Текст книги "Энциклопедия мифов. Подлинная история Макса Фрая, автора и персонажа. Том 2. К-Я"

Автор книги: Макс Фрай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

47. Отхан-Галахан

Его блеск достигает неба, дым проникает сквозь 99 небесных слоев (или покрывает их), жар пронизывает насквозь землю, согревает ее 77 слоев.

Теоретически говоря, я бы должен то ли выматериться с досады, то ли кулаком со всей дури врезать по ветхому заборчику – чтобы в щепу! То ли, на худой конец, огласить округу безумным, ухающим хохотом. Но нет, в душе загорланил вдруг сводный хор несовершеннолетних ангелов; земное тяготение, кажется, утратило власть над моей тушкой; даже неугомонный разум притих, лишь приподнялся на цыпочки и замер, ошеломленный, как ребенок, впервые в жизни попавший на карнавал. Мир померк, и я приветливо улыбнулся ему на прощание. Жидкая кровь, бежавшая прежде по венам, стала густой и горячей, бурлящей вулканической лавой; мгновение, и я ощутил, что соткан теперь из живого огня – еще немного, и задымится сухая трава под ногами, вспыхнет листок бумаги, зажатый в руке, пальцы которой, кажется, уже превратились в раскаленные лучи. Оглушенный, но и восхищенный дивными этими переменами, я столбом стоял у зеленого забора, чувствуя себя не то блудной кометой, не то просто на совесть разведенным высоким (сигнальным?) костром.

Вечность спустя я обнаружил, что тело мое, мясное ли, огненное ли – отдельный вопрос, – по-прежнему вполне способно перемещаться в пространстве и выполнять некоторые другие простые действия. И тогда я осторожно отворил калитку и по усыпанной гравием подъездной дорожке зашагал к дому, не чуя под собою ни ног, ни земли. Судьбы своей – и той не чуя.

48. Офаним

…они не дремлют…

Франк отвернулся от окна. Снисходительно ухмыльнулся и тут же стер с лица неуместную гримасу. Он был растерян, даже сбит с толку, чего, откровенно говоря, давненько уже не случалось.

– Все-таки она его сюда заманила. Теперь мой сценарий насмарку, – вздохнул он.

Реплика эта не была предназначена ни собеседнику (Франк пребывал в одиночестве), ни гипотетическому «невидимому свидетелю» (таковые в его дела обычно не лезли), ни даже себе. Просто – само сказалось, вырвалось нечаянно. Не гоняться же теперь по дому за слабыми отголосками звуков…

Согласно режиссерскому замыслу Франка эта встреча должна была состояться несколько позже. Он, как никто другой, понимал нелепость определения «не вовремя»: все всегда случается лишь в назначенное время; другое дело, что предопределенный ход вещей не всегда согласуется с планами, человеческими… и не только. Что ж, Ключник тоже может ошибиться. Не так уж часто это случается и, следует признать, освежает. Этакая зарядка для души, шарада, дарованная свыше.

– Парень теперь совсем свихнется, небось. – Франк махнул на все рукой и тихонько засмеялся. – Вот ведь влип! Мало того, что ничего не помнит, ничего не понимает и слишком многое предчувствует, так теперь еще и сюда забрался. И ведь невозможно не пустить! Вон как глаза горят. Такого поди не пусти, он от дома пепелище оставит… Ладно. Пусть себе погуляет по коридору. А я тут посижу, погляжу, как у него это получится. От задушевной беседы пока воздержимся. Будем считать, что меня вовсе нет дома. Вышел, скажем, за хлебом и спичками. Так даже забавно…

Подкрепляя слова делом, он запер дверь своей комнаты на ключ. Ключ, как всегда проглотил – не потому что питал слабость к цирковым фокусам (вообще-то питал). Просто самые ценные вещи следует хранить под сердцем. Для Франка это была не метафора, а мелкая профессиональная тайна. Одна из множества.

49. Охин-Тенгри

…чтобы подать весть о себе, пишет свое имя на крыле луня, почитавшегося <…> священной птицей.

Накрыв ладонью дверную ручку, обнаруживаю, что можно, оказывается, стать законным владельцем двух противоречащих друг другу воспоминаний.

С одной стороны, я совершенно точно знал, голову мог дать на отсечение, что никогда прежде здесь не был. В то же время я отлично помнил (все ту же многострадальную голову все на ту же неприятную процедуру готов был прозакладывать), как однажды стоял на этом самом крыльце. Только в тот раз (если он вообще существовал, сей гипотетический «тот раз») я почему-то робел, не решался войти, а сейчас если и волновался, то скорее от радости, словно бы домой вернулся.

По большому счету, лишь это ощущение и имело значение, а противоречивые воспоминания – так, пустяк, острая приправа к основному блюду. Пусть будут, если это кому-нибудь нужно. Мне все равно. Я – дома.

И не в том вовсе дело, что я помню расположение комнат или, скажем, знаю заранее, какого цвета будет коврик в коридоре (не помню, не знаю и знать не хочу). Просто мне вовсе не требуются доказательства такого рода. Нет нужды проверять себя, отгадывать загадки, копить улики, заглядывать озабоченно в конец задачника, где опубликован список правильных ответов. Я знаю, что вернулся домой, этого достаточно.

Вхожу. Первое, главное, единственно безошибочное впечатление – запах. Я – обонятельное существо, чуткий зверек. Не сказать, чтобы я так уж хорошо распознавал ароматы; носу моему далеко до хитроумного дегустаторского устройства, о собачьих же талантах и мечтать не приходится. Просто запахи имеют для меня первостепенное значение. Они важнее всех прочих сигналов извне, они – фундамент моих инстинктов, которые превыше логики. Скажем, если бы мне пришлось выбирать, где прятаться от преследователей-убийц, я бы вопреки здравому смыслу предпочел затаиться в ярко освещенной стеклянной кондитерской, среди ароматов выпечки, ванили и шоколада, а не за надежной стальной дверью, охраняющей, к примеру, вход на какой-нибудь фармацевтический склад. «Потому что идиот», – так объясняет этот феномен мой разум, но тело-то отлично знает, что место, благоухающее корицей, кофе и ромом, не допустит батальных сцен с летальным исходом, а вот в ядовитом тумане лекарственных испарений можно окочуриться совершенно самостоятельно, не дожидаясь стороннего вмешательства.

Итак, здесь, в доме, пахло свежеструганным деревом и сладким трубочным табаком, молотым кофе и пихтовым лаком, чуть-чуть сыростью, чуть-чуть чайными розами и еще почему-то малиновыми леденцами. Мой нос утверждал, что это – одна из лучших смесей, какие ему когда-либо доводилось вдыхать. Инстинкты тут же расслабились и с восторженным визгом разбежались по организму: они мгновенно уверовали, что здесь мне ничего не угрожает; более того, если и существует где-нибудь во Вселенной абсолютно безопасное для меня место – то вот же оно!

Разум же, напротив, предпочел оставаться настороже. Для равновесия. Он, разум, предлагал мне постоять на пороге, оглядеться и только потом (а еще лучше – никогда) топать дальше. Насчет «никогда» я с ним, понятно, не мог согласиться, но оглядеться – почему бы и нет?

Оглядываюсь.

В коридоре не горят лампы, но я все же могу различить темные и светлые полосы ковра под ногами, несколько бледных пятен входных дверей по обеим сторонам прохода, геометрическую конструкцию (вешалку?) в углу. Все вроде бы.

Зачем-то поднимаю глаза к потолку и обнаруживаю там ночное звездное небо. Причем близко совсем, метрах в четырех-пяти над собственной макушкой, никак не выше. В то же время не чувствую ни дуновения ветра, ни уличного шума, ни иных каких-нибудь доказательств, что в помещении действительно нет крыши. Напротив, абсолютно очевидно, что я нахожусь в замкнутом, закупоренном пространстве, надежно отгороженном от внешнего мира… Вот именно. Возможно, даже слишком надежно отгороженном. Так мне почему-то кажется.

Впрочем, я почти тут же вспоминаю, что однажды видел уже эти звезды над головой и точно так же удивлялся, недоумевал. Сердился даже.

– Одежаветь можно, – говорю вслух.

Демонстративно пожимаю плечами, словно бы подвожу черту под сумбурным вступлением к настоящему событию. И открываю дверь, ведущую в одну из комнат. Сколько можно топтаться на пороге?

Вхожу. Здесь не так темно, как в коридоре, но и не слишком светло: окна закрыты ставнями. Сквозь щели, правда, пробиваются яркие солнечные лучи. В коридоре было звездное небо, а тут – солнце. Ладно, пусть будет солнце, если так надо. Я сегодня на диво покладистый.

Ароматы кофе, сырости и малиновых леденцов ослабли, зато деревом, лаком и трубкой здесь пахнет куда сильнее, чем прежде. Скорее не комната, а мастерская. Пол устлан некрашеными досками. Большой рабочий стол, на краю столешницы закреплены тиски, на противоположном конце стола аккуратно разложены какие-то столярные инструменты, баночки, кисти. Вдоль стен – стеллажи, на полках – все та же ремесленная утварь, лишь на самом верху – чучело белой совы, единственное украшение интерьера. В углу свалены обрубки древесных стволов, ветки, дощечки и прочая мелочь. Чувствую, что в этом помещении мне нравится. Здесь хорошо и спокойно. Легко на сердце, да и разум, наконец, угомонился. Вопросов больше не имеет, хотя должен бы их накопить, теоретически говоря. Как минимум, сотню.

Подхожу к окну, открываю ставень. И то, и другое – почти машинально, без конкретной цели. Если бы меня спросили: зачем? – ответить было бы нечего.

Сначала вижу кустарник неведомой породы. Красновато-зеленые листья, мелкие лиловые цветочки, похожие на карликовые анютины глазки, – никогда прежде не видел таких растений. Это, впрочем, не вызывает у меня особых подозрений: в ботанике я слаб, да и с памятью в последнее время проблемы. Где уж мне кустарники распознавать, когда я собственную мать, если, конечно, таковая у меня обнаружится, вряд ли узнаю…

Но куст – лишь первая, незначительная странность. Выглянув в окно, я обнаруживаю, что небо над головой выглядит как-то не так. Цвет небесной тверди лазурным не назовешь. Белобрысая, обесцвеченная бесконечность сияет над моей головой. Все бы ничего, но в солнечную погоду небо должно быть голубым. Вот в пасмурный зимний день такая бледность была бы вполне уместна. Но цветущий кустарник, горячий воздух, оранжевый шарик солнца, преодолевший половину положенного пути не то к зениту, не то к горизонту, – все это требует сапфировой синевы, ультрамарина, бирюзы… Впрочем, ладно. Не мне соваться в дела небесные. С земными бы разобраться.

Что касается земных дел, тут тоже все непросто. Вместо зеленого забора, сельских домишек на фоне индустриального пейзажа и металлических гаражей, передо мною открывается изумительной красоты панорама. Вид с холма на густые сады, роскошные виллы под островерхими крышами, блестящую полоску реки, гибкие мосты… А на другом берегу, кажется, раскинулся настоящий город-музей: отсюда я могу разглядеть лишь острые шпили да причудливые башни. «Господи, как же там, наверное, здорово!» – невольно думаю я, впиваясь пальцами в подоконник. Не знаю, с чего я это взял, но в тот момент мне было совершенно ясно: там, в этом городе, мне будет так хорошо, как никогда и нигде еще не было… Наваждение какое-то!

Соблазн вылезти в окно велик, однако я не спешу. Я еще ничего не понимаю, но уже начинаю предчувствовать, что всякое мое действие может стать необратимым. Что вскоре непременно выяснится: любая дверь, любое окно может служить здесь или входом, или выходом, а не тем и другим одновременно, как это обычно бывает. Что в пространстве этом невозможно вернуться к исходному пункту, что даже понятие «возвращение» отсутствует в здешней системе символов. Что нет иной точки отсчета, кроме самого путника, а значит, возвращаться некуда, кроме как к самому себе. На смену привычному кругу пришла искривленная восьмерка, не то математический символ бесконечности, не то схематический портрет ленты Мёбиуса.

В общем, я откуда-то знал, что должен выбирать: оставаться в доме или углубиться в сад. Или одно, или другое.

– Наверное, все-таки погуляю там, – говорю нерешительно вслух. – А то ведь локти потом изгрызу…

Чучело совы вдруг втягивает голову в плечи, белые перья на загривке птицы встают дыбом. Она хлопает крыльями и повелительно мотает головой из стороны в сторону. Совершенно отчетливый отрицательный жест. Ставень с глухим стуком захлопывается. Но мне уже не до заоконного рая. Я смотрю на птицу, которую только что считал мертвой тушкой, пыльной деталью интерьера. Мне не померещилось. Не померещилось ведь? Сова живая?! Просто спала? Или ожила только что специально для того, чтобы запретить мне покидать дом? Ну ни фига себе метаморфозы!

Чтобы окончательно развеять мои сомнения, птица срывается с места, тяжело взмахивая крыльями, облетает комнату и опускается мне на правое плечо. Пушистые перья щекочут ухо и щеку. «Сейчас ведь клюнет, – обреченно думаю я. – Хоть бы глаза не выклевала!»

Но птица не нападает. Просто сидит на моем плече, слегка царапает его коготками сквозь плотную джинсовую ткань. Я чувствую, как она копошится, устраиваясь поудобнее. Наконец сова замирает. Я стою столбом, боюсь пошевелиться: а вдруг все же клюнет? Хищник ведь, не воробей какой-нибудь…

Спустя примерно четверть часа понимаю, что нужно как-то менять ситуацию. Потому что я не могу посвятить этой сове остаток жизни. У меня нет таланта к работе птичьим насестом. В этом смысле я совершенно бездарен: мне даже на протяжении минуты трудно сохранять неподвижность. И осваивать это непростое искусство, честно говоря, не хочется. По крайней мере, не сейчас.

«Надо, – думаю, – пошевелить плечом. Может быть, сова решит, что родной стеллаж лучше, чем я? И полетит на место… А если обидится и клюнет? Херово будет, друг мой. Ой, херово…»

В поисках выхода обшариваю комнату глазами. Наконец обнаруживаю на нижней полке жестяное ведро. Вот и решение проблемы.

Очень аккуратно, стараясь не потревожить раньше времени взгромоздившуюся на меня птицу, тянусь за ведром. Оно совсем близко, только присесть чуть-чуть надо, чтобы его достать. Присесть так, чтобы задремавшая на плече птица ничего не заметила – упражнение непростое, но иного выхода нет. Медленно-медленно сгибаю ноги в коленях. Протягиваю к ведру свободную левую руку – ага, есть! Молниеносным движением нахлобучиваю ведро на голову и тут же отчаянно дергаю правым плечом: даю сове понять, что близость со мною не принесет ей ни покоя, ни комфорта. Чувствую, что плечо свободно, но вместо шума крыльев слышу лишь глухой стук. В обморок она, что ли, грохнулась? Изумляюсь, но с ведром не расстаюсь еще секунд десять. Потом, наконец, любопытство пересилило нерешительность. Я не стал снимать ведро с головы, а лишь сдвинул его так, чтобы иметь возможность снова нахлобучить в случае опасности.

Сова неподвижно лежала на полу. Господи, неужели умерла? От страха, когда я плечом дернул? Секунды полторы сутулюсь под бременем вины, а потом до меня доходит, что сова – птица серьезная. Не канарейка какая-нибудь. Ее такой ерундой до ручки не доведешь, пожалуй.

Опускаюсь на колени, чтобы получше разглядеть птицу. И вижу перед собой пыльное чучело со стеклянными глазами. Именно чучело, а не труп. В некоторых местах швы разошлись, из них торчат стружки, так что – никаких сомнений.

– И кто же тогда по комнате летал? – спрашиваю жалобно, ни к кому не обращаясь.

Нет ответа. Впрочем, я и не надеялся.

Прикасаться к чучелу мне не хочется, но оставлять после себя бардак – совсем уж свинство. Придвигаю к стеллажу деревянный табурет и ставлю сову на место, на самую верхнюю полку. Колени все еще дрожат, поэтому, слезая с табурета, спотыкаюсь, одной рукой хватаюсь за стеллаж, а другой – за собственную куртку. Бестолковый, но символический жест: за кого и хвататься в безвыходной ситуации, если не за себя самого? То-то же…

На ногах я все же устоял, ничего не разрушил, даже табурет не уронил. И то хорошо. А вот из кармана куртки вылетела скомканная бумажка. Ну да, конечно, та самая записка из зеленой машины, из-за которой я, собственно, и поперся в этот дом. Записка с чудесным постскриптумом: «Ты там держись, ладно?»

Я решил спрятать ее понадежнее. В нагрудный, скажем, карман. И на пуговицу его застегнуть. А для начала надо бы сложить аккуратно драгоценный листок. А то скомкал, как грязную промокашку. Засранец.

Расправляю записку и вдруг вижу, что содержание ее переменилось.

Я не хотела тебя пугать. Просто тебе пока нельзя вылезать в это окно. И в другие окна тоже не нужно вылезать: заблудишься, заплутаешь. Если уж смог зайти в дом, постарайся тут оставаться, пока не захочешь спать. Очень будет здорово, если ты тут уснешь. Сам увидишь.

А вот постскриптум на месте: «Ты там держись, ладно?»

Ладно. По крайней мере, буду стараться. Сделаю, что могу и еще немножко. А потом – поглядим.

50. Очокочи

Очокочи лишен дара речи, но звуки его голоса наводят на людей панический ужас.

Сидеть в одной комнате с чучелом совы я, однако, не намерен. Предвижу, что спать мне в этом помещении захочется ох как не скоро.

В окно, впрочем, не лезу. Если уж выпало мне невероятное счастье получать хоть какие-то инструкции, буду им следовать. Иду к двери, почему-то на цыпочках. Словно боюсь потревожить сову. А ну как…

Нет. Даже думать об этом не стану.

И вот, когда десница моя опускается на дверную ручку, позади раздается ухающий, клекочущий хохот. Не птичий, но и не человеческий. Даже так: нечеловеческий. Одним, то есть, словом. Без пробела.

Коротко взвыв от ужаса, тяну дверь на себя. Без толку. Уханье за спиной становится более искренним, в нем появляются теплые, издевательские нотки. Кажется, неведомое чудище от души потешается над моей глупостью. Это отчасти успокаивает. Думаю: возможно, я настолько смешон, что меня не съедят сразу. Пищи вокруг – завались, а хорошие комики – на вес золота, поэтому самый смешной персонаж всегда умирает последним, а то и вовсе не умирает, и это мой единственный шанс…

Ну то есть, честно говоря, ничего такого я не думал тогда, не до думанья мне было; забавная формулировка родилась позже, когда не только гипотетическая опасность миновала, но и восторги по поводу чудесного избавления схлынули. Но сознание собственной нелепости действительно оказало на меня благотворное действие. Я не то чтобы успокоился, но хоть в состояние контролируемой истерики эволюционировал. То есть перестал выламывать дверную ручку. И даже попытался найти и опробовать какой-нибудь альтернативный вариант поведения. Например…

Ну да. Естественно.

Секунду спустя я обнаружил, что, как всякий уважающий себя комический персонаж, тянул дверь не в ту сторону. Она открывалась не внутрь, а наружу, в полном соответствии с правилами пожарной безопасности.

Выскочив в коридор, я захлопнул дверь и для надежности навалился на нее спиной. Постоял, обливаясь холодным, шипящим, газированным потом. Прислушался. Вроде тихо. Смешливые обитатели преисподней не спешили снаряжать за мной погоню. И то верно: на кой я им сдался? У них там, если верить суровому Данту, и без меня такая VIP-тусовка собралась – закачаешься.

51. Ошхамахо

В адыгской мифологии <…> местопребывание богов.

Следующим номером программы у нас значилась внутренняя борьба. В красном углу – страстное желание убежать куда глаза глядят, оглашая окрестности жизнерадостным воем перепуганного младенца тридцати с лишним лет от роду. В синем углу, соответственно, топчется облаченное в махровый халат любопытство. Оно не рвется в бой. Ощущает себя боксером, которого по ошибке выпустили на ринг в составе другой весовой категории. И надо бы указать гражданам арбитрам на вопиющую их ошибку, но…

Обреченно махнув рукой, любопытство мое разоблачается, принимает боевую стойку и… побеждает нокаутом в первом же раунде, к изумлению публики и играющего тренера в моем лице.

Я, оказывается, храбрый. Я остаюсь.

И даже решаюсь приоткрыть следующую дверь.

Там хорошо. Там пахнет сандаловыми благовониями, сухими розами и морскими водорослями. В комнате почти нет мебели, зато пол устлан ковром и усыпан пестрыми подушками в духе «Тысячи и одной ночи». В ближайшем ко входу углу припаркован чайный столик на колесиках. Он немного выбивается из общего стиля, зато чертовски удобная вещь: вместо того чтобы тянуться за посудой и прочими предметами, ленивые гости могут добродушными пинками гонять полезную тележку от одного алчущего к другому. Вспоминаю, что у меня самого был когда-то подобный столик, только вот где, когда? Нет ответа. Очко достается команде соперников. И черт с ним, с очком…

В комнате никого нет, зато окно распахнуто настежь. Из сада доносятся негромкие голоса. Вполне человеческие голоса, не клекот какой-нибудь потусторонний. Поэтому я решаюсь пересечь комнату, подойти к окну и прислушаться. Странное дело: голоса звучат довольно отчетливо, обладатели их, вероятно, где-то рядом, но мне не удается различить ни слова. Даже на каком языке они говорят, не понимаю.

Усаживаюсь на подоконник, осторожно высовываюсь в окно. Памятуя о давешнем предостережении, даю себе честное слово, что не вывалюсь наружу. Только принюхаюсь, посмотрю и послушаю – вдруг там, за соседним углом диктуют сейчас ответы на все мои вопросы, а я, дурак, тетрадку не приготовил – записать.

Стоило высунуться наружу, и картина разительно переменилась. Теперь я отчетливо видел компанию из пяти человек, развалившихся в шезлонгах, метрах в пяти всего от распахнутого окна, в тени высоких деревьев с белой корой и алыми, как у осенних кленов, кронами. Да и толмач мне больше не требовался: я отлично все понимал, кроме разве что фраз, произнесенных совсем уж интимным шепотом на ушко соседке.

Компания была та еще.

Номер первый. Лысый, загорелый моложавый бугай, одетый, как приехавший на курорт спецназовец: видавшие виды камуфляжные шорты, безрукавка цвета хаки, тоже пятнистая, но от пота; голые ноги обуты в пудовые армейские ботинки. В зубах погасшая сигара, на плече татуировка, изображающая красивого вампира женского пола. И лишь на левом запястье неожиданное цветное пятно: тонкий бисерный браслет, вроде тех, что носят студентки-первокурсницы, временно очарованные не столько идеологией, сколько эстетикой хиппи.

Номер второй. Хрупкая старушка в белом платье, похожем на скромный свадебный наряд: кружева на подоле, рукава-фонарики, белая тряпичная роза на поясе. В смуглых морщинистых руках – еще одна белая роза, на сей раз живая. Третий цветок, кажется, склеен из бумаги и размещен на красной соломенной шляпке. Из-под платья выглядывают острые носочки красных лакированных туфелек. Трогательную картинку несколько нарушают крутые мотоциклетные очки ультрамодного дизайна с черными зеркальными стеклами. Словно бы у внука взяла примерить, смеху ради, да забыла вернуть.

Номер три. Изящная блондинка средних лет в синем рабочем комбинезоне, надетом, кажется, прямо на голое тело. Голову ее украшал венок из желтых кувшинок, на коленях лежал чудовищный старый баян. Время от времени блондинка разводила меха и даже исполняла несколько пронзительных аккордов, словно бы дополняя музыкальным визгом свою тихую, ровную речь.

Номер четыре. Невысокий худощавый мужчина с аккуратной, коротко подстриженной бородкой. С виду – типичный кандидат каких-нибудь гуманитарных наук. Невзирая на летнюю жару, он кутался в длинное зимнее пальто с каракулевым воротником. Из-под пальто, впрочем, выглядывали босые ступни. Время от времени он с удовольствием шевелил пальцами ног, по-обезьяньи длинными и подвижными.

Номером пятым значилось существо неопределенного пола. Не то худощавая девочка, не то красивый мальчик. Крупные, но тонкие черты лица, волосы, собранные в хвост, джинсовая куртка и светлые льняные брюки, длинные узкие кисти рук могли принадлежать кому угодно. Прекрасный андрогин не принимал участия в разговоре. Отстраненно улыбался и покачивал головой в такт одному лишь ему слышной музыке, обитавшей, вероятно, в серебристых наушниках карманного плеера. Но и тут не обошлось без странностей. В руках у этого совершенного создания природы был небольшой кокосовый орех. Время от времени создание с громким треском откусывало от него кусочек вместе с твердой мохнатой скорлупой.

Тем не менее компания в саду мне скорее понравилась. Эти люди производили впечатление актеров, собравшихся на второе, или, скажем, третье чтение пьесы о сумасшедшем доме: уже начали понемногу осваиваться с новыми ролями, даже костюмы примерили, но до полного слияния с образом требовалось еще много времени и усилий.

– О! – торжественно сказала блондинка, поднимая указательный палец. И уставилась на меня: – У нас гость! – Баян в ее руках тут же пронзительно замяукал некое подобие туша.

– Только сиди, где сидишь, – поспешно предупредила старушка. – Целиком в сад не вылезай пока: заблудишься. Мы и сами здесь заблудились когда-то, было дело…

– Вас можно поздравить, – улыбнулся мне лысый «спецназовец». – Вы прекрасно освоились в доме, если смогли обнаружить наше убежище.

Вопреки моим ожиданиям у него оказался тихий бархатный баритон, а интонации напоминали учительские. К тому же он единственный из всей компании обращался ко мне на «вы» и церемонно раздвигал уголки губ, сопровождая всякую фразу вежливой, ни к чему не обязывающей улыбкой.

– Как настроение? – добродушно поинтересовался дядечка в зимнем пальто.

– Да ты на нас погляди, сразу поймешь, какое у него настроение! – расхохоталась блондинка. – У меня теперь есть баян, видишь? А Триша как одета – хоть сейчас под венец! А ты сам – босяк. Умора! – Она повернулась ко мне и заговорщически подмигнула: – Думаешь, мы и правда такие придурки? Не-е-етушки! Это ты нас так разукрасил. Настоящий художник, что с тебя взять!

– Не смущайтесь, – сочувственно сказал мне «спецназовец». Он явно взялся меня опекать. – Просто наш внешний вид и правда отчасти зависит от наблюдателя. Вы увидели нас симпатичными, но довольно нелепыми людьми. Это значит, что в настоящее время вы испытываете некоторый душевный разлад, но природное легкомыслие и привычка видеть вещи в комическом свете помогают вам держаться на плаву. Это неплохо для начала. Очень неплохо.

– И как тебе нравится быть живым? – вдруг спросил андрогин, не оборачиваясь ко мне и не снимая наушники. Очевидно, вопрос был риторическим. Ответа от меня никто не ждал. Но я все же ответил: надо же с чего-то начинать разговор.

– Мне очень нравится быть живым, – говорю. – Думаю, в ближайшие годы это станет моим основным занятием. Очень уж увлекательно.

Я-то хотел вложить в свое заявление максимальную дозу сарказма, но оно прозвучало на удивление серьезно. Этакая декларация о намерениях. Внимайте и трепещите.