотника за бестолковыми головами, что по недоразумению забрели на нашу землю, а в роли пленника. Но, тем не менее, я вновь был здесь, где по большому счёту, вообще быть не должен. Ну, разве это не те самые пресловутые рок, судьба, фатум?

Машина, в которой я находился, остановилась возле приготовленного к взлёту самолёта. К моему удивлению, воздушным транспортным средством оказался один из тех «Junkers Ju 52», что при прошлом моём посещении этих мест стояли возле здания, и я предполагал, что, возможно, они неисправны. Однако сейчас, когда одна из этих железных птиц стояла передо мной, получалось, что в своих предположениях я был не прав.

Запоздало пришло сожаление, что не могу изменить прошлое.

«Эх, знать бы заранее, как дело сложится, можно было бы не пожалеть с десяток-другой секунд и патронов, да и расфигачить всю авиацию, что тут стояла на приколе. Из-за цейтнота же, что возник прямо перед эвакуацией отряда, пришлось заниматься совершенно другим – тогда было важно остановить танки и бронетранспортёры, а не заниматься самолётами. И очень жаль. Ведь если бы я вывел данный авиапарк из строя, то всё было бы иначе, и сейчас меня сюда бы не привезли».

Но, увы, что случилось, то случилось. И теперь становилось очевидным, что раз самолёт уже подготовлен к взлёту, меня собираются куда-то перевозить.

'Кстати, куда? – промелькнула очередная мысль, и я решил поинтересоваться у вытаскивающего меня из машины Фишера:

– Куда лететь собрались, хоть скажете?

– Не твоего ума дела! Как прибудем, узнаешь, – буркнул тот и, взяв меня за шкирку, повёл к небольшой лестнице, прислонённой к фюзеляжу самолёта.

– Что, тебе сказать, что ль, влом? Или это секретная информация? Так я никому не расскажу.

– Молчи! И двигай ногами вперёд!

Рядом с импровизированным трапом стояли двое, судя по форме – какой-то полковник Вермахта, вероятно, со своим адъютантом.

Немецкий диверсант отдал ему приветствие и доложил о прибытии.

Полковник кивнул, удивлённо посмотрел на меня, а потом переспросил моего сопровождающего-тюремщика:

– Это и есть русский снайпер? Клаус, вы ничего не перепутали?

– Никак нет, господин полковник. Это тот самый Забабаха, – ответил Фишер.

Старший офицер вновь с сомнением посмотрел на меня.

– Дядя, вы правы, он слишком молод для того зверя, о котором ходит так много неправдоподобных слухов и легенд, – вступил в разговор молодой офицер, которого я принял за адъютанта. – Если это ошибка, то у вас будут неприятности.

«Дядя? Ясно. Тут, значит, тоже коррупция и кумовство процветают. Устроил племянника на тёплое место, – отметил я, но потом увидел, что у этого родственника повязка на плече, которую скрывал плащ. – Ага, значит, в штабе или где он там служит, не так уж и безопасно. Кто-то из наших всё-таки сумел пощипать его пёрышки. Жаль только, что тот после той „процедуры“ в живых остался».

А тем временем полковник в задумчивости провёл ладонью по небольшим усикам и нахмурился.

– Они и так будут, Эрих. Но, по всем показаниям свидетелей, тот самый убийца выглядит именно так – молодой, дерзкий и наглый, как все русские варвары, – он подошёл ко мне, сморщил нос и, коверкая доставшуюся мне фамилию, по слогам с акцентом произнёс: – За-ба-ба-шка?

Я ничего не ответил, хотя, признаюсь, очень хотелось послать этого немчика куда подальше. Откровенничать с ним я не собирался. Но и грубить было ни к чему, ведь никакой практической пользы, кроме морального удовлетворения, и то крайне недолгого, я своими словами не достигну. Так что, помня про кулаки стоящих рядом солдат, решил на рожон в этот раз не лезть, а просто промолчать.

Фишер, увидев, что я отвернул голову, тут же занёс руку для удара.

– Не надо, лейтенант, – остановил его дядя. – Я смотрю, вы и так с ним изрядно поработали. Почему у него такой непрезентабельный вид? Почему он весь в лохмотьях и явно избит?

– Господин полковник,– тут же стал оправдываться мой тюремщик, – что касается его одежды, то она и не может быть другой. Их части с непрерывными боями отступают уже не один день. Да и нашли мы его в грязи, в болоте.

– Хорошо, с одеждой понятно. А избит он почему?

– Господин полковник, этот варвар оказывал яростное сопротивление!

– Перестаньте нести чушь, Клаус. Передо мной безусый юнец. Какое сопротивление он мог оказать вашим головорезам⁈ Или вы хотите сказать, что ваши люди, находясь в большинстве, еле-еле смогли управиться с мальчишкой?

Сказав это, он подошёл ко мне ещё ближе и спросил:

– Ты снайпер?

– Нихт ферштейн, – ответил я, раздумывая над вновь вставшим очень важным вопросом: «Плюнуть ему в его псевдоарийскую рожу, или всё же поберечь последние остатки здоровья?»

– Да он это, господин полковник. Я ручаюсь, – влез в разговор Фишер и, схватив меня за шею, потряс: – Отвечай господину полковнику, а то хуже будет! Я знаю, что ты владеешь немецким языком!

– Нихт ферштейн, – вновь повторил я, ожидая удара.

Но, к моему удивлению, его не последовало. Вероятно, диверсант опасался показывать перед начальством всю свою звериную сущность. Поэтому вновь потряс меня, но бить не стал.

Полковник же отошёл к своему племяннику и покачал головой.

– Такой молодой и столько бед нам принёс!

– Надеюсь, он за всё это должным образом ответит, – произнёс племянник.

– Без сомнения! Что ж, не будем терять время, нас ждут. Эрих, пойдём в самолёт. Ты бледен. Кажется, у тебя вновь начинается жар.

– Благодарю вас, дядя, – кивнул тот. – Я действительно себя плохо чувствую. Рана вновь начала беспокоить.

– Ничего, мой мальчик. В госпитале тебя подлечат. Пошли.

И они, поднявшись по лестнице, вошли внутрь корпуса металлической птицы.

Фишер обернулся и крикнул охранникам:

– Майер и Гюнтер, ко мне. Остальные возвращайтесь в расположение.

Двое самых здоровых солдат направились к нам, а экс-Зорькин, схватив рукой меня за шею, придал направление в самолёт.

– Давай, Забабашкин, пошевеливайся! И без глупостей.

Я, разумеется, не подчинился. Лететь я никуда не хотел. И, хотя выбора у меня не было, всё же решил показать свой характер, рассчитывая, что прямо здесь и сейчас меня избивать не будут.

Я понимал, что мои действия опрометчивы и нецелесообразны и корил себя за эту ненужную упёртость, но ничего не мог с собой поделать. У меня буквально было раздвоение личности. Одна, разумная, половина кричала, что надо быть покладистым и ждать момента для побега. А другая – буквально рвала и метала, вопя во весь голос, что надо посылать всех гадов налево и направо и всегда идти им наперекор.

И, нужно признаться, что мне было очень тяжело совладать с собой и обуздать ту праведную ярость, с которой я ненавидел врага. Солдаты привычными движениями схватили меня за руки и затащили внутрь «Юнкерса».

Самолёт оказался транспортником, никаких комфортных кресел там не было – обстановка была довольно примитивная и без излишеств. Чем-то данный самолёт по своему убранству напоминал кузов военного грузовика, что перевозит личный состав. По краям такие же деревянные доски, служащие лавками, а посередине пустота. В передней части самолёта была кабина пилотов, отделённая от «салона» брезентовой шторкой, а в хвосте находилась перегородка с дверью.

«Вероятно, там находится туалет», – предположил я.

Меня посадили посреди корпуса на одну из лавок, по краям сели два моих дюжих охранника. Напротив же уселся Фишер. Полковник с адъютантом расположились вдали от нас, ближе к кабине пилотов.

Пилот, стоявший у двери, убрал внутрь фюзеляжа лестницу, закрыл дверь, подойдя к полковнику, получил очередной приказ и скрылся за шторкой пилотской кабины. Через полминуты двигатели «Юнкерса» заработали громче, самолет дрогнул, тронувшись с места, и начал разбег, с каждым мгновением набирая всё большую и большую скорость, судя по придавливающей меня к лавке перегрузке, а уже через несколько секунд железная машина оторвалась от земли.

С момента моего попадания в это время я не имел возможности полетать на самолёте, поэтому сейчас можно было с уверенностью сказать, что это был мой первый полёт. Однако никаких интересных впечатлений я, разумеется, получить не мог.Всё тело болело, раны ныли, голова буквально раскалывалась, и очень хотелось спать. В данной ситуации, когда сил у меня не было, я был скован наручниками за спиной, а противник был настороже, ни о каком побеге речи идти не могло. А потому, исходя из сложившейся обстановки, я принял единственно верное решение – забыться сном. Закрыл глаза и мгновенно вырубился.

Через какое-то время проснулся от ощущения, что мы взлетаем. Открыл глаза и недоумённо посмотрел по сторонам.

«Ничего себе! Это что, меня глючить, что ль, стало⁈ А что случилось-то? Мы ж уже взлетали?», – напрягся я.

Но, посмотрев на спокойно сидящих по бокам охранников и остальных находящихся на борту фашистов, понял, что они к этому относятся вполне спокойно. Все сидели с закрытыми глазами и, вероятно, тоже дремали. Я хотел было постараться проанализировать случившееся, но не смог это сделать, потому что навалившаяся свинцовая усталость вновь увела меня в мир сновидений без снов.

Проснулся от того, что самолёт довольно существенно тряхнуло. На этот раз никто никуда не взлетал, вероятно, мы просто попали в турбулентность. Сидевший напротив меня Фишер никак не отреагировал на это происшествие, продолжив отдыхать с закрытыми глазами. Охранники же, что находились рядом, не спали. И как только заметили, что я проснулся, тут же повернулись ко мне.

– Не прилетели ещё? – Поинтересовался я, перейдя на немецкий, и, от души зевнув, вновь закрыл глаза, тем самым показывая им, что продолжаю дремать.

Но на этот раз я спать не собирался, а через чуть прикрытые веки стал наблюдать за окружающей нас обстановкой. С охранниками было ясно – они бдели, а вот дядя со своим племянником о чём-то негромко разговаривали. Причём полковник отчего-то ёрзал на месте, постоянно посматривая на часы.

Через какое-то время он поднялся и направился через весь корпус, пройдя мимо нас, в сторону хвоста.

Я сразу же понял, что это мой шанс.

Как только дверь за немецким офицером закрылась, я охнул, поморщился и вскрикнул, сгибаясь:

– А! Живот скрутило. Ведите в туалет! Быстрее!

Сидящий напротив Клаус Фишер приоткрыл один глаз и посмотрел на охрану.

– Там господин полковник, – отрапортовал тот, что сидел справа от меня.

Я же продолжил игру:

– Ведите в туалет, говорю! Да быстрее вы, олухи! Шевелитесь! Шнель! А то сейчас плохо дело кончится!

– Там занято! Терпи, – буркнул тот, который когда-то носил фамилию Зорькин.

– Да не могу я терпеть! Как ты не понимаешь⁈ Мне срочно надо!

Я вновь согнулся, показывая, что мне очень плохо.

– Может, пусть в ведро сходит, раз так надо? – предложил охранник, что был слева.

– Или пусть в штаны наложит, – хохотнул тот, что справа.

Их командир покачал головой.

– Нет. Вонять же будет. Нас на аэродроме командование встречать приедет. Как мы такого несвежего пленника представим⁈ Всё испортим! – он замахнулся в мою сторону. – Вечно всё с тобой, Забабашкин, не так, как у нормальных людей. Неправильный ты какой-то!

На это я внимания обращать не собирался, а продолжил играть спектакль, стараясь накалить обстановку:

– Ой, мамочки! Давайте решайте быстрее! Иначе всё! Alarm! Alarm!

Фишер вскочил, подошёл к кабине пилота и скрылся за шторкой. Однако через пару секунд он вышел оттуда с ведром в руках.

Кинул его мне и сказал:

– На! Только в штаны не наделай.

Ведро укатилось под лавку. Я, не переставая корчиться, встал, но по понятным причинам, из-за того, что руки были за спиной, поднять ведро не мог.

Продолжил спектакль.

– Ставьте ведро! И штаны снимите! Да «шнеля» же, вам говорят!

Немцы недовольно переглянулись. Нельзя было давать им возможность соображать, а потому продолжил, морщась, орать.

– На колени и мне штаны снимайте, говорю! А пока я дело буду делать, бумагу ищите. Вам потом ещё меня вытирать придётся.

Немцы, как по команде, поморщились.

– Пусть сам снимает, – предложил один из охранников.

– Я тоже не хочу ему зад подтирать, – согласился с ним второй.

Решение было за Фишером. Он задумался.

Я вновь хотел было продолжить орать, но мне на помощь пришёл один из охранников, сказав:

– Да куда он тут от нас сбежать-то сможет, герр лейтенант⁈ Мы же в воздухе!

И это решило дело.

Фашистский диверсант подошёл ко мне, расстегнул наручники и предупредил:

– Без глупостей, Забабашкин. Если что, мы стреляем.

Он кивнул охранникам и один из них поправил висевший на груди МП-40.

– Да какие там глупости, – крикнул я, схватил ведро и тут же сел на него.

– Штаны сними! – хором закричали мне все трое, засмеявшись.

– Ах да! – воскликнул я, играя дурачка.

Вскочил на ноги, но штаны снимать не стал. А вместо этого, схватив ведро, побежал к хвосту самолёта.

Те опешили и не сразу поняли, что происходит. А когда я ударом ноги выбил дверь в туалет, кажется, поняли, но было уже поздно.

– Куда⁈ Стоять! Стрелять буду! – закричали они, бросившись за мной.

А я в это время уже вырубил полковника, что стоял в туалете у зеркала, ударом ведра по голове. Полковник, ведро, и я тут же упали на пол.

Фишер, приблизившись, стал отдавать на русском языке две противоположные по смыслу команды: «Убью гада!» и «Не стрелять, живым брать!», но на тот момент я уже давно вытащил из кобуры валяющегося под ногами немецкого офицера его пистолет.

«Вальтер» лёг в руку, как родной, и зачистка транспортного средства от всякой нечисти незамедлительно началась.

Началась и практически сразу же закончилась.

Два охранника и псевдо-Зорькин, получив каждый по пуле в глазницы, уже мёртвыми рухнули на пол. А через мгновение к ним присоединился племянник-адъютант полковника, что сидел в противоположной части корпуса возле кабины пилотов.

Отстрелявшись, вышел из туалета и, развернулся и два раза выстрелил в ведро, в котором к этому времени находилась голова полковника. Не знаю, как и когда он туда залез, но, собственно, это было и неважно.

Конечно, полковник мог бы мне, наверное, пригодиться, хотя бы для того же допроса, но сейчас было не до него. Да и вообще, в данный конкретный момент любые возможные пленные были бы мне обузой, ведь за ними надо было бы следить в оба.

«Да что там далеко ходить. Вот фрицы взяли пленного в моём лице и получили совершенно ненужную и, даже можно сказать, смертельную проблему на свои бестолковые головы», – размышлял я, проводя контрольные выстрелы всем участникам данной драматической развязки. Жизнь на войне очень быстро учит быть жёстким и циничным и всегда перестраховываться, тут никакой навык в обращении с оружием не был панацеей против роковой случайности. Пуля, как говорил Александр Васильевич Суворов, интеллектом не блещет, даже направленная столь верной рукой, как моя.

Забрал дополнительные обоймы у так и не ставшего мне известным полковника, пистолет у Фишера, рассовал это добро по карманам, а затем, подняв МП-40 одного из охранников, выставил оружие вперёд и направился к пилотам.

Не дойдя пяти метров до кабины, столкнулся с выбежавшим мне навстречу вооружённым лётчиком.

Всё произошло очень быстро: распахнулась шторка, и показался силуэт с пистолетом в руке. А потому и реакция у меня получилась несколько неправильная: вначале выстрел, затем предсмертный хрип пилота, а после этого мой крик: «Ой!»

И действительно – ой! В самолёте стрелять вообще нельзя, это может быть очень опасно. Мало того, что пуля способна нарушить герметизацию корпуса, так ещё и может повредить что-то важное для полёта. Что-то такое, из-за чего железная птица в одночасье утратит возможность лететь и попросту рухнет вниз. Например, выстрелом можно перебить электропроводку, топливные шланги, насосы, важные приборы – а в самолёте все приборы важные – и тому подобное.

В моём же случае я вообще стрелял из пистолета-пулемёта пусть и небольшой, всего в три выстрела, но очередью. Хорошо, что хоть было расстояние довольно небольшое, поэтому и разброс пуль практически отсутствовал. К тому же само оружие – МР-40, имело относительно небольшую пробиваемость, потому что разработано было для ведения огня пистолетными пулями. Одним словом, мне повезло, и ни одна пуля мимо цели не ушла, а все вошли ровненько в область сердца.

Вот только после этого из кабины пилота раздался какой-то хрип.

Самолёт неожиданно вздрогнул и, издавая визжащий рев, стал снижаться, скорее всего, входя в пике.

Я выхватил из кармана пистолет и, держа его наготове, рывком отодвинул шторку в сторону. И сразу же перед моими глазами открылась удивительная картина.

Одно место пилота было свободно. Очевидно, ранее оно принадлежало тому, в кого я всадил только что три пули. А вот на других местах сидели ещё двое. Один из них был, очевидно, мёртв, так как в голове имел дыру, из которой сочилась кровь, а второй пока вроде бы был жив.

Я говорю – пока, имея в виду не то, что я его прямо сейчас собирался отправить в Вальхаллу, а потому, что он, скорчившись в кресле, держал руки у груди, в то время как у него вся спина была в крови и имела несколько пулевых отверстий.

– Это что у вас за хрень тут происходит⁈ – не понял я, глядя в лобовое стекло кабины, за которым земля стала приближаться к нам с угрожающей скоростью.

К большому сожалению, я ни в той жизни, ни в этой, управлять самолётом не умел. Но видя, что мы в самое ближайшее время, скорее всего, разобьёмся, прекрасно понимал, что прямо сейчас необходимо принимать какие-то срочные меры.

Что именно, я не знал, но предположить смог. А потому приставил пистолет к голове раненого пилота, а свободной рукой потянул штурвал на себя. Немецкий летчик, морщась от боли, помог мне, и вскоре машина, перестав падать, выровнялась.

– К-кто в нас стрелял? – повернув ко мне голову и чуть заикаясь, спросил пилот.

– А я откуда знаю? – честно ответил я, перейдя на немецкий. – В тебя и вот в этого, – показал на сидящий с дырой в голове труп, – я точно не стрелял.

– А кто же т-тогда? Что в салоне происходит? Откуда ты взялся?

Я не ответил, а лишь посмотрел на позы умерших пилотов, прикинул траекторию полёта пуль и пришёл к выводу, что этого выжившего фрица немного обманул. На самом деле, свинцом нашпиговал всех их я.

Тот, что умер в кресле пилота, вероятней всего, получил пулю после адъютанта. Та прошла тело насквозь и на излёте попала третьему лётчику прямо в темечко.

А вот тот, кто был на тот момент жив, получил пули от МП-40, которые, к его несчастью, пробили грудь вышедшего мне навстречу лётчика и влетели в него.

Да что же всё не так?!. Вот уж воистину пуля-дура! Вот почему в самом деле стреляющий в самолёте в первую очередь враг сам себе! Вот из-за чего…

Из хаотичных раздумий меня вывел голос пилота.

Он захрипел и, показав рукой назад, спросил:

– Там всё н-нормально?

Я его не стал расстраивать, потому что ему ещё предстояло каким-то образом управлять «Юнкерсом», а потому ответил довольно уклончиво:

– Там всё тихо. Никто не шумит.

Единственный выживший пилот кивнул, вновь покашлял, а потом поинтересовался:

– А т-ты тот… тот кого везли?

– Нет – другой…

– А к-кто?

– Пассажир, – отмахнулся я. И, видя, что в данный момент, с пулями в теле бледнеющему визави соображать очень проблематично, перешёл к главному: – Надо сажать самолёт. Тут поблизости есть какой-нибудь подходящий аэродром?

– Есть. Но нам не-нельзя садиться на какой-либо другой. У нас м-миссия!

– Что за миссия?

– Это секрет. Но она в-важна!

– Тогда слушай меня: миссия откладывается, – покачал я головой. – Поэтому, давай, ищи подходящий аэродром и сажай эту консервную банку, пока мы с тобой не разбились!

– Н-нельзя! – упёрся пилот и, чуть заикаясь, прохрипел: – У нас п-приказ!

– А я тебе даю другой приказ!

– Н-не имею права, – продолжил упираться тот. – Нас ждут именно н-на аэродроме Ольденбурга.

– Что за Ольденбург? Это что, Польша? Что-то я не припоминаю такого города. В СССР такого точно нет!– обалдел я, начав паниковать. – Вы чего, совсем, что ль, обалдели? Куда вы, нахрен, меня везёте⁈

– Ольденбург находится з-западнее Бремена, – ответил лётчик, не став обращать внимания, как мои глаза стали широко открываться в изумлении.

А широко открыться им было отчего. Получалось, что летим мы сейчас не куда-нибудь, а в самую настоящую фашистскую Германию.