Текст книги "Икра будущего"

Автор книги: Макс Острогин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Спасибо, я и так справлюсь. Ждите здесь.

Подвернул рефлектор лампы, и водяной винт – света мне понадобится много. Направился за уехавшей дрезиной, Алиса сказала мне в спину привычную гадость, но я уже не слушал, я настраивался.

Надо почувствовать.

Почувствовать желание, жжение в руках, дыхание смерти – все те вещи, которые необходимы для боя…

Почувствовал бензин. В тоннеле воняло. Я ускорил шаг и через сто метров увидел.

Дрезина застряла. Остановилась просто, в мрецов не врезалась, не сковырнулась с рельс, остановилась. Мотор не стрекотал, испортился, наверное. Ничего опасного пока вроде, никого не видать, я подтянулся к машине. Бензошланг лопнул, Алиса, видимо, действительно разбиралась в технике. Мотор заглох, и теперь горючее растекалось по рельсам, испарялось и пахло, не знаю как кому, но мне этот запах нравился. Запах человечества, отгоняет блох и других насекомых, только кожа шелушится, отслаивается, осыпается.

Тонкой струйкой. Я сорвал бутылку, быстро выдавил из нее воду и стал собирать горючку. Пристроил бутылку в железные внутренности, повернулся в сторону мрецов.

Они наверняка слышали звук дрезины. Они вообще очень хорошо слышат и чуют, и предчувствуют, теперь они услышали дрезину и приближаются. Я прислушался: так и есть – по стенам и по струнам рельс брякало, смерть приближалась. Не очень скоро, то ли не разогнались еще, то ли зима опять, но брели, заводные смертельные механизмы.

Вообще я очень надеялся на дрезину. На тяжелую цистерну, они должны были ударить, смять и раздавить большую часть, но получилось совсем не так И теперь я буду с ними разбираться.

Снял шлем, укрепил его на цистерне – много мрецов, и света тоже должно быть много, на каждого по свече.

Проверил дрезину.

Натекла почти полная бутылка, литр золотистого бензина, я закрутил пробкой, вставил в специальный карман. Из шланга продолжало капать, я подставил ладони и растер бензин, вмазал его в руки, а потом и в щеки, чтобы глаза не слипались. Еще бы чуть накапало, полпригоршни, чтобы втереть в голову.

Бензинчик ни одной твари не нравится, это как святая вода. Вот Гомер рассказывал, что совсем раньше чертей особой водой гоняли. Специально ее изготовляли, на серебре настаивали, молитвами насыщали. А потом додумались, как приготовлять гораздо более сильную святую воду. Бензин – это тоже святая вода, сгущенный сок солнца, недаром он горит, и всякая погань от него бежит, и погибает, растворяясь в его бешеном пламени. Запах бензина – это и есть запах света, запах Солнца.

Ладно, пора.

– Жопа, – сказал я и стал ждать.

Они показались разом, вдруг, вывалились из тьмы, вступили в свет, окунув меня в смрад давно сгинувшего мяса. Тоннель широкий, это помешает – могут накинуться стадом.

Первая троица.

У заглавного, идущего первым, в руках блестел… Не знаю, как это называлось, механический молоток с безнадежно погнутым штырем. Я убрал небольшие топорики за пояс, достал из-за плеча старшего брата, двуручный, дровосекский.

Теперь они меня не только чуяли, но и видели. Передний сорвался, зашипел, кинулся на меня. Началось. Я сделал несколько шагов вперед, размахнулся и, точно рассчитав движение, ударил молотобойца. В башку, чуть наискось получилось.

Почти сразу не повезло – череп у шахтера оказался крепкий. Лезвие пробило каску и заклинилось прямо в башке. А сам мрец не остановился, продолжал на меня наступать, видимо, шахтерские мрецы отличались повышенной устойчивостью, прекрасная новость. Как все-таки легко было с огнестрелом, раз – и все. Я успел выхватить короткий топорик и почти без размаха, сбоку, в колено.

Этот метод себя вполне оправдал, как всегда, колени и локти – самые уязвимые места у человека, даже если он давно мертв. У шахтера имелся наколенник, он не отвалился за все время его мертвости, пришлось бить сбоку. Колено подломилось, и молоточник упал, я отпрыгнул назад и ударил второго, кинувшегося на меня, только на этот раз в голень.

Третий запнулся за первых двух, упал и весьма неудачно подставил мне затылок. На все это ушло, наверное, полминуты, тот, кто получил в затылок, замер, двое других копошились. Шахтер с топором в черепе умудрился подняться аж на одной ноге, я изловчился, схватил за длинную рукоять топора и уронил мреца на рельс. А сверху уже коротким топориком отполировал. После чего уперся ногой в шахтерскую спину, дернул.

Лесорубский топор оказался у меня. Кстати – в свет вступили другие, на этот раз низкорослые и малоразмерные, мне по плечо. Но пошустрее предыдущих, поспешили ко мне, без всяких инструментов, клацая зубами.

Я люблю мрецов. За их тупость и предсказуемость. Они всегда только нападают, торопятся тебя сожрать. И никогда не защищаются, не берегут себя, тот, кто давно сдох, жизнь не ценит, ни свою, ни чужую. Это очень удобно, так что иногда аж неинтересно. С малорослыми шахтерами я очень удачно расправился, места много, лесорубский топор оказался весьма удобной штукой – шлеп – и нету. Все равно как поленья рубить, конечно, много не намахаешься, плечи начинают болеть, но это плечи.

Показались еще двое.

Опасный. Сдох, но сохранился неплохо. И к своему состоянию уже привык, двигаться научился, не жрал давно. Мрецы, они долго не жрать могут. Впадают в спячку, стоят, поджидают, пока поблизости движуха не пойдет, как пауки. А как воздух встрепенется, так они тут как тут, голодные. На меня почти побежал. Перескочил через кучу дохлых товарищей…

Я встретил его ударом длинного топора. Размашистым и сокрушительным, наверное, чуть более сокрушительным, чем следовало – рукоять сломалась, лезвие отскочило в темноту, мрец задрал руки, словно хотел меня прибить невидимым камнем, и я вогнал ему в грудь острый деревянный обломок. Этого хватило, опасный свалился на колени, упал мордой в рельсы.

Осталось два топора. Погань повалила, считать я ее не стал, какие-то не очень могучие твари, с недостатками, рук в основном не хватало, и в движениях что-то было косое, рост ниже среднего, меня ниже. С ними я справился легко, одной рукой. Слева снизу, от пояса направо вверх, и полетела челюсть или голова, от такого удара нормальному человеку трудно увернуться, а эти вообще уворачиваться не спешили, раз-два, и путь свободен. Только топорик потерял, он застрял в ребрах у полугнома, выдернуть не успел – гном скрылся.

Оставался один топорик.

И два мреца. Они показались через минуту. Самый, пожалуй, страшный из сегодняшних, прогнивший, с распухшими руками, он спешил ко мне, заплывшие бельмами глаза поблескивали желтым. Медленно как-то они торопились, упыри беззаветные, очень медленно. Я отметил, что события не развиваются, а вываливаются, выползают, как каша из опрокинутого котелка, еле-еле, наверное, это из-за темноты, очень восприятие искажает.

Второй опасности не представлял, мне показалось, что он вообще был одноногий, передвигался, опираясь на стену, подпрыгивал корпусом, брякал головой в провисшие кабели, урод, стоило заняться первым. Непривычно высоким для шахтера, два метра, с ломом, сжимаемым в громоздких кулаках, наверное, он с этим ломом и умер. Как умер, так и ходит теперь, что лом, что человек, теперь одно и то же.

Длинный кинулся издалека. Неудобный противник – у него лом, у меня топорик, попробовал подрубить колени, не получилось, ни справа, ни слева. Вообще мозг у длинного совсем не действовал, он орудовал ломом безо всякого искусства, на размах, стараясь расшибить все и вся, очень быстро я догадался, как действовать – приседать и отпрыгивать. Одно плохо, длинный не уставал, а я уже запинался и не мог приблизиться – слишком шустро он мотал железной дубиной, да и боль из ступни начала пробираться в колено, ничего, боль нормальная. Есть еще ненормальная боль, нормальная поболит и послезавтра перестанет, а ненормальная надолго ляжет, и сам ляжешь.

Ух!

Вышиб у меня топорик. То есть я сам подставился, хотел оттяпать ему руку, получилось почти наоборот. Поднять оружие уже не успел, лом прогудел у меня перед носом, ударил в холодный рельс, и по стенам запрыгало эхо, что-то запело у меня в ушах, я попытался поймать длинного за ногу, попытался уронить, но он пнул меня коленом в лицо, предпоследний зуб, последний зуб, прощай.

Карбидку в сторону своротил, а поправить я не успел. Теперь мне, чтобы видеть перед собой, приходилось поворачивать голову чуть вбок.

Успел подняться и тут же присел, лом просвистел надо мной, врезался в стену, увяз в тяжелых кабелях, длинный дернул, лом не поддался. Длинный дернул сильнее, бесполезно, лом сел крепко. И вместо того чтобы заняться мной, длинный занялся своей железкой, лом был для него гораздо важнее меня.

Я отполз на спине на метр, сорвал с пояса бутылку, почти отгрыз деснами пробку и плеснул на мреца, в белые глаза, в морду, и с ног до головы, потратил драгоценную кровь цивилизации на уничтожение никому не нужного, и тут же, не отрываясь, чирканул огнивом, и в сторону, в сторону, и не загорелось.

Чиркнул еще, упал на левую руку, на пальцы, кисть подвернулась, и я свалился на бок, свет ушел в сторону и погас. Я чиркнул огнивом еще раз, и снова не загорелось, в свете вырвавшихся искр я увидел – мастер лома оказался прямо передо мной, и лом уже летел мне в голову.

Успел перевернуться, и тут же в спину мне ударили ломом. Больно. Конечно, защита смягчила удар, если бы не она – получил бы перелом позвоночника. Но все равно мало не показалось, перед глазами лопнули нарядные радужные пузыри, меня пробрало от пяток до затылка, рот наполнился кровью…

И еще раз. Удар. По плечу.

В этот раз звездочек не получилось, получилась темнота.

Свет всегда разный, от огонька свечи до пламени солнца, ему нет конца. А тьма всегда одинакова и всегда абсолютна. Чуть-чуть не тьма – уже свет. Поэтому в темноте разбираться нельзя, в боли можно, в темноте нет, в этот раз темноты случилось слишком много.

Очнулся от того, что кто-то пытался оторвать мне палец. Безымянный, дергали, дергали, какая-то тварь хочет отожрать мне палец… И за ногу тянуло…

Огниво. Успел намотать ремешок огнива на палец, видимо, уже почти в бессознательности, ремешок был натянут, кресало застряло под рельсом, а ремешок вовсю старался срезать мясо с пальца. И уже почти срезал, я с трудом дернул кистью, и кресало освободилось, и я тут же спрятал его в чехол.

Темнота вокруг, непробиваемая. Кажется, в тоннеле, и пахнет… Ничем не пахнет, нос расквашен, в горле кровавая жижа.

Но все равно в тоннеле – голова стукалась о шпалы, затылком, тук-тук-тук, волокут, значит.

Это уже было. Или нет… Не помню… Нет, точно было. События слиплись в бесконечный ком, из которого торчали руки, и ноги, и жизни, и я путался, совсем уже путался. Меня уже таскали за ноги. И по тоннелям, и по норам. Пытались сожрать и просто убить, и в тоннелях, и в норах, и на улицах, везде-везде, в китайском дирижабле. Все одно и то же, только убийцы меняются. И даже не меняются…

А как по-другому? В помойной куче все крысы на одну морду, и сама куча одинаковая, мусор – он и есть мусор, трубы, бутылки, ржавчина. И это еще не раз повторится, меня будут волочь между рельсами по грязным вонючим коридорам мертвые шахтеры. Мертвые водопроводчики, возможно, если повезет, мертвые библиотекари, почему они мне раньше не встречались? Редкая профессия, наверное. А я буду сносить им башку, потому что так принято, потому что другой кучи у нас нет.

За ногу волочет. Наверное, ломовик. Сразу не зажрал, странно, приберечь решил, что ли? Куда волочет… Какая-то дурацкая идея – если он меня за ногу рукой держит, то куда лом дел? Надо посмотреть…

Достал огниво. Чирканул. Ага, тот самый. И лом действительно на плече. Почему мрец не загорается? Огниво, что ли, испортилось… Или бензин протух… Чирканул еще…

На этот раз полыхнуло. Бензин вспыхнул, побежал по спине, по загривку и перебрался на голову, стало немного светло. Шахтер разгорался. Постепенно огонь перебрался в одежду, просохшую в подземелье, она занялась и затрещала, но шахтер не отпускал, вцепился мне в ногу крепкой натруженной лапой. Которая пылала.

Не знаю, то ли руку у него там свело, или еще что, но не отпускал. Лом тоже почему-то горел, все уже горело, а этому хоть бы что, прет себе и прет…

Ладно, хватит, провалится в какую-нибудь яму, меня за собой уволочет, пора заканчивать.

Уцепился за рельс. Шахтер продолжал тащить и гореть, сейчас бы топора… Рельс был равномерный, пальцы скользили, ухватиться не за что, сдохнуть, что ли…

Шахтер остановился. Я крутанулся влево, лягнул ногой во вражеское запястье, вырвался, поднялся, поправил шлем с карбидкой. Что это с ним, интересно? Та толстая Маша тоже замерла. Мертвенная сила в них, что ли, истекает?

Шахтер горел ярче лампы. Он вообще хорошо горел, точно пропитан был изнутри особым составом, удивительно, почти как факел. Наверное, на самом деле пропитан – под землей бывает сухо, сквозняки выдувают влагу, газы горючие, пыль… К тому же некоторые люди просто так возгораются от грехов – грехи жгут их изнутри, – что возникает настоящий огонь.

Шахтер продолжал стоять и гореть, в некоторых местах аж злым зеленоватым пламенем. Наверное, это очень удобно для самих шахтеров прежде всего. Сдохнет шахтер, а его распилят – и на дрова, и тепло, и зря не бродит.

Я надел перчатки, схватился за лом, дернул, едва не уронил, да сколько же он весит, пудовый, наверное. Острый. Бить в спину не хотелось, но потом вспомнил, что он меня совсем не пожалел, и в спину не пожалел, и по башке. Сжал лом посильнее и вогнал его под левую лопатку. Острие прошло насквозь, шахтер покачнулся и все-таки упал.

Я отправился назад.

Голова кружилась. Прекрасно. Удары ломом по спине даром не прошли, не хватало еще сотрясение заработать, наверное, и заработал, покачивало здорово, приходилось хвататься за свисающие со стены кабели.

У дрезин околачивался одноногий шахтер, не знаю, что ему надо было, наверное, ничего, на меня он не обратил внимания. Я протиснулся вдоль стенки, двинул к Алисе с Егором. Торопясь, почему-то меня захватила мысль о том, что они исчезли, испугался, что сейчас их не найду, что буду идти по этому тоннелю вечно…

Но скоро показался огонек, Алиса и Егор сидели на кабелях, свесив ноги, съежившись, как сиротливые подземные птицы. Егор жег свечу, не знаю, откуда у него взялась, наверное, заныкал прежде. Карбидку они пригасили и теперь глядели на мелкое пламя, молчали.

Милое зрелище, умиротворяющее, беспокоить их не хотелось. Но стоило. Надо идти вперед. Вперед. Кнопка. Кнопка. Кнопка.

– А вот и наш Рыбинск! – Алиса заметила меня, само собой, первой, помахала.

Я подхромал.

– Ну что, скольких огромных женщин на этот раз успокоил? – осведомилась Алиса.

– У тебя кровь на лице, – сказал Егор. – И это… Синяк надувается.

– Что-то тебя действительно скособочило, – сообщила Алиса. – Вправо. И одновременно влево. Во все стороны, короче. Стареешь, Рыбинск, стареешь. Нос, кажется, сломали, как лепешка стал.

Я не ответил, плюнул, Егор сунул мне бутылку с водой. Выпил половину, потрогал нос. На самом деле сломан, причем хорошо так, опухоль чуть ли не на лоб поползла, и в правый глаз отростки пустила…

Если не приложить холодного к вечеру… Или к утру… Разнесет окончательно, глаза затянет, опять утрачу зрение. Где холодное…

Опустился на колени, приложился к рельсу. Холодный. Хоть и ржавый. Ничего, железо полезно для организма, главное, его не внутрь принимать, а снаружи.

– Что он делает? – шепотом спросил Егор.

– Разве не видишь? Рельсу молится.

Также шепотом ответила Алиса.

Глава 6
Защита от мертвеца

– Стоять, – проскрипел я.

Егор послушно остановился.

Алиса тоже.

Рельсы обрывались. Уходили в темноту метра на два, а тверди под ними уже не было видно, только пустота. Стены тоже заканчивались, аккуратным срезом, никаких выдранных сухожилий арматуры, висящих кабелей, бетонных сколов.

– Яма, кажется… – прошептал Егор. – Не видно дна… Бездна!

Это Егор сказал с восхищением.

– Дурак ты, Прыщельга, бездн не бывает, – фыркнула Алиса.

Она огляделась, подняла искривленный кусок трубы, швырнула в пустоту. Звука падения не слышалось долго, булькнуло, наверное, секунды через три.

– Водохранилище, – объяснила Алиса.

Я направил луч прямо и не увидел противоположной стены. А все-таки я мудрый человек Вот если бы разогнались на дрезине…

– Таких не бывает… – возразил Егор. – Это, наверное, провал… Прорва…

– Прорва – это ты, – сказала Алиса. – Обычное водохранилище. Запас воды на пятьдесят лет. Или на сто пятьдесят. Теперь понятно, почему труперы в трубе скопились, в воду нырять не хотели. Как тут перебраться только…

– Мост, – указал пальцем Егор.

Мост выступал из темноты, казалось, он висел в воздухе, но, приглядевшись, я обнаружил длинные стальные фермы, поддерживающие его снизу.

Между краем моста и обрывком рельс небольшое пространство, метра три. Не пройдешь и не перепрыгнешь. Хорошо придумано, надежная защита от мрецов и от другой ползучей твари, через три метра пробраться сложно, если только с крыльями.

– Прыгать не буду, – сказала Алиса. – Даже не надейтесь.

– Далеко… – поморщился Егор. – А у Дэва нога болит.

Какой заботливый.

– Дрезины летать не умеют, – сказал я. – Значит, должен быть предусмотрен способ…

Я огляделся. Ну, конечно – на стене висел длинный багор, не просто висел, был прикован стальной цепью на квадратный несбиваемый замок. Впрочем, ключ болтался тут же – чуть сверху на крючке, Егор вскарабкался по кабелям, снял. Защита от мертвеца, понятно. Человек все поймет и ключ добудет, мертвец нет.

Сняли багор.

Увесистый, пришлось Егору мне помогать. Дотянулись до моста, дернули.

Люди здесь ходили, причем недавно – я заметил на замке свежие царапины, да и мост выдвигался хоть и со скрежетом, но легко.

Подтащили его к рельсам, прицепили скобой, все, можно перебираться.

– Давай, – Алиса подтолкнула Егора. – Давай, Прыщельга.

– Почему я?

– Умственно неполноценных принято пропускать первыми. Хотя ладно, не хочу, чтобы твоя кровь легла на мою совесть. Ну-ка, разойдитесь. Рыбинск, давай, свети на меня.

Алиса посторонила Егора и шагнула на мост. И попрыгала.

– Надежно, – заверила она. – Перебираемся. Давай, Прыщельга, не бойся…

Егор опустился на четвереньки.

– Голова кружится, – пояснил он. – И ботинки скользкие…

– Главное, что в штаны не наделал, – усмехнулась Алиса.

Егор пополз по мосту, медленно, прижимаясь к нему корпусом. Я вернул на место багор, замкнул его цепью на ключ, проявил человеческие качества. Ступил на мост. Узкий, от рельса до рельса, а дальше темнота, и пустота, глубина, и покачивается немного, юлит под ногами, неприятно.

Впрочем, выдвигающаяся часть моста оказалась не очень длинной, двадцать шагов, и я ступил на твердое железо. Алиса и Егор поджидали меня, Егор лежал, обнявшись с рельсом, Алиса сидела, свесив ноги с края, очень в духе Алисы.

– А если прыгнуть, а? – Алиса помахала мне руками.

– Не надо, тут высоко, – попросил Егор.

К скобе, скрепляющей мост, была привязана длинная веревка, я дернул, скоба поднялась, мост с дребезжанием втянулся, отделив нас от другого берега водохранилища пропастью.

– Я знала одного, он любил прыгать…

Бульк. Далеко под нами. И еще раз бульк, как крупная рыба плесом ударила.

– Там есть кто-то, – сказал Егор.

– Сом, наверное. Если это на самом деле водохранилище, то сомы должны водиться. Можно посмотреть.

Мне самому было интересно. Я слышал про такие накопители, в них обитали электрические сомы-людоеды, они оглушали своих жертв током, затаскивали в глубины и не спеша поедали. А в черных, никогда не видевших света омутах селились донные ведьмы с налимьими хвостами и глазами из чистого золота, и сорокаметровые угри с лошадиными головами, и…

Я вытряхнул из рюкзака факел, поджег, подождал, пока разгорится, и бросил вниз.

Факел долго падал сквозь плотный воздух, лениво, мне показалось, что он завис, свет его был тускл и жалок – и все никак не мог встретиться с водой.

– Застрял… – прошептал Егор. – Вы видите – застрял!

– Это ты застрял, – тут же сказала Алиса. – В трехлетнем возрасте. Факел не завис – он на что-то упал. Не видно только пока… Красиво…

Я смотрел под ноги. Далеко внизу горел факел, красный цветок, темнота жадно подъедала пространство, но все равно было видно – водохранилище безбрежно. Вода темная, но неспокойная, на поверхности водовороты и волны, казалось, что вода шевелилась сама собой, как живая.

– Там дом… – прошептал Егор. – Факел лежит на крыше. Дом! Вы видите!

Из темноты выступало странное сооружение. Плот. Широкий, собранный из всякого мусора. Из бутылок. Пластиковые бутылки – самый ценный продукт ушедшей цивилизации, с помощью них можно сделать все. Построить плот, например, было бы куда плыть. Там не одни, впрочем, бутылки просматривались. Надутые автомобильные камеры. Пластмассовые бочки и квадратные баки, набитые пенопластом, а на всех этих плавучих средствах лежали широкие бруски, на брусках стоял домик. Самый настоящий, сложенный из бревен и покрытый черепицей. С широкими окнами, с верандой. Чистый и как будто игрушечный, я видел такой на картинках, на неправдоподобных фотографиях из прошлого.

Сам плот был обнесен небольшой веревочной преградой. На плоту человек. В кресле-качалке. Мертвый.

Совершенно мертвый, я в них толк знаю.

– Там кто-то есть! – громко прошептал Егор. – Давайте ему крикнем!

– Да он труп! – вмешалась Алиса. – Трупнее не бывает! Мертвяга!

– А домик красивый, – сказал Егор. – Очень… Сколько он тут прожил, а?

Спросил Егор.

– Какая разница? – Алиса плюнула вниз. – Он там прожил сто лет и сдох пятьдесят лет назад… Послушайте, психи, надеюсь, вы не собираетесь спускаться?

Алиса посмотрела на меня с испугом.

– Там может быть оружие, – предположил я. – Патроны…

Спускаться глупо. Это сделать могу только я, а я не в самой лучшей форме. Спуститься еще могу, а вот подняться… Да и веревки нет надежной.

– Я не полезу, – сказал Егор, забегая вперед. – Смотрите, огонь разгорается!

От факела затянулась крыша. Пластиковая черепица, она не должна гореть. Но вещи теряют свои качества, я об этом уже говорил. То, что не тонуло, тонет, то, что не горело, горит. От факела расползалась огненная язва, прогоревший пластик проваливался внутрь крыши, и из дыры уже начинал валить дым. Он долетал до нас, горький, едкий, пришлось переместиться в сторону, оттуда пожар было видно лучше. Скоро крыша разгорелась веселее, полопались стекла, воздух ворвался внутрь дома, занялись стены, внутри затрещало. Темнота расступилась, и стал виден размер водохранилища. Озеро средних размеров, никак не меньше, в плохую погоду с одной стороны другую не увидать.

И плот с горящим домом. И вода вокруг бурлит.

– Пойдемте-ка, – сказал я. – Кто знает, что у него там рванет еще. Вдруг там газовые баллоны остались?

– Правильно, – согласился Егор. – Рванет, а мы туда провалимся…

Но рвануло совсем по-другому. Зашипело, засвистело, затрещало, и через горящую крышу стали вылетать разноцветные шары. Вдруг и много. Величиной с кулак, эти шары разлетались по сторонам, разбрасывая слепящие искры, стрекоча и взрываясь, превращаясь в клубы огоньков, меняя цвет.

Как живые цветы, они превращались из зеленого в синий, потом в оранжевый, затем в красный и ослепительно белый. Шары, огоньки и искры метались по водохранилищу, сталкивались друг с другом, отскакивали от стен, с визгом взмывая мимо нас к потолку, с шипением погружаясь в воду. Егор восторженно охал при каждом новом хлопке, вздрагивал, когда огонь пролетал слишком уж близко, и закрывал глаза при наиболее ярких вспышках.

Это продолжалось долго. Плавучий дом хранил в себе огромный запас веселья, наверное, мертвец, горевший вместе с остальным на своем диване, был при жизни человеком жизнерадостным, и уход его получился ярким, громким и настоящим. Так и должны уходить люди.

И вот дом вздохнул. Громко, точно внутри у него лопнул плавательный пузырь, собственно, так оно и было – под брюхом плота начали плавиться пластиковые бочки и лопаться резиновые камеры, дом накренился, хлебнул черной водички и неожиданно быстро затонул, выбросив над собой белое облако пара. Потемнело.

– Глядите – они и под водой тоже… – указал пальцем Егор. – Еще стреляются…

Огненные шары продолжали вспыхивать и в глубине и почти немедленно гасли, и при их скудном свете было видно, как проплывают над ними продолговатые тени.

Кто-то там определенно… Сомики.

Я представил, как жил человек на плоту. Один, окруженный этими водными тварями. Храня на чердаке дома ящики с огнями радости, дожидаясь, когда их можно будет пустить в ход по какому-нибудь стоящему поводу.

Но не дождался. То есть дождался, но уже мертвым.

Какое-то время мы сидели почти в темноте, лампа светила слабо, пришлось отвернуть кран посвободнее…

– Бежим! – вдруг заорала Алиса. – Бежим!

– Что?! – встрепенулся Егор.

Алиса схватила его за шиворот и поволокла по мосту, я взглянул вниз, успел. Вода светилась неприятным малиновым светом и надувалась пузырем. Ничего хорошего этот пузырь не предвещал, я поспешил за своими.

Мы преодолели мост, вбежали в тоннель, в точно такой, как на противоположном берегу, Алиса остановилась, и Егор привалился к стене, но я рявкнул и поволок их дальше, впрочем, отойти мы не успели, надо было падать…

Мощно, видимо, все-таки газ. Или что посерьезнее. Сомиков глушить. Мертвец приготовил своим соседям последний сюрприз, это да.

Взрыв случился в воде, она расширилась и толкнула воздух, нас ударило в спины мокрой волной, не успели ни залечь, ни за кабель схватиться.

Полетели.

Вытянул перед собой руки, но все равно ударился сильно, локтем, левую ладонь вообще чуть не проколол чем-то, и колено… Но самое худшее было другое. Немножко потерял равновесие и снова ударился головой, шлемом. Карбидка ударилась о рельс, рефлектор сплющился, лампа соскочила со шлема, свет погас, и залило водой, мгновенно промок.

– Да будет тьма, – сказала Алиса совершенно спокойно. – Живы, покойнички?

Некоторое время у меня перед глазами кружились колючки, похожие на репейные семена, только треугольные, потом они рассеялись, и тьма вступила в свои права.

Я поднялся, попробовал то есть. Опять качало, теперь даже небольшое сотрясение вызывало головокружение, наверное, мозгом все же стукнулся, подняться не удалось, опустился обратно. В голове закручивались дикие спирали, надо зацепиться за что-то глазом, но вокруг непробиваемая кромешность и вода за шиворотом, неприятно. Но могло быть и хуже, взрыв в замкнутом пространстве, могло выбить перепонки, выдавить глаза, высосать легкие, перемолоть сердце, печень и селезенку, а повезло.

– Давайте, что ли, свет зажжем, – недовольно буркнула Алиса. – А то мы сейчас все себе поломаем… Скользко. Рыбинск, давай огонь!

Огонь.

Огниво. Мне подарил его Гомер, принес из очередного похода, снял его с трупа врага, не просто под кустом нашел, настоящая вещь. Заостренный напильник и трубка, из которой высекаются искры, не знаю из чего, то ли камень, то ли металл, кремень, так его у нас называли. Стоит чиркануть немного – искры, крупные, даже бересту поджигают. Соединено цепочкой. Хранил огниво в кожаном футляре с тройной застежкой, как Алиса пустилась ругаться на тьму, так я руку в кошель и сунул. А огнива нет.

Сначала думал, что мне это почудилось – в мешочке из толстой кожи обнаружилась непривычная пустота, вода. Вытащил пальцы, пошевелил ими, погрузил еще раз. Ничего. Ни привычной ребристой поверхности кресала, ни шершавого холода кремня.

Выскочило.

Последняя вещь, оставшаяся у меня от Гомера. Память. И вещь полезная, но память прежде всего, пропадет огниво, и оборвутся последние нити, и забуду. Вещь исчезнет, и я забуду. Останется только имя, но его-то я буду помнить.

Всегда.

Я опустился, наколенники ойкнули, жалобно и как-то позавчерашне. Пополз между рельсами, ощупывая все вокруг, выщербленные бетонные шпалы, ржавчину, поселившуюся на железе, мелкую гальку, перемазанную жирным маслом, колючки и, как мне показалось, кости, я наткнулся на обломки карбидки и порезал пальцы. Лампа оказалась исковерканной, трубки разорваны, рефлектор смят, все, в темноте не восстановить.

Значит, придется дальше с факелами пробираться, что не очень хорошо, ничего не видно…

Факелы промокли. Не все, один я в бутылке сохранил.

Ладно с ней, с карбидкой, огниво бы отыскать.

Я ползал на коленях, ощупывая окрестности. Ничего. Мусор, грязь, какие-то гайки, огниво будто провалилось, оно вполне могло и провалиться, тут полно дыр…

Ладно, я прекрасно понимал, что найти что-то в темноте да еще в незнакомом месте невозможно. Но все равно искал.

Сбился, дурак, сошел с места, отсутствие света скрадывает расстояние…

Не найти. Огниво исчезло. Навсегда, я это понял уже через пару минут. Сел на рельс. Хотелось подумать. О чем… Темнота наступает, я упустил прибор, рождающий огонь. Знак, что ли… А плевать.

– Прыщельга?! – позвала Алиса.

Егор смолчал. И я.

– Прыщельга! Рыбинск, вы где, придурки?!

Егор молчал.

– Во бараны… Если не отзоветесь, я сейчас топор куда-нибудь кину!

Пообещала Алиса.

– Тебе, Прыщельга, точно в башку попадет, очень пожалеешь! Кидаю!

Алиса лязгнула топором, и Егор тут же отозвался:

– Я здесь.

– А чего молчишь, идиот?!

Алиса нервничает. Никто не хочет оставаться один. Алиса вот, наглая особа, всем плюет в глаза без разбора, а туда же. Человек – стайное животное, ему одному тухло, он все время прижаться хочет…

Особенно в темноте.

– Я не молчу, – повторил Егор. – Просто у меня челюсть парализовало…

– У тебя мозг парализовало. И у меня. А крепче всего у Рыбинска, я это с первого раза заметила. А где Рыбинск?

Я молчал.

– Рыбинск!

Я исчез.

Метрах в пяти от меня. А я думал, совсем в другой стороне, уже успел заблудиться. Раньше у меня в голове вертелся компас, безошибочно определявший направление к дому. Теперь нет. Жизнь – это отсечение, и это тоже Гомер говорил. Сначала зрение, потом слух, потом мозги киснут, киснут, и в один момент тебе просто не хочется жить. Шевелиться, бежать, биться головой о стену, ничего не хочется. Продержаться до кнопки.

– Рыбинск, отзовись! – велела Алиса.

Ага, четыре раза.

– Дэв, ты где на самом деле? – спросил Егор.

Я молчал.

– Нет его… – сказал Егор.

– Нет его, как же… Рыбинск, выходи, а то точно топор кину!

– Не надо, – попросил Егор.

– Кину! – упрямо сказала Алиса. – Он мне надоел! Рыбинск, я кидаю!

– А если в меня попадешь? – заволновался Егор.

– А пусть.

– Погоди, – сказал Егор. – Погоди, не торопись. Если ты топор кинешь, потом его трудно отыскать будет…

– Дэв! – крикнула Алиса бешено. – Выходи!

Сама дура. Куда я ей выйду?

– Он, кажется, запнулся… Упал.

– Надеюсь, он свернул себе шею. Хотя вряд ли такое счастье случится, я не верю в чудеса…