Текст книги "Ключ из желтого металла"

Автор книги: Макс Фрай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

При всем при том незнакомец вовсе не был уродлив. Просто совершенно неуместен, чтобы не сказать – невозможен. Таких людей не бывает, вот и весь сказ. Если бы Лев представил его как своего домового или, скажем, знакомого лешего, ненадолго покинувшего какую-нибудь заповедную богемскую глухомань, я бы поверил ему без колебаний. Только вздохнул бы с облегчением – ну вот, как все, оказывается, просто объясняется.

Однако Лев сказал: «Это мой друг и в некотором роде коллега, пан Станислав Грочек», – и заурядное, вполне человеческое имя незнакомца только усилило мое недоумение и ощущение, что этот тип меня разыгрывает – самим фактом своего существования.

Пан Станислав адресовал мне любезнейшую улыбку, но глядел при этом хмуро и настороженно. Поспешно отвернувшись, стал что-то вполголоса рассказывать Льву, тот снисходительно слушал, время от времени кивал – дескать, все правильно. Внезапно пан Станислав повернулся ко мне, слегка поморщился, как от боли, и что-то отрывисто спросил по-чешски.

– Он говорит, у вас, наверное, болит правое плечо. Вернее, ключица, – перевел Лев.

– Спасибо, – вежливо сказал я, – но у меня ничего не болит, – и отрицательно помотал головой, чтобы мой ответ был понятен без перевода.

Пан Станислав недоверчиво насупился.

– В детстве у меня был перелом ключицы, – вспомнил я. – Кстати, да, именно правой. Неудачно упал с велосипеда. Так что ваш друг, можно сказать, угадал мое больное место, только во времени немножко заблудился. Лет этак на двадцать с лишним. Ничего, бывает.

Лев перевел мой ответ, его приятель все это время довольно бесцеремонно меня разглядывал. Потом снова заговорил и был, как мне показалось, весьма настойчив.

– Ну что с ним будешь делать! – вздохнул Лев. – Говорит, вам надо срочно заняться профилактикой, делать гимнастику и компрессы, если вы не хотите, чтобы место перелома начало ныть всякий раз, когда вы поднимаете тяжелую сумку или просто к перемене погоды… Вообще-то, на вашем месте я бы прислушался к его совету. Станислав, можно сказать, врачеватель поневоле. Следствие обостренной эмпатии. Как я понимаю, оказавшись рядом с человеком, он чувствует его боль, не прикладывая к этому никаких специальных усилий. А рядом со здоровым человеком, которого в данным момент ничего не беспокоит, он, чтобы жизнь сахаром не казалась, ощущает будущую, вернее, потенциально возможную боль – именно это, думаю, и произошло сейчас.

– Какой ужас. На его месте я бы из дома носа не высовывал.

– Насколько я могу судить, все не так страшно, – сказал Лев. – Он не страдает по полной программе. Так, понемножку – тут кольнет, там потянет. Но все равно, конечно, мало хорошего.

Пан Станислав то ли не понимал ни слова по-русски, то ли очень хорошо притворялся, что не понимает, – беспомощно крутил головой, напряженно хмурился, требовательно глядел на Льва, дескать, давай, переводи, – но безошибочно почувствовал, что я его жалею, смущенно заулыбался и принялся, жестикулируя, объяснять.

– Вот. Он сам говорит, что привык, ничего страшного, это не настоящая боль, к тому же он не испытывает никаких неудобств, когда просто идет по улице, для этого все-таки надо сосредоточиться на конкретном человеке. Так что не стоит сокрушаться.

– Ладно, не буду, – согласился я. – И мешать вам тоже не буду. Вам же о делах поговорить надо.

– Мы недолго, – сказал Лев. – Могу пока включить музыку, чтобы вы не заскучали.

Я сперва хотел вежливо отказаться. Не переношу, когда музыку используют в качестве средства от скуки, не люблю и не умею слушать ее между делом, латать звуками паузы, возникающие в разговорах. Я никогда не учился музыке, Карл быстро выяснил, что у меня нет ни способностей, ни особого желания, и не стал понапрасну мучить ребенка. Но жить рядом с ним и не научиться слушать музыку, боюсь, не удалось бы и глухому. Для меня восприятие музыки – не только удовольствие, но и требующий полной самоотдачи труд. Взяться за него я готов, прямо скажем, не в любую минуту, а уж слушать что попало в гостях, вполуха, когда голова занята совсем другим, – это и вовсе ни в какие ворота.

Но любопытство мое оказалось сильнее принципов. Довольно много можно понять о человеке, узнав, какую музыку он любит, а какую, напротив, не переносит, что слушает в одиночестве, что – в компании, за работой и в постели, какие диски он держит в комнате отдыха и, при случае, ставит гостям. Глупо было бы отказываться от возможности немедленно получить ответ хотя бы на один из этих вопросов. Поэтому я кивнул, уселся поудобнее и приготовился слушать.

Какое-то время тишину нарушал только негромкий голос пана Станислава. Я уже было решил, что хозяин передумал включать музыку. Понял по выражению моего лица, что это не самая лучшая идея, и благоразумно отменил концерт. Но вдруг услышал тихое, едва различимое пиликанье где-то в дальнем углу. Можно было подумать, что в комнате завелась мышь, обученная игре на скрипке. Что касается техники исполнения, для мыши она была весьма недурна, но от человека обычно ждут большего.

Однако звук постепенно становился громче, а неведомый скрипач играл все лучше и лучше, словно стремительно обучался на ходу. Несколько минут спустя я с удивлением обнаружил, что слушаю игру блестящего исполнителя, мне прежде неизвестного; более того, мелодию я тоже впервые слышу. Наверное, какие-то местные восходящие звезды – оба, и композитор, и скрипач, надо будет потом спросить их имена.

Пока я увлеченно обсуждал происходящее со своим внутренним музыковедом, к скрипке присоединился барабан. Бухал то глухо, то звонко, сперва мне казалось, невпопад, но, помаявшись какое-то время, я вдруг обнаружил, что слушаю необычайно слаженный и гармоничный дуэт – то ли ударник исправился, то ли мое восприятие наконец приспособилось к происходящему. Так или иначе, но если бы у меня сейчас спросили, не убрать ли барабан, я бы взвыл: «Ни в коем случае!»

Нет занятия более неблагодарного, чем словами описывать музыку, самый простой выход – сказать, на что это было похоже. Так вот, ни на что. Ни прежде, ни потом не слышал я ничего даже отдаленно напоминающего тот концерт для скрипки и барабана.

В таких тяжелых случаях приходится рассказывать не о музыке, а о себе – в смысле, о том, что чувствовал слушатель, пока на него изливалась неописуемая благодать. Что касается меня, вместо того чтобы надежно окопаться в горних высях и достичь там просветления, я взял да и задремал, сидя в кресле, как распоследний дурак. Сам не заметил, как это произошло.

Что хорошо – в моем сне тоже звучала музыка, и скрипка, и барабан. Дополнительный бонус – я больше не слышал размеренной скороговорки пана Станислава, который, чего греха таить, здорово портил мне удовольствие наяву.

Впрочем, все остальное совершенно не соответствовало моим представлениям о приятном сновидении. Все обозримое пространство заполняла подвижная красноватая тьма, гораздо гуще и плотнее, чем обычная темнота под закрытыми веками, – и никаких тебе зрительных образов, хоть плачь. Зато явственно ощущался запах, вернее, тяжелый, сырой смрад, так воняет вода в вазе, где уже несколько дней простояли цветы. Но хуже всего была многократно возросшая сила тяжести, под давлением которой я распластался по поверхности кресла, как нелепое пестрое покрывало, не то что шевельнуться, а даже вздохнуть толком не мог. Однако паники в связи с этим не испытывал, знал, что просто сплю и вижу сон, в любую минуту могу проснуться, а значит, беспокоиться не о чем.

Не просыпался я вполне добровольно и только потому, что хотел дослушать музыку. Откуда-то мне было известно, что наяву она звучать не будет. А если и будет, то совсем иная, какой-нибудь приятный слуху, пресный, неназойливый джаз, который можно слушать бесконечно, а можно выключить в любой момент, и ничего не изменится. Какая скрипка? Какой барабан? – удивленно спросит хозяин дома. Вы задремали, и вам что-то приснилось, ни скрипки, ни барабана не было, я очень сожалею.

Сквозь сон я почувствовал, как завибрировал в кармане телефон – новая sms, ничего, это не срочно, можно не просыпаться, скорее всего просто записка от Карла, короткий вопрос: «У тебя все в порядке?» Впрочем, ответить надо бы, и поскорее, я же с полудня ему ничего не писал, а это нехорошо. Карлу сейчас играть надо, а не обо мне беспокоиться…

Чувство долга возобладало над желанием дослушать скрипку и барабан, я попытался открыть глаза, но у меня ничего не получилось, я по-прежнему неподвижно сидел в кресле, слушал музыку, обонял почти непереносимый запах гнилых растений и не то что глаза открыть, вздохнуть не мог.

Я люто ненавижу состояние беспомощности. Во сне ли, наяву ли – неважно; разница и без того далеко не всегда мне очевидна, а уж тут и подавно. Одно хорошо – беспомощность меня не парализует, а, напротив, заставляет собраться и бросить все силы на борьбу, сколь бы безнадежной она ни казалась. Вот и сейчас я разозлился прежде, чем успел испугаться. В повседневной жизни гнев – плохой помощник, но для того, кто хочет немедленно проснуться, это прекрасное, действенное средство. Так что миг спустя тьма, окутавшая меня, натянулась, истончилась и наконец разорвалась с таким громким треском, что я почти всерьез испугался – уж не разнесет ли этот взрыв на куски кресло, комнату, всех присутствующих и меня самого заодно.

Но взрыв, как и следовало ожидать, лишь аккуратно приподнял мне веки. Я успел заметить, как поспешно шарахнулась от меня чья-то длинная, гибкая тень, а потом увидел встревоженное круглое лицо пана Станислава – совсем рядом, всего в полуметре от моего.

– Что тут, черт побери, происходит? – спросил я, яростно растирая виски. И почти услышал в ответ: «И все? А дальше?» – но тут же понял, что этот голос – просто эхо отступившего наконец сновидения, мутный осадок морока, осевший на дне моего сознания вместе с последними звуками скрипки и барабана, словом, ерунда.

– Вы, как я понимаю, задремали, – приветливо отозвался Лев. – А пан Станислав решил, будто у вас обморок. Предположение само по себе не такое уж абсурдное, с концертов сестер Пешиковых всякий раз кого-нибудь из публики на руках выносят. Но тут все-таки не живой звук, а просто запись, так что…

Голос его доносился до меня откуда-то издалека, словно мы переговаривались, сидя на разных концах большого спортивного зала. Видимо, я еще толком не проснулся.

– Ясно, – кивнул я. – Конечно задремал. Не такой я крутой меломан, чтобы вот так с пол-оборота в обморок падать.

Пан Станислав тем временем уже стоял в дверях и суетливой скороговоркой бормотал извинения на каком-то неведомом языке; потом, задним числом, я понял, что это был до неузнаваемости искореженный английский.

Наконец он счел, что сказал достаточно, и стремительно удалился.

– Как, вы говорите, зовут исполнителей? – спросил я – просто чтобы не молчать.

Чувствовал я себя довольно неуютно и пока не понимал почему. Но с трудом одолевал искушение немедленно проверить карманы – всё ли на месте. Иррациональная уверенность, будто хозяин дома и его приятель в них только что рылись, была гораздо сильнее понимания, что это совершенно невозможно.

– Сестры Пешиковы, – охотно отозвался Лев. – Янка и Бета.

– Надо будет купить диск, – сказал я, изо всех сил стараясь изобразить воодушевление.

Музыка, кто бы спорил, хороша, но я вовсе не был уверен, что еще когда-нибудь захочу услышать этот дуэт скрипки и барабана. Если запах гнилой воды ударит мне в нос наяву, красноватая тьма застелет глаза, дыхание остановится, куда я, скажите на милость, денусь? Эта реальность – тупик, живым отсюда не проснешься.

– Не купите, – сказал Лев. – В магазинах их нет. Девочки продают записи на своих концертах, а ближайший будет только в середине мая. Я бы с радостью подарил вам диск, но у меня остался только один. Могу сделать для вас копию и прислать, хотите?

– Очень хочу, – с энтузиазмом соврал я.

– Давайте адрес. Запишете? – Лев протянул мне карандаш и блокнот, предусмотрительно открытый на букве «Ф».

Я вспомнил наш с Карлом давешний разговор и едва удержался от улыбки. Надо же, действительно адрес хочет вызнать. Ладно, как скажете, пан Болеслев. Я думаю, это начало прекрасной дружбы.

Я записал в блокноте свой московский адрес и вернул его хозяину. Лев, надо отдать ему должное, не выказал явного разочарования, но позволил себе удивиться:

– Так вы, получается, в Москве живете? Не в Вильнюсе?

– Ну, было бы довольно странно, если бы такой здоровый лоб до сих пор сидел у папы под крылышком, – невинно заметил я.

– Да уж, пожалуй, – согласился Лев.

Он поднялся, неторопливо пересек комнату и молча уставился в окно. А я внезапно понял, что пора уходить. Вернее, почувствовал, что мне не следует тут оставаться. Я больше не нужен, и мне самому ничего здесь не нужно, незачем зря время терять, все закончилось, привет. Почему так случилось – черт его знает, потом разберусь. Или не разберусь, неважно.

Я наскоро придумал сразу несколько малоубедительных причин, побуждающих меня немедленно удалиться, и вдохновенно их изложил. Мог, впрочем, не стараться, Лев слушал меня вполуха, возражать не пытался, зато любезно проводил вниз, к выходу, просил звонить и непременно приходить, если задержусь в Праге до воскресенья, но видно было, что все это – просто ритуальный танец, а сам он рад-радешенек, что вот так просто избавился от ставшего бесполезным меня, даже придумывать ничего не пришлось.

Теоретически, мне бы полагалось огорчиться такому внезапному охлаждению. Но мне было настолько интересно, что случилось, пока я дремал под скрипку и барабан, что резкая перемена в наших отношениях представлялась скорее одним из условий увлекательной задачи, чем событием, затрагивающим меня лично.

Через три минуты, когда я входил в холл собственного отеля, где намеревался перевести дух и заодно укрепить его здоровенной кружкой горячего американо с молоком, телефон в моем кармане задрожал, как больное животное, – будь добр, дорогой хозяин, прими новое сообщение, сил моих нет терпеть.

О господи, сказал я себе. Карл же ждет.

На сей раз отеческое послание выглядело лаконично: одинокий вопросительный знак. Я тут же набрал его номер.

– У меня все в порядке, прости, забегался совсем, было много интересного, – скороговоркой выпалил я и только потом спросил: – Ты сейчас можешь говорить?

– Не мог бы – не говорил бы, – усмехнулся он. – Я сегодня не играю. Так, дурака валяю, визиты делаю, все время что-то ем и попутно беспокоюсь о тебе – надо понимать, для баланса. Чтобы артистической трепетности не утратить на местных харчах. Однако тебя можно поздравить. «Было много интересного» – в твоих устах это звучит, как «жизнь удалась».

– Наверное, – торопливо согласился я. – Слушай, ты был совершенно прав. Лев нашел-таки повод попросить у меня адрес. Дескать, диск в подарок пришлет, редкую запись; неважно, в общем. И я, конечно же, страшно обрадовался. И адрес ему тут же дал. Московский. Бедняга держался молодцом, но чувствовалось, что внутри его аж перекосило. И знаешь, у меня такое ощущение, что мы больше не друзья. Хотя на ботинки он мне, конечно, не плюнул при расставании. И даже заходить еще приглашал. Но без вдохновения. Я такие вещи чувствую, ты знаешь.

– Знаю, – подтвердил Карл.

– Слушай, а все-таки на кой ему сдался твой адрес? – спросил я. – На экзальтированного поклонника, которому только и надо, что под окном кумира ночи напролет стоять, он, извини уж, не похож.

– А почему «извини»?

– Ну мало ли, – ухмыльнулся я. – Вдруг ты в кои-то веки захотел обзавестись поклонником. Причем непременно экзальтированным. А я отнимаю у тебя последнюю надежду.

– И правда! – обрадовался Карл. – Отнимаешь. У других людей дети как дети, оболтусы бессмысленные, и только у меня – настоящий злодей. Повезло.

– Да, тебе грех жаловаться, – согласился я. – И все-таки. На кой ему твой адрес?

– Помимо романтических резонов, которыми забита твоя бедная голова, существуют и вполне прагматические. У меня в доме, скажем так, есть чем поживиться. К примеру, моя коллекция шарманок восемнадцатого века – маленькая, но хорошая. И широко известная в узких кругах просвещенных любителей раритетов. Впрочем, и других редкостей предостаточно, взять хотя бы мой стол…

– Думаешь, Лев – глава международной мафии? – обрадовался я.

– Хороша международная мафия – спит и видит, как бы отнять у меня мою ветхую лионскую серинетту.[18]18
  Serinette (фр.) – маленькая шарманка с очень тихим звуком, что делало ее практически непригодной для уличных выступлений. Есть версия, что изначально серинетты предназначались для обучения мелодиям ручных певчих птиц.


[Закрыть] А вот некоторые коллекционеры весьма в этом заинтересованы. Если бы я захотел превратить часть своего собрания в деньги, они были бы счастливы, а я – беспардонно богат. Но я, сам знаешь, не хочу. И некоторые потенциальные покупатели крайне недовольны такой моей позицией.

– Думаешь, Лев работает на кого-то из них?

– Не знаю. Но не удивился бы. Не секрет, что существуют люди, которые охотно берутся за, скажем так, деликатные поручения. Почему бы пану Черногуку не быть одним из них? Должен же он как-то зарабатывать на жизнь.

– Ну, может быть, – согласился я. – Хотя, знаешь, довольно трудно представить, что Лев на кого-то работает. Хотел бы я взглянуть на его работодателя. Непростой, должно быть, человек.

– Ну, ты все-таки не забывай, это – всего лишь версия, – напомнил Карл. – Самая очевидная, но не факт, что правильная.

– А какие еще могут быть варианты?

– Больше ничего не могу придумать. Но ты учти, я не автор интеллектуальных детективов, мой удел – тяжелый физический труд. Не следует ждать от меня слишком много.

– Кстати, о тяжелом физическом труде, – вспомнил я. – Ты случайно не знаешь таких замечательных чешских девиц – сестры Пешиковы? Янка и Бета. Скрипка и…

– Скрипка и вокал, – подхватил Карл. – Хорошие девочки. Не совсем то, что я люблю, но очень…

– Погоди. Почему вокал? – удивился я. – Не было никакого вокала. Скрипка и барабан.

– Ты что-то путаешь. Откуда ты взял барабан? Нет у них барабана.

– Нет, значит, барабана, – озадаченно повторил я. – Ничего не понимаю. Ладно, бог с ними.

– А почему ты спросил?

– Та самая «редкая запись», которую обещал прислать Лев, скрипка и барабан. Даже не знаю, как тебе объяснить, ни на что не похоже, на меня произвело очень сильное впечатление. Хотел бы дать тебе послушать… Да, так вот, Лев сказал, это сестры Пешиковы. А теперь выходит, не они: вокала там не было и в помине, зато барабан бухал исправно. Странно это все, – заключил я. – Пойду ужинать, раз так. И спать. Завтра с утра надо бы все-таки уехать в Германию, а я еще даже не решил как. Самолетом быстро, зато на машине интересно. Но долго. А самолетом – вжик, и все. Но садовых гномов сверху не видно. Вконец изведусь.

– Брось монетку, – посоветовал Карл. – Пока она будет лететь, поймешь, чего тебе больше хочется.

– Точно. Пока она будет лететь, я вспомню, что очень люблю поезда.

Попрощавшись с Карлом, я позвонил Мите. Пусть ведет меня в этот свой хваленый кабак. Заодно, может, расскажет еще что-нибудь интересное. О международной мафии похитителей шарманок, например.

– Отлично, – сразу сказал Митя. – Вы попались. Теперь у меня есть ваш номер. И я смогу звонить вам долгими зимними вечерами, когда так хочется услышать теплое слово. И вы будете говорить мне: «грелка», «печка», «одеяло»…

– «Паровое отопление», – подхватил я. – «Утюг». «Варежка». «Колбаса».

– А почему «колбаса»? Колбаса холодная.

– Совершенно верно, холодная. А я голодный. А вы обещали. И что, и как?

– А где вы сейчас?

– В отеле.

– Очень хорошо. Зайду за вами буквально через пять минут. А вы пока захватите свитер. Куртка у вас, я заметил, тонкая, а ночь будет холодная, как колбаса. И даже хуже. Синоптики грозят чуть ли не нулем.

Грех было не прислушаться к столь разумному совету.

Когда я, переодевшись, спустился в холл, владыка полосатых шарфов уже восседал на табурете у стойки. Одобрительно оглядев мою экипировку, сказал: «Выживете» – и повел меня вниз по Нерудовой; впрочем, мы почти сразу свернули в какой-то переулок, поднялись наверх по каменным ступенькам, потом снова свернули и тут же принялись спускаться. Минут через десять я окончательно перестал понимать, где мы находимся, но тут Митя наконец объявил: «Пришли!» – и распахнул передо мной простую деревянную дверь без вывески, ведущую, как мне показалось, в обычный подъезд многоквартирного дома.

– Идемте, идемте, – настойчиво сказал он. – Я не привел вас к себе домой. Вам, честное слово, не придется знакомиться с моей бабушкой. Ресторан на четвертом этаже. И называется соответственно: «Нахорже». То есть «Наверху». А жареной рыбой пахнет уже тут – чуете?

Еще бы я не чуял.

Запах жареной рыбы, вообще-то, крайне редко бывает приятным. Но здешний повар жарил очень свежую рыбу на отменном масле, поэтому мне захотелось немедленно подняться на четвертый этаж и свести близкое знакомство – если не с самим мастером, то с некоторыми его творениями.

Ресторан состоял из нескольких небольших комнат – как я понял, хозяева устроили его, объединив две или три квартиры, а перегородки ломать не стали. И правильно сделали, маленькие залы уютнее больших, к тому же клиенту всегда приятно самостоятельно выбрать не только еду, но и интерьер – из нескольких предложенных вариантов.

В ресторане было довольно безлюдно, поэтому мы осмотрели все помещения и выбрали некое подобие старомодной гостиной с блеклыми обоями, столами, сделанными из обломков швейных машинок «Зингер», разномастными стульями и необыкновенно удобным кожаным диваном, который я тут же занял, воспользовавшись правом гостя.

– Отличное место, – сказал я. – Мне уже почти все равно, как здесь кормят. Хотя запахи никогда не врут, так что и с этим все должно быть в порядке. Вы натурально мой ангел-хранитель. Если когда-нибудь соберетесь в Вильнюс, дайте знать, попробую отплатить вам тем же. Только лучше предупредите заранее, я там подолгу не живу. Но приехать могу в любой момент.

– А кстати, может, и соберусь, – задумчиво сказал Митя. – Но отблагодарить меня можно прямо сейчас, не откладывая. Во-первых, ради всего святого, не заказывайте тут десерт, это их слабое место, и мне будет стыдно. А во-вторых, давайте перейдем на «ты». Держать дистанцию – совершенно не мой стиль. Очень трудно.

– Конечно, – кивнул я.

Митя просиял и отправился за меню. Заодно и пепельницу раздобыл.

– У этого ресторана, – объяснил он, – есть только один серьезный недостаток: официанты то и дело теряют клиентов, уж больно много тут закутков. А когда находят, от всей души радуются, приятно посмотреть. Но искать они могут очень долго. Поэтому следует помогать им в этом нелегком труде.

Сразу после того, как у нас приняли заказ, телефон в Митином кармане призывно запиликал. Досада его выглядела вполне убедительно, но, взяв трубку, он не менее убедительно заулыбался и нежно заворковал по-немецки; впрочем, тут же перешел на русский.

– Душа моя, – говорил Митя, – ты же знаешь, я всегда хочу тебя видеть, а уж Лени-то как хочу, мочи нет, иногда среди ночи вскакиваю от томительного желания и, пока не посмотрю на вашу фотокарточку, не засну… Ну почему, ночи ждать не обязательно, просто вот прямо сейчас я не совсем один… нет, не знаешь, и он вас не знает… сейчас спрошу, погоди.

Он прикрыл трубку ладонью и громким, как крик, шепотом сказал:

– Слушай, тут внезапно обнаружились мои друзья, немцы, вернее, она немка, он русский, отличные ребята, у них крутая галерея в Дюссельдорфе, «Лени Шванцерфокс». Реально крутая, не преувеличиваю, но это неважно, главное, они умные и забавные – редкое сочетание. Завтра утром уезжают, хотят попрощаться и заодно пожрать – ты переживешь, если они к нам присоединятся?

– Переживу, пожалуй, – согласился я. – Делай как знаешь, все равно я сейчас все быстро съем и уйду. Мне тоже завтра с утра надо бы уехать… куда-нибудь.

Митя просиял, тут же нахмурился, отнял ладонь от телефонной трубки, упреждающе поднял палец – дескать, молчок! – и торопливо заговорил: давайте, приходите, да, в «Нахорже», ждем.

– Именно куда-нибудь? – спросил он меня, пряча телефон в карман. – Тебе действительно все равно, куда ехать?

Я и бровью не повел.

– Почти все равно – в пределах Шенгенской зоны. За океан точно не полечу и в Сибирь не поеду. Завтра с утра разберусь, что с собой делать.

– Лихо! – одобрил Митя.

А я подумал, что пора бы уже стать тем, кем все время стараюсь казаться, – легким на подъем бродягой без определенных планов, готовым в любой момент сорваться с места, а уже потом разбираться, куда, зачем и какого черта. Привлекательный образ, чего уж там. В юности казалось, я примерно такой и есть, просто обстоятельства не дают развернуться. Ну вот, обстоятельства я давным-давно перекроил по-своему, казалось бы, самое время спускать себя с поводка, делать все, что взбредет в голову, а что не взбредет, тоже делать время от времени, для разнообразия, – и что ж? Который год сижу на заднице и дуюсь на весь белый свет. Удовольствия от этого не получаю ни малейшего, однако без четко поставленной цели даже обуваться не начну. И с этим, конечно, надо что-то делать, потому что насиделся уже на всю оставшуюся жизнь, а четко поставленная цель по нынешним временам роскошь, такие подарки даже Карл не каждый день делает.

Митины друзья заявились подозрительно быстро, словно с самого начала знали, где его искать, а звонили уже снизу, из подъезда. В иное время я бы наверняка заподозрил, что эти трое обо всем сговорились заранее, а телефонный звонок предназначался специально для меня, чтобы считал нашу встречу случайностью, но сейчас мне было не до того: я разглядывал Лени, и это занятие поглотило меня целиком.

Она была высока ростом, широка в кости, не слишком молода и, строго говоря, совсем не красива. Но все это не имело ни малейшего значения: никогда прежде я не видел женщины столь эффектной и одновременно величественной. У Лени был властный римский профиль, выщипанные в ниточку брови, прозрачные глаза цвета речной воды и неожиданно лукавый, улыбчивый рот. Густые рыжие кудри были связаны на затылке тяжелым узлом, несколько прядей выбивались из строгой прически – этот умело организованный беспорядок красил ее необычайно. Прибавьте к этой картине глубокое контральто, царственную осанку, надменную посадку головы, легкую, стремительную походку, особенно удивительную для женщины на десятисантиметровых шпильках, и трогательные ямочки на щеках, которые всякий раз на долю секунды опережали улыбку. Красная лакированная куртка, отделанная черными кружевами, сидела на Лени, как твидовый жакет на английской аристократке, короткая кожаная юбка с разрезом казалась частью делового костюма, и даже блестящие серебристые чулки выглядели совершенно уместно; я хочу сказать, Лени была одета просто чудовищно, но выглядела при этом не вульгарной дурой, а эталоном сдержанности, достоинства и хорошего вкуса – такова была сила ее харизмы.

Неудивительно, что ее русского мужа я сперва не заметил вовсе, а потом долго исподтишка разглядывал, стараясь понять, что этот хмырь делает за нашим столом и не вознамерился ли он стащить мою зажигалку, – при том что Митя, конечно, сразу же нас познакомил. Просто в отличие от своей сногсшибательной супруги невысокий, плотный очкарик Илья с бычьей шеей и нерешительным интеллигентным профилем был человеком неприметным и одновременно каким-то подозрительным, не заслуживающим доверия. Думаю, он в своей жизни не прошел ни одного фейс-контроля и даже в собственном доме выглядел ввалившимся без приглашения самозванцем.

Однако после того, как мы перезнакомились, обменялись обычными в таком случае ничего не значащими репликами, наскоро привыкли друг к другу и приступили к еде, Илья как-то незаметно перехватил нить беседы и вдруг оказался настоящим центром компании, блестящим рассказчиком и модератором, умеющим вовремя дать высказаться любому желающему – без всякого ущерба для собственного главенствующего положения. Он говорил о погоде и солипсизме, фильмах Мудиссона и содержании медведей в Берлинском зоопарке, рекламе и математике, ценах на недвижимость и московском романтическом концептуализме, причем все это у него выходило так забавно и занимательно, что мы слушали затаив дыхание, даже Лени, которая, по идее, должна была бы давным-давно выучить все его истории наизусть. Понимала она в лучшем случае половину, так что Илье то и дело приходилось останавливаться и переводить для нее особо сложные фразы; впрочем, даже эти технические заминки он каким-то непостижимым образом умудрялся сделать интересными и увлекательными для всех слушателей.

В общем, я не только не сбежал сразу после ужина, но и с удовольствием принял предложение отправиться еще куда-нибудь выпить – при том что сама по себе выпивка казалась мне в данный момент наименее интересной частью предстоящей программы.

А наиболее увлекательной частью стала прогулка в компании Лени. Она была столь стремительна, что все время убегала вперед, – люди в теннисных туфлях по траве так не скачут, как она на шпильках по булыжной мостовой. Обнаружив, что осталась в одиночестве, Лени столь же стремительно возвращалась к нам и, путаясь в русских словах, сообщала новости из будущего, то есть с того конца улицы, куда нам еще только предстояло попасть: видела белую кошку, мальчика на самокате, одинокую пьяную невесту в фате до пят, старушку с корзиной, полной яиц. В ее пересказе эти события казались чрезвычайно значительными, исполненными некого особого, хоть и невнятного смысла. Илья брал ее под руку и просил больше не убегать, Лени соглашалась, но пару минут спустя снова каким-то непостижимым образом оказывалась далеко впереди, оборачивалась, тормозила и неслась назад.

В конце концов мы основательно продрогли и осели в первом попавшемся полупустом баре, единственным достоинством которого была почти полная тишина – музыка играла так тихо, что даже мне почти удавалось ее игнорировать.

– Ну что, – сказал Илья, когда мы кое-как устроились на высоких табуретах, для устойчивости ухватившись за стаканы с коктейлями, – поедете с нами, Фил?

Я удивленно на него уставился. Потому что до сих пор о совместной поездке речи не заходило. И о своих планах с утра покинуть Прагу я при них словом не обмолвился. С чего это он?

– Да ладно тебе. – Митя был не то чтобы пьян, но слегка навеселе, а оттого энергичен и напорист. – Какие проблемы? Тебе надо в Германию, а ребятам нужен второй водитель, Лени задолбается одна до Дюсселя гнать…

– Я разбил свои очки, – объяснил Илья. – Эти, – он постучал пальцем по толстому стеклу, – для чтения. Ходить по улице в них худо-бедно можно, а за руль садиться не стоит. Далеко не уеду.