Текст книги "Гнезда Химер. Хроники Хугайды"

Автор книги: Макс Фрай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Небеса, конечно, не разверзлись, и на горизонте не появилась прекрасная шхуна под белоснежными парусами, чтобы забрать меня, любимого, с кормы грязного пиратского суденышка, но мне стало немного легче, что правда то правда. Я почувствовал себя, как осужденный, которому только что сообщили, что казнь – нет, не отменяется, но откладывается на неопределенный срок.

Какое-то время спустя, воздух, который мне все-таки приходилось вдыхать, посвежел: подул прохладный морской ветер и унес изрядную часть сырных ароматов.

Я огляделся и обнаружил, что берег остался довольно далеко. Сделав это открытие, я покосился на небо и с величайшим облегчением увидел там знакомые маленькие солнышки. Нормальные небесные светила, и не беда, что целых три вместо одного, такие пустяки меня уже давно не смущали. Кошмарное желтое Лабысло осталось сторожить страмослябское побережье, и это была хорошая новость.

Пираты по-прежнему сновали мимо, с простодушным любопытством поглядывали на меня. Слова «Маггот», «етидрёный хряп» и «ибьтую мэмэ» щедрым потоком изливались на мою бедную голову. Я молил небо об одном: чтобы мне не пришлось общаться с ними более плотно. Нервы у меня всегда были ни к черту, а уж сейчас – и подавно, и я прекрасно понимал, что могу взорваться по самому пустячному поводу. А любой из страмослябов мог бы шутя раздавить меня одной левой: уж очень они были здоровенные.

Впрочем, человеком-невидимкой я так и не стал, поэтому рассчитывать на то, что мне удастся уклоняться от общения десять дней кряду, не приходилось. Оставалось только молить судьбу об отсрочке. Отсрочку я действительно получил, но ненадолго.

– Куляймо хряпа, Маггот! – с энтузиазмом предложил мне Плюхай Яйцедубович, когда солнце стояло в зените.

Гном, по-прежнему сидевший на его плече, тут же неразборчиво загундосил. Мне показалось, что он ругается.

Некоторое время капитан рассматривал мою ошалевшую рожу, потом до него дошло, что я ничего не понимаю, и он сделал характерный жест, словно поднес ко рту невидимую ложку.

– Хряпа, дурбыцло! – добродушно пояснил он.

– Хряпа так хряпа! – согласился я, поднимаясь на ноги.

Есть мне совершенно не хотелось. Но отказ разделить трапезу с пиратами вполне мог привести к дипломатическому конфликту.

– Ибьтую мэмэ, етидрёный хряп! Куляймо! – обрадовался капитан.

Обед был подан в носовой части судна. Сервировка поражала несказанной простотой. Собственно говоря, там стояло огромное корыто, до краев наполненное кусками мяса и овощей. Каждый участник мероприятия просто брал из корыта первый попавшийся кусок, клал его в рот и тянулся за новым, поэтому у корыта создалась давка. Тут же крутились лже-свиньи, возбужденные до крайности. К ним относились с пониманием и пропускали к корыту вне очереди.

Я окончательно понял, что есть мне не хочется, но капитан настойчиво подтолкнул меня к корыту и терпеливо, словно имел дело с несмышленым младенцем, повторил: «Хряпа!» Я обреченно вздохнул, достал из-за пояса разбойничий нож и подцепил кусок неизвестного овоща. К моему удивлению, он оказался чертовски вкусным, как авокадо в хорошем салате, так что я сам не заметил, как потянулся за добавкой. Пираты вежливо расступились: очевидно, я пользовался такими же особыми привилегиями, как и лже-свиньи.

Страмослябы уважительно рассматривали мой нож. Комментарии сводились к многочисленным вариациям на тему «ибьтую мэмэ». Ничего принципиально нового я не услышал, пока капитан авторитетно не заявил: «Хур морговый», – кажется, он удивил не только меня, но и своих подчиненных.

В финале рядом с пищевым корытом появилось еще одно, поменьше, наполненное мутной жидкостью, запах которой не оставлял никаких сомнений: граждане пираты собирались гулять, не дожидаясь вечера. Они проворно набросились на выпивку, с энтузиазмом размахивая огромными кружками, больше похожими на ночные горшки. Я воспользовался случаем и незаметно удалился обратно на корму.

«Сейчас они напьются, – мрачно размышлял я, – и пойдет веселье, могу себе представить! И куда мне теперь деваться? В море прыгать? Или на мачту лезть?»

Эта дикая идея не вызвала у меня никакого внутреннего протеста. Странно, если учесть, что я до судорог в лодыжках боюсь высоты.

Наконец я задремал: усталость, солнцепек и полный желудок сделали свое дело. Я спал, и мне снилось, что я осуществил свою идиотскую идею: полез на мачту и устроился там, на рее, как канарейка на жердочке. Голова не кружилась от высоты: все-таки иногда во сне мы становимся удивительно бесстрашными! Морской воздух был неописуемо свежим, а на сердце у меня не оставалось ни единого камня. Я знал, что все будет хорошо. Или даже уже стало хорошо, а я, дурак, не заметил.

* * *

А потом я проснулся и обнаружил себя сидящим на тоненькой рее, между небом и землей, между облаками и свиньями, между солнечными дисками и широко распахнутой пастью изумленного Плюхая Яйцедубовича.

Я вцепился в мачту и изготовился заорать дурным голосом, но вместо этого судорожно сглотнул горькую от ужаса слюну и взял себя в руки.

Проанализировав свои ощущения, я сперва решил, что все еще сплю. Прежде всего, у меня не было никаких затруднений с тем, чтобы сохранять равновесие. Мое тело чувствовало себя спокойно и уверенно, словно тоненькая рея была разобранным на ночь диваном. Я не испытывал ни малейшего неудобства от сидения на узкой деревяшке. Можно подумать, что земное притяжение вдруг утратило власть над моими потрохами. Голова не кружилась, страха высоты больше не было, и только на окраинах сознания метались панические мысли о том, что надо бы испугаться. Я поспешно прогнал их прочь. Пугаться сейчас было смертельно опасно, поскольку…

Ну да, к этому моменту я был вынужден признать, что все происходит наяву. Обожаю закрывать глаза на очевидные факты, но это хитроумное искусство никогда мне не давалось.

Я посмотрел вниз. Пираты столпились вокруг мачты и, задрав головы, смотрели на меня. Надо думать, они были по-настоящему шокированы происходящим.

– Куляй суды, Маггот! – неуверенно предложил мне капитан.

Я понял, что он предлагает мне спуститься, и мысленно скрутил кукиш. Спускаться – еще чего не хватало! Я уже окончательно убедился, что не сплю, и понял, что со мной случилось настоящее чудо, как нельзя более своевременное. Больше всего на свете я хотел оказаться в одиночестве, подальше от страмослябских пиратов и их свиней. Что ж, это мне, можно сказать, удалось.

Я вспомнил, с каким отчаянием просил о помощи равнодушное небо, повторяя чудесное слово «Овётганна». Я мог быть доволен: не такое уж оно, оказывается, равнодушное, это самое небо.

– Ибьтую мэмэ, Маггот! Куляй суды! – настойчиво повторил Плюхай Яйцедубович. Бедняга просто не мог смириться с тем, что на его глазах творятся такие странные вещи, и ужасно хотел, чтобы все встало на свои места.

– Обойдешься! – весело сказал я, болтая ногами и вовсю наслаждаясь собственной отчаянной храбростью. – Мне здесь нравится.

Я вспомнил, что мой собеседник ничего не понимает, и добавил, просто так, чтобы сделать ему приятное:

– Етидрёный хряп, Плюхай Яйцедубович!

Пираты дружно заржали. Мое выступление доставило им ни с чем не сравнимое удовольствие. Да и мне тоже, чего греха таить.

С мачты я так и не слез: от добра добра не ищут. Как ни дико это звучит, мне было вполне удобно. Воздух здесь, наверху, оказался свежим, ароматным, почти сладким. Мы шли с хорошей скоростью, и я был почти уверен, что мы доберемся до острова Халндойн именно за десять дней, а не за двадцать, и уж тем более не за сорок.

Внизу буянили господа пираты. Как я и предполагал, они напились вусмерть и теперь плясали на палубе, выкрикивая невнятные проклятия ни в чем не повинному звездному небу и угрожая ему некими загадочными «фуздюлями». Я был ужасно рад, что меня там нет: примерно так я и представлял себе ад.

Впрочем, я заметил, что капитан и еще несколько человек время от времени отвлекались от вакханалии, чтобы совершить вполне осмысленные действия с такелажем и прочей мореходной хренью. Это внушало некоторую уверенность, что судьба корабля, как ни странно, находится в надежных руках.

«Сбылась вековая мечта интеллигенции всегда быть выше обстоятельств! – весело сказал я сам себе на рассвете. – Кто бы мог подумать, что это может выглядеть именно таким образом».

После этого монолога я умудрился заснуть. Но с мачты не упал. Сам до сих пор с трудом верю, что такое возможно.

* * *

Мое «высокое положение» сделало меня самой привилегированной особой на пиратском судне. Меня боялись и уважали – это было совершенно очевидно. Каждое утро и каждый вечер мне приносили порцию «хряпы» и чуть ли не на коленях умоляли не побрезговать угощением.

Когда пираты поняли, что я не собираюсь спускаться вниз, они впали в отчаяние, а потом нашли в своих рядах героя, который согласился доставлять мне еду. Героя звали Давыд Разъебанович; мне показалось, что он был самым горьким пьяницей на корабле. Если прочие страмослябы начинали гулять сразу после полудня, то Давыд Разъебанович вообще никогда не бывал трезвым. Можно подумать, что его организм был своего рода самогонным аппаратом и самостоятельно вырабатывал алкоголь из всех поступающих в него ингредиентов, даже из воздуха. Тем не менее дядя оказался опытным верхолазом и довольно редко падал с мачты – разве что, если очень уж сильно напивался. Но ему отчаянно везло: полеты на палубу не имели трагических последствий.

Кроме мисок с едой он таскал мне венки из цветов и ленточек – точно такие же украшали загривки крашеных «свинозайцев». Разумеется, я был тронут до глубины души.

Еда тут же отправлялась в море, на радость его многочисленным обитателям: я совершенно не испытывал чувства голода. Впрочем, дело даже не в этом. Я бы вполне мог заставить себя поесть, но боялся нарушить хрупкое равновесие, которое стало единственным смыслом моего нынешнего существования. Я так и не смог уяснить природу случившегося со мной чуда, но прекрасно понимал, что оно может закончиться так же внезапно, как и началось, и что тогда?

Пикирующий полет на палубу вслед за героическим асом Давыдом Разъебановичем казался мне всего лишь лирической прелюдией к грядущим неприятностям. Чем больше я наблюдал сверху повседневную жизнь страмослябских пиратов, тем меньше мне хотелось вливаться в их дружный коллектив. Поэтому я старался быть осторожным. Возможно, я перегибал палку, когда думал, что несколько кусков пищи сделают мое тело тяжелым и неповоротливым, как прежде, но строгая диета казалась мне невысокой платой за странное, эксцентричное и столь своевременное могущество.

Правда, я все еще испытывал жажду, но эту проблему мы кое-как уладили. Я разыграл блистательную (для начинающего) пантомиму и с грехом пополам объяснил Давыду Разъебановичу, что хочу пить. Поначалу он носил мне какую-то жуткую самодельную брагу, я сердился, выливал ее на палубу и настойчиво требовал воды.

После того как я научился отчетливо выговаривать популярные словосочетания вроде «ибьтую мэмэ», «уть влять», «куляй ибуты мэмэ» и совершенно феерическое словцо «пундерас», парень все-таки уяснил, что мне требуется обыкновенная мокрая вода. Оказалось, что на страмослябском языке она называется «мряка», и великолепный Давыд Разъебанович принес мне эту самую мряку в большой деревянной фляге. Вода оказалась чистой, холодной и удивительно вкусной – приятный сюрприз.

Само собой разумеется, через некоторое время у меня возникла небольшая физиологическая проблема. От решения более фундаментальных вопросов бытия меня спасала диета – и на том спасибо. Я долго колебался, прежде чем решился помочиться сверху на палубу: воспитание не позволяло. По крайней мере, я постарался дождаться ночи. Стоило мучиться – господа пираты не обратили на мое вопиющее хамство ровным счетом никакого внимания, поскольку их веселье было в самом разгаре.

«С кем поведешься! – печально констатировал я. И строго сказал себе: – Только постарайся, чтобы это не превратилось в привычку».

Впрочем, были в моей новой жизни и более лирические моменты. Например, дивные, долгие рассветы и закаты, когда три разноцветных солнышка поджигали горизонт с разных сторон, то одновременно, то по очереди. Я никак не мог обнаружить хоть какую-то закономерность их перемещений по небу. Создавалось впечатление, что местные светила сами решают, когда следует появиться на небе и когда его можно покинуть.

Я любовался пестрыми солнечными бликами на темно-зеленой поверхности моря, а время от времени обитатели воды преподносили мне удивительные сюрпризы. Однажды я увидел огромную фиолетовую летающую рыбу, раздувшуюся, как невероятный живой дирижабль; на брюхе у нее росло длинное щупальце, похожее на слоновий хобот[40]40
  Позже я выяснил, что это была рыба бафотуви. Несомненно, это – один из самых удивительных обитателей воды. Бафотуви умеет надуваться и взлетать в воздух. Обычно она проделывает это, чтобы полакомиться спелыми плодами деревьев, растущих на побережье, но иногда – просто для удовольствия. Рыбка бафотуви срывает плоды при помощи удивительного «хобота», растущего на ее брюшке. Говорят, стайки бафотуви, парящие над фруктовой рощей – одно из самых потрясающих зрелищ в мире Хомана.


[Закрыть]. Диковинная рыба постепенно «худела» и приближалась к поверхности воды; дело закончилось тем, что она окончательно сдулась, нырнула и исчезла в темноте моря. Несколько раз моим ушам довелось услышать тихое пение: где-то вдалеке звучали тоненькие, пронзительно щемящие голоса, которые могли принадлежать разве что осиротевшим ангелам. Сперва я сдуру решил, что дивные звуки имеют мистическое происхождение, но оказалось, что это пели забавные круглые рыбки, напоминающие маленькие арбузики – такие же зеленые и полосатые[41]41
  Позже я узнал, что эти рыбки называются бэплэ. Бэплэ – поющая рыба, песни ее так хороши, что слышавшие их моряки считаются счастливцами. Лучшие песни, созданные людьми мира Хомана, скорее всего, заимствованы у рыбы бэплэ. Кроме того бэплэ нередко помогает морякам найти дорогу к нужному им месту. Не менее удивителен тот факт, что на одном из островов Оша рыбки бэплэ откладывают яйца, из которых рождаются люди, известные в мире Хомана как народ куугубунга. Люди куугубунга, в свою очередь, откладывают яйца, из которых рождаются новые рыбки бэплэ. Иного способа размножения для рыбы бэплэ не существует.


[Закрыть].

* * *

На седьмой день путешествия я заметил на горизонте яркий полосатый парус. Господа пираты тоже его заметили, и сие зрелище вызвало невиданное возбуждение в их нетрезвых рядах. Плюхай Яйцедубович тут же ухватился за кормовое весло, а его подчиненные принялись осуществлять какой-то непостижимый для моего сухопутного интеллекта маневр с парусом.

«Ну да, конечно, – подумал я. – Сейчас мы будем брать на абордаж этих бедняг, полосатиков, и никуда от этого не деться, такая уж работа у моих спутников».

Меньше всего на свете мне хотелось становиться свидетелем и невольным участником морского сражения. У меня была единственная и неповторимая цель: как можно скорее добраться до обещанного Халндойна и упросить тамошних жителей отвезти меня на остров Хой, к загадочному всемогущему Варабайбе. Меня поддерживала приятная уверенность, что с самыми малопривлекательными обитателями этого Мира я уже благополучно перезнакомился, так что любые перемены теперь будут только к лучшему.

Словом, предстоящее морское сражение представлялось мне досадной задержкой на пути к светлому будущему. Сперва я подумал было, что мой авторитет сейчас столь велик, что я вполне могу запретить своим спутникам отвлекаться на всякие пустяки вроде морского разбоя. Но между нами по-прежнему стоял непреодолимый языковой барьер. Сомнительные словосочетания, которые я успел выучить, служили скорее для выражения эмоционального настроя, чем для разговора о конкретных вещах. Поразмыслив, я заключил, что проще пустить все на самотек. Судьба небось не дура, без меня разберется.

Пока я предавался скорбным размышлениям о собственной лингвистической немощи, пиратский корабль пустился в погоню за жертвой. К моему величайшему сожалению, мы шли на хорошей скорости, и у ребят под полосатым парусом не было никаких шансов отвертеться от дружеского брифинга без галстуков.

«Весело будет, если они окажутся грозными рубаками, перемочат на фиг этих бородатых красавчиков – и что я тогда, интересно, буду делать? Плясать на рее какой-нибудь устрашающий танец, чтобы от меня отвязались?» – удрученно думал я.

Впрочем, страмослябы были настроены оптимистически: бодро бряцали каким-то примитивным оружием, смутно похожим на раскормленные топоры, ржали так, что доски скрипели, и нетерпеливо подпрыгивали на месте в предвкушении настоящей разминки. «Эти существа отличаются безрассудной храбростью, просто потому, что у них не хватает воображения, чтобы представить себе смерть», – говорил о них мой приятель Вурундшундба. Компетентный, мать его, специалист.

* * *

Часа через четыре мы догнали бедолаг под полосатым парусом. Воинственный клич капитана: «Нафуздячим пудурасов!» был тут же подхвачен его командой. Ребята творчески переосмыслили призыв своего начальника и ответили ему нестройным «ибьтую мэмэ!», «етидрёный хряп!» и «илдук те у жупень!»

Люди, путешествовавшие под полосатыми парусами, понравились мне с первого взгляда. Было в них некое внутреннее сходство с моим приятелем Мэсэном. Я животом чувствовал, что они слеплены из того же теста, что и хитрый болотный житель, великий охотник на дерьмоедов. На их корабле мне бы вряд ли понадобилось творить чудеса и взбираться на мачту, с такими ребятами я вполне мог бы ужиться.

К моему величайшему сожалению, их было катастрофически мало. Страмослябские пираты, которых оказалось еще больше, чем я полагал после нескольких дней, проведенных на корабле, могли бы одолеть их даже вовсе без применения оружия – просто задавить массой. Исход боя был предрешен, и мне показалось, что это понимают все участники предстоящего мероприятия. Понимают, но драться тем не менее все-таки будут, поскольку так уж заведено.

Битва была короткой, отчаянной и, на мой вкус, неприглядной: когда несколько дюжин громил с гигантскими топорами начинают разбираться с горсткой хорошо вооруженных людей, обе стороны несут большие потери.

Через полчаса пираты окончательно переместились на территорию противника, а еще через полчаса уже потащили на свое судно сундуки с чужим добром. Потом привели пятерых пленников. Они хорошо держались, без напускного героизма и ложного пафоса, но с настоящим философским достоинством побежденных в неравном бою – дескать, ладно, пока ваша взяла, а там видно будет.

Надо, впрочем, отдать должное и страмослябам: они вели себя вполне прилично и не проявляли жестокости по отношению к пленникам. Усадили их на корме, аккуратно связав ноги, тут же принесли им воду и еду, кому-то дали чистое тряпье перевязать рану. Одним словом, все было вполне гуманно, можно сказать, даже душевно.

Я внимательно следил за происходящим, поскольку твердо решил, что обижать пленников не дам. «В случае чего, спущусь с мачты и устрою итальянский скандал с пощечинами – а там будь что будет», – пообещал я сам себе.

Мне и так было не по себе от того, что я даже не попробовал вмешаться раньше. Тоже мне, «поднялся над обстоятельствами», нечего сказать.

Один из пленников, наверное, почувствовал, что я их разглядываю, поднял голову и внимательно посмотрел на меня. Наши глаза встретились, и я с веселым ужасом почувствовал, что теряю равновесие. Уж не знаю, кто учил этого парня ворожить, и учили ли его вообще таким глупостям, но меня он сделал, не сходя с места.

Так бывает. Очень редко, но все-таки бывает. Однажды твои глаза встречаются с глазами незнакомца, и ты вдруг понимаешь, что этот человек мог бы стать твоим лучшим другом. Понимаешь, что незнакомец знает о тебе абсолютно все, да и ты знаешь его так хорошо, словно вы выросли вместе. И не потому, что вы оба такие уж великие ясновидцы, просто вы похожи, как бывают похожи близнецы, но не снаружи – с изнанки.

Так бывает. Но чаще всего такие встречи не заканчиваются ничем, просто потому, что все мы – люди и живем среди людей, которые каким-то образом договорились, пришли к неписаному, но действующему соглашению о том, что два незнакомых человека не могут броситься навстречу друг другу с идиотскими улыбками и нечленораздельными восклицаниями: «А вот и ты, наконец-то!» Считается, что это глупо, нелепо и даже неприлично. Так что обычно мы просто идем дальше своей дорогой, а незнакомец, который мог бы стать лучшим другом, ныряет в вагон подземки, и ничего не происходит, поскольку так принято. Если уж и существует какой-нибудь «всемирный заговор», то вот вам его последствия.

Но сейчас все было иначе. Я находился черт знает где, в реальности, законы которой по-прежнему оставались для меня праздничным набором тайн за семью печатями. Я понятия не имел, по каким правилам здесь следует играть, как принято вести себя в обществе, чтобы тебя не сочли сумасшедшим, и в данном случае невежество было мне на руку.

Поэтому я кое-как слез с мачты – нет ничего хуже для сомнамбулы, чем водворять себя на место без вмешательства бригады каскадеров и дежурной пожарной команды! Страмослябские пираты взирали на сие позорище, распахнув рты, но мне было не до них.

Подволакивая непослушные ноги, уже подзабывшие незамысловатую технику ходьбы по горизонтальной плоскости, я направился прямо к незнакомцу, сидевшему на корме вместе со своими товарищами по несчастью. Он оказался высоким, крепко сложенным дядькой средних лет, темноволосым, лысеющим, но моложавым – никаких морщин, кроме глубоких складок, резко очерчивающих рот. Темные глаза сияли лукавым весельем, совершенно неуместным в данных обстоятельствах. Но выражение лица было вполне мрачным; возможно, впрочем, оно просто казалось таким из-за резко опущенных вниз уголков рта.

– Придется придумать, как вытащить тебя из этой передряги, дружище, – приветливо сказал я ему.

Со стороны это, вероятно, выглядело так, словно я случайно встретил бывшего одноклассника. Незнакомец не удивился и, кажется, даже не обрадовался, просто серьезно кивнул мне, как старому приятелю.

– Уж ты-то придумаешь, – подтвердил он. – Ну, или не придумаешь. В любом случае, славно, что ты говоришь на кунхё, вот что я тебе скажу. А я все смотрел на тебя, гадал: неужели из Земли Нао человек? С одной стороны, одет, как положено, а с другой – не похож ты на их брата. Я даже, грешным делом, подумал: может, ты один из легендарных бродяг Хабода? И все не мог понять, как ты на эту поганую мачту взобрался? В любом случае, ты правильно сделал. Все лучше, чем на грязной палубе с этими красавцами копошиться… А как тебя вообще занесло на страмослябский корабль? Тоже пленник?

– Ну уж нет! – открестился я. – Только этого не хватало.

Его спутники наблюдали за нашим разговором с немым изумлением.

– Встретил старого приятеля, Хэхэльф? – наконец спросил один из них.

– Можно сказать и так, – кивнул он. И вопросительно посмотрел на меня. Я пожал плечами – дескать, что хотите, то и думайте.

Разговор был прерван пиратским капитаном. Плюхай Яйцедубович лично явился полюбопытствовать, с какой стати я соблаговолил спуститься на палубу и не требуются ли мне какие-нибудь жизненные блага вроде «хряпы» или «мряки».

– Куляй на хур! – строго сказал я ему.

Капитан заулыбался до ушей, как любящий папаша, с душевным трепетом вслушивающийся в первый осмысленный лепет своего чада. Зато бандитского вида гном, сидевший на его плече, счел своим гражданским долгом ответить мне целым потоком совершенно невоспроизводимых, но наверняка достойных всяческого уважения фразеологических оборотов. Все они, кроме разве что традиционного «ибьтую мэмэ», были мне незнакомы. Я понял, что разговор не состоится, и перешел на кунхё, который уже давно казался мне моим родным языком.

– Я забираю себе этих людей, – объявил я.

Понял, что слов явно недостаточно, выразительно указал на пленников, потом сделал своеобразный «загребающий» жест обеими руками и постучал себя по груди кулаком. Плюхай Яйцедубович несказанно удивился и обрушил на меня поток невнятной речи. Я в отчаянии воздел руки к небу: без переводчика было не обойтись!

– Он спрашивает, на кой мы тебе сдались, – неожиданно сказал объект моей внезапной магнетической привязанности. Один из товарищей назвал его Хэхэльфом, и я решил, что это и есть его имя.

– Ты понимаешь их язык? – обрадовался я.

– А, было бы что понимать, етидрёный хряп! – неопределенно отмахнулся тот. И скромно добавил: – Конечно, я не великий знаток, но несколько слов связать могу.

– Тогда скажи им, что я так хочу… Или еще лучше, скажи, что Вурундшундба мне велели обзавестись слугами. Одним словом, придумай что-нибудь убедительное. Я не знаю, что это за народ и какие байки им по душе.

– Так тебя к ним Мараха Вурундшундба пристроили? – уважительно присвистнул мой новый приятель. И растерянно хмыкнул: – Ну и шутники, нечего сказать!

Потом он что-то сказал капитану, который заранее присмирел, услышав слово «Вурундшундба». Плюхай Яйцедубович внимательно выслушал перевод, задумчиво почесал в промежности и уставился на меня с почти благоговейным восхищением. Подобострастно закивал и что-то нерешительно промямлил – не то прощения просил, не то просто выражал бытовую грусть.

– Дело сделано, – спокойно сообщил мне Хэхэльф. – Теперь капитан с тобой торгуется. Он не хочет развязывать нам ноги, пока мы не прибудем на Халндойн. Боится, что мы начнем бузить. Ладно, пусть себе боится. До Халндойна всего-то три дня пути, можно и потерпеть.

– Ну, раз ты так говоришь, значит, можно, – улыбнулся я. – Скажи ему, что я согласен, пусть только оставит нас в покое. А ноги я вам и сам развяжу, какие проблемы? Только ночи дождемся.

– А зачем? – лениво возразил он после того, как капитан удалился, довольный исходом переговоров. – Толку-то. Здесь особо не погуляешь: шагу ступить некуда. Вплавь до берега добираться глупо – если уж и так отпустят. Зачем нам лишние неприятности?

– Вольно тебе ерунду болтать, Хэхэльф! – с упреком сказал ему другой пленник. – Это ведь не твой корабль разграбили поганцы. Перерезать бы им глотки ночью, когда напьются, и дело с концом!

– Ну, положим, мой корабль они бы и не догнали, – ухмыльнулся Хэхэльф. – А даже если бы и мой… Знаешь, Бэгли, корабль – дело наживное. Его можно построить или купить, а можно и украсть. А тело у меня всего одно, и я предпочитаю не совать свою голову под топор пьяного страмосляба. Неблагородное это оружие, да и смерть – глупее некуда!

– Не спорьте, – попросил я. – Я рад, что могу вам помочь, ребята, но у меня в этом деле свой шкурный интерес. Мне нужно как можно скорее добраться до Халндойна. Поэтому драка на корабле мне даром не нужна.

Сердитый Бэгли приуныл: понял, что праведная месть ему не светит. Остальные пленники поглядывали на меня с благодарностью и упреком одновременно: дескать, хороший ты парень, но мог бы проявить чуть больше чуткости.

– Ну что, давай познакомимся, «старый приятель»! – весело предложил мой новый друг. – Я – Хэхэльф Кромкелет из Инильбы, что на Халндойне.

«Кромкелет»? – невольно улыбнувшись, переспросил я. Дословно это словцо означало «дырка в шлеме», но в устах Хэхэльфа оно прозвучало как фамилия.

– Ага. Был у меня в свое время дырявый шлем, над коим весь Халндойн потешался. Вообще-то я от него уже давно избавился, а вот имя в море не утопишь… С другой стороны, все к лучшему: на Халндойне кроме меня имеются еще два Хэхэльфа из Инильбы – надо же хоть как-то отличаться от прочих! Ладно, со мной вроде бы все ясно, а как тебя-то звать?

Я чуть было не брякнул, что меня зовут Макс, но вовремя прикусил язык.

– Ронхул, – я немного подумал и добавил: – Ронхул Маггот.

– Вот оно что! – присвистнул Хэхэльф. – А я-то гадал: как ты там на рее разлегся? Ну, если демон, тогда ладно… И откуда ты такой взялся?

– Это долгая история, – вздохнул я. И выразительно посмотрел на него: дескать, заснут твои спутники, тогда и поговорим. Хэхэльф все сразу понял, заговорщически улыбнулся мне краешком мрачного рта и с деланным равнодушием отвернулся, словно все уже было сказано.

* * *

На мачту я больше не полез. Сейчас меня можно было загнать туда разве что под дулами автоматов. Наваждение рассеялось, я снова стал обыкновенным человеком, который отчаянно боится высоты и совершенно неспособен балансировать на тоненькой рее дольше нескольких минут кряду. А уж любоваться там закатом или сладко дремать под пение полосатых рыбок – и подавно.

Впрочем, я не испытывал сожалений об утраченном «высоком положении». Наше путешествие подходило к концу, а страмослябские пираты, чье общество пугало меня, как компания старых зеков гимназистку, теперь сами старались обходить меня стороной и даже лже-свиней своих предупредительно отгоняли.

И вообще я был совершенно доволен жизнью – впервые с того момента, как обнаружил себя в камине этого чертова волхва, Таонкрахта. Мне очень нравился мой новый знакомец, этот Хэхэльф, бывший обладатель дырявого шлема. Но самое главное, я был совершенно уверен, что наконец-то нашел человека, который сможет – и, в отличие от разных могущественных психов, гордо именующих себя людьми Мараха, захочет – мне помочь.

Я не надеялся на Хэхэльфа, не рассчитывал на него, а просто знал, как теперь все будет. Сформулировать, правда, не мог, но принимал это бессловесное знание с восторгом и благодарностью.

До наступления ночи мы с Хэхэльфом помалкивали. Порой лениво обменивались репликами с остальными пленниками, которые с удовольствием обсуждали манеры, привычки и внешний облик страмослябских пиратов. Грех не присоединиться к подобной дискуссии.

В ходе импровизированного семинара, посвященного этому удивительному народу, я узнал много нового и интересного. В частности, с изумлением выяснил, что среди страмослябов совсем нет женщин. Не только на отдельно взятом пиратском корабле, а вообще нет. Мой закономерный вопрос о том, как они размножаются, спровоцировал длинную лекцию о скотоложстве, изобилующую натуралистическими подробностями. А когда я робко заметил, что эта версия не дает ответа на вопрос, откуда у них берутся дети, мне задумчиво ответили: «А кто их знает…»

Общее мнение было таково, что страмослябы – вообще не люди, а очередное колдовство Мараха Вурундшундба, за которыми, оказывается, закрепилась слава самых мрачных шутников Хоманы.

А еще я узнал, что судьба пленников – в том случае, если бы на их жизненном пути не встретился такой замечательный полезный парень, как я – была бы не столь ужасна, как я полагал. Пленников, конечно, продают в рабство, но к работе по хозяйству не допускают, чтобы чего не испортили. Участвовать в групповом пьянстве на многочисленных праздниках, которых, если верить моим новым знакомцам, чуть ли не больше, чем дней в году, пленным чужеземцам тоже возбраняется: недостойны. Так что страмослябские рабы ведут размеренное праздное существование. Собственно говоря, их держат только для того, чтобы хозяин мог похвастать перед соседями своей зажиточностью – дескать, вон сколько ртов кормлю! И еще для того, чтобы они принимали посильное участие в организованном обжорстве во время «Снусова тыженя»[42]42
  О «Снусовом Тыжене» и других страмослябских праздниках – см. «Приложения».


[Закрыть].

Насколько я понял, «Снусовым тыженем» называется обряд поминовения усопших предков, в ходе которого хозяин дома и его домочадцы должны поглотить как можно больше пищи. Согласно страмослябским суевериям, вся жратва, съеденная за эти дни, неким мистическим образом отправится к покойным прародителям хозяина дома, и тем придется обходиться этим пайком до следующего года. Ради благополучия гипотетических предков страмослябы идут на любые жертвы, вплоть до заворота кишок. Поэтому прожорливые чужестранцы у них на вес золота, а скромных ребят с умеренным аппетитом после нескольких лет «сладкой жизни» обычно отпускают на волю и даже помогают выбраться на большую дорогу: чтобы места зря не занимали, никчемные.