Текст книги "Первая в списке"

Автор книги: Магдалена Виткевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Филипп крепко держал меня за руку, словно капризного ребенка.

– Даже не пытайся вырываться, – прошипел он. – Сейчас мы возвращаемся в машину и поговорим.

– Не сжимай меня так крепко! – огрызнулась я. Я действительно думала, что он сейчас отвезет меня обратно домой, в Гданьск. – Я не ребенок!

– Хуже! Ты ведешь себя как ребенок.

Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Мы сели в машину. Он заблокировал двери. На мгновение мне показалось, что я в ловушке.

– И что теперь? – Я посмотрела ему прямо в глаза. – Ты меня похитишь? Ты даже не можешь забрать у меня паспорт, потому что у меня его нет.

– Господи, девочка, успокойся. Я бы предпочел выпить еще один кофе и спокойно поболтать за обедом, но боюсь, ты снова сбежишь от меня.

– Невелика беда – тебе же хлопот меньше.

– Конечно, чтобы до конца жизни мучиться вопросом, не случилось ли что с тобой.

– У тебя нет других дел, кроме как думать обо мне всю оставшуюся жизнь? Есть у тебя семья? Дети? Жена? Невеста?

Он покачал головой:

– Нет. Но у меня есть сестра. Ей восемнадцать лет. И если бы она выкинула такой номер, то я вообще не знаю, что бы с ней сделал.

Я сидела тихо.

– Нет, только подумать: еще вчера она говорила, что едет в зеленую школу!

– Легко тебе говорить, у тебя нет больной матери. И наверняка есть отец, который каждый вечер сидит в теплых тапочках на диване, и вы все вместе поете колядки за рождественским столом.

– Какое это имеет значение? – спросил он, заводя мотор.

– Куда мы едем? – испугалась я. Я была уверена, что он отвезет меня в участок, где меня сразу определят в детскую комнату полиции (черт возьми, какой я вам ребенок?), а потом поставят на уши всех моих – и маму, и бабушку. – Если отвезешь меня в участок, все равно меня будет некому оттуда забрать.

Филипп молчал.

– Ты слышишь?! – крикнула я.

– Слышу. Мы едем к твоему отцу.

– В смысле?

– Я еду туда с тобой. Ты не видела его несколько лет, и ты не уверена, что он все еще там живет.

– На банковских переводах есть адрес…

– Ты даже не знаешь, захочет ли он с тобой разговаривать, – грубо оборвал он. – Если не сможешь остаться у него, где ты будешь ночевать?

А вот этот вариант я даже не рассматривала. Потому что мне было ясно: отец обязательно приютит дочь, если та пожелает встретиться с ним. Ведь это невозможно – выбросить своего ребенка на улицу, в ночь, на произвол судьбы. Кто угодно, только не мой отец.

– Конечно, он захочет поговорить со мной, – возмутилась я. – Разве ты не захотел бы поговорить со своей дочерью?

– Прежде всего, я думаю, что никогда не бросил бы свою дочь, – тихо сказал Филипп.

– Никогда не говори «никогда». У тебя нет дочери.

– Пока нет.

Я выключила отцовский диск и включила радио. На меня нахлынули сентиментальные воспоминания. Очень слабые и немногочисленные. Какие-то санки, когда отец съезжал со мной с горы. Как он учил меня ездить на велосипеде, но так и не научил. В конце концов мама научила меня. Как мы пошли в кино, а он заснул там. Помню, я ужасно злилась на него за это. Я была уверена, что все это видят. Он учил меня играть на гитаре. Потом, когда он ушел от нас, я решила, что сама научусь, и действительно научилась и у меня даже неплохо получалось. Я хотела произвести на него впечатление. Когда-нибудь я хотела сыграть вместе с ним. Я даже могла специально сделать что-то не так, потому что мечтала, чтобы он заметил это и поправил меня. Он бы сказал: «Не так, доченька». В мыслях я слышала, как он называет меня «доченька». Но меня так называла только мама. Однако были ли это воспоминания? Как могла я это помнить – эти санки, велосипед? Думаю, я все это придумала…

– Я позвоню маме, хорошо?

– Позвони.

Я набрала номер. Мама не отвечала. Я уже собиралась отключиться, когда услышала ее голос.

– Привет, доченька.

– Привет, мамуль. Как дела сегодня?

– Неплохо. Спасибо за письмо. Я рада, что ты поехала в зеленую школу.

Я прикусила губу. Не люблю врать маме. На глаза навернулись слезы.

– Я бы предпочла быть с тобой.

– Дорогая, ты должна жить обычной жизнью. И, когда я поправлюсь, мы что-нибудь придумаем вместе. Может, сходим в какой-нибудь девчачий СПА?

– Наверняка. Мама, люблю тебя. Держись. Скоро увидимся. Что-нибудь известно о доноре?

– Нет. Пока ничего. Но на этом этапе они, видимо, не стали бы мне сообщать. Думаю, им нужно время, чтобы все как следует проверить.

– Ты права. Пока, мама.

– Пока, доченька.

Некоторое время я сидела как пришибленная. Из радио летела какая-то бодрая песня, совершенно неуместная в этой ситуации.

– Сильно плохи дела у нее? – спросил Филипп.

Я пожала плечами:

– Хотелось бы верить, что все будет хорошо… Острый миелоидный лейкоз. Мы ждем трансплантацию. Ей то лучше, то хуже. А так пока ждем донора.

– Понимаю. Я тоже жду.

– Ты-то чего ждешь? Тоже трансплантации?

– Два года назад я зарегистрировался в базе. Жду, когда смогу кому-то помочь.

– Спасибо, – тихо сказала я, и мне стало очень стыдно за все, что я думала о нем до сих пор.

– Тебе не за что меня благодарить.

– Есть за что. За то, что ты можешь спасти кому-то жизнь. Может, моей маме? – Я с надеждой посмотрела на него. – Нергал[11]11
  Нергал – сценический псевдоним польского музыканта Адама Дарского (р. 1977), в декабре 2010 г, перенесшего операцию по пересадке костного мозга.


[Закрыть] ждал пересадки месяц. Кажется. Мама ждет немного дольше.

– Можно прождать и три года.

– Я знаю.

– Откуда ты знаешь?

– Я была в Фонде Урсулы Яворской и все разузнала.

– Тоже во время поездки в зеленую школу? – на его лице появилась ироническая улыбка. У меня было ощущение, что негативные эмоции уже улеглись и что теперь все пойдет совсем по-другому.

– Нет, – покачала я головой, – это была экскурсия в музей Варшавского восстания.

– Да, – засмеялся он, – этого надо было ожидать.

– Честно, я на самом деле была на экскурсии. И сорвалась с нее, съездила в фонд.

– Ты потрясающая, – заявил Филипп.

Я? Потрясающая? Первый раз кто-то обо мне так сказал. Что удивительного в том, что я поехала спросить, как лечить мою маму? Я, конечно, могла бы полностью положиться на мнение врачей, но у них не было личного опыта выздоровления. Вот Урсуле Яворской это удалось. Я должна была встретиться с ней, посмотреть на нее, прикоснуться к ней, послушать. Посмотреть ей прямо в глаза. Только тогда я поверила, что и из этого положения есть выход. Что лейкемия – это еще не приговор, что не всегда от нее умирают. Что нужно верить в возможность победы. Это никакой не героизм с моей стороны.

– У меня всегда было все, – сказал он. – Мне никогда не приходилось ни за что бороться. У меня каким-то странным образом все выходило само. Ну, почти все.

– Почти?

– Женщины, например.

– Да. Мировое зло.

– Что ты там знаешь, – сказал он с наигранным превосходством. – Соплячка.

– «Потому что эта женщина плохая…»[12]12
  Строчка из диалога героев культовой криминальной драмы «Псы» (1992, Польша): «– Почему она ушла? – Потому что эта женщина плохая. – А ты разве без вины? – Я? Я почти святой».


[Закрыть] – процитировала я.

– Такие маленькие девочки смотрят «Псов» и знают, кто такой дедушка Линда[13]13
  Богуслав Линда (р. 1952) – польский актер, снимавшийся, в частности, в фильме «Псы».


[Закрыть]? – рассмеялся Филипп.

– Ну да. Такие маленькие девочки любят дедушку Линду, – призналась я. Наше бурное знакомство начинало мне даже нравиться.

– Тогда надо как-нибудь сходить в кино, – размечтался он.

– А может, я тоже плохая женщина? – спросила я.

– Женщина? – ухмыльнулся он. – Самое большее, на что ты можешь претендовать, так это на звание распущенного ребенка, – сказал он. – Как и моя сестра.

– Нет, я – плохая женщина. Я постоянно вру, обманываю всех вокруг, собираюсь нелегально пересечь границу…

– И еще убегаешь из дома. Моя сестра не убегает.

– Может, в этом нет необходимости?

– По другой причине: ее любимый брат, то есть я, обеспечивает ей алиби: кормление кошки и полив цветов в моей квартире.

– А что она делает сейчас?

– Этого я не хочу знать. Но парень у нее что надо. Наверняка играют в шахматы и смотрят коллекцию почтовых марок. Или ведут разговоры на серьезные темы. Во всяком случае, когда я возвращаюсь, квартира сияет, а на столе меня ждет выпечка.

– Красота!

– Ну, не знаю. Боюсь, моя сестра начала играть в дочки-матери, в семью.

– Как любая непослушная девочка.

– Рано или поздно приходится начинать, – сказал он весело. – А ты?

– Что я?

– Твой парень отпустил тебя одну в Берлин.

– Во-первых, никакого парня нет, а во-вторых, даже если бы он был, его мнение в данной ситуации не имело бы никакого значения.

– Он поехал бы с тобой?

– Может, да, а может, и нет.

– Наверняка он захотел бы помочь тебе, – заверил Филипп.

– Пока мне приходится действовать самой, да и времени у меня нет на парней. Впрочем… можно и влюбиться, но для этого нужно, чтобы голова была свободна от моих проблем. А пока мне приходится думать о чем-то другом. О ком-то другом.

Филипп ничего не сказал. Он включил какой-то диск. Раньше я его не слышала. Кажется, я на мгновение заснула, потому что мне показалось, что прошло всего несколько минут, когда я услышала:

– Ну, это уже слишком!

– Что уже слишком? – спросила я заспанным голосом.

– Мы пересекли границу, – ответил он.

– Да ладно! Уже? И не прошли паспортный контроль, даже никакой документ не предъявили?

– Не предъявили. К счастью, не спрашивали. Да у тебя никаких документов, в сущности, нет.

– Который час? – зевнула я.

– Семь минут девятого. Через минуту шоссе на Берлин. Сделаем еще одну остановочку. Хочу увидеть, как далеко твой отец живет от Пренцлауэр-аллеи.

– Не знаю. Я никогда не была в Берлине.

– Проверим. Я отвезу тебя туда.

– Спасибо. Мы поедем через город? Что-то посмотрим?

– У нас слишком мало времени. Мы будем там к десяти вечера. Ведь ты хочешь пойти к отцу? А то потом будет слишком поздно.

– Думаю, к собственному отцу можно прийти даже среди ночи, разве я не права?

Филипп ничего не сказал. Будто в чем-то сомневался. Я улыбнулась. Я была уверена, что папа будет дома, впустит меня и как ни в чем не бывало вытащит какую-нибудь снедь, наверняка в доме что-то осталось с обеда. Или еще лучше: мы пойдем куда-нибудь вместе перекусим. По-семейному, как отец с дочерью.

И полночи проговорим, ведь мы должны наверстать упущенное.

– Можешь ввести в джи-пи-эс адрес своего отца?

– Конечно. Спасибо, что отвезешь меня туда.

– Видишь, как в жизни бывает: теперь ты меня благодаришь, а еще недавно хотела смыться.

– О'кей. Готово.

Навигатор вел нас прямо к дому, где жил мой отец. Мы свернули с шоссе. Я с любопытством разглядывала освещенные гигантские здания. Это ничего, что сейчас мы быстро пролетали мимо них. Когда-нибудь папа возьмет меня с собой на прогулку, и я рассмотрю все как следует. Я понимала, что сейчас не время для осмотра достопримечательностей. Надо поскорее вернуться к маме. Но когда? Когда мама уже будет здорова? Подумала об этом и улыбнулась. Майку отвезем в Леголенд. Алиция была там с родителями и сказала, что даже ей было весело. Майка будет в восторге.

Милый женский голос в навигаторе приказал повернуть направо. Потом объявил, что через двести метров наша цель будет слева. Мы заехали в переулок, плотно заставленный машинами по обеим сторонам. Я увидела дом номер шестнадцать и почувствовала стеснение в животе. Папа. Я смотрела в окна. Наверняка он где-то там сидит. Может быть, даже думает обо мне?

Филипп проехал мимо отцовской двери.

– Эй, это здесь! – сказала я.

– Знаю, что это здесь, но я ищу парковку.

– Парковку? – удивилась я. – Просто высади меня и езжай дальше.

– Ты, наверное, шутишь, – заявил он. – Я сделаю круг и припаркуюсь.

Он проехал немного дальше, повернул направо, а потом долго петлял по каким-то переулкам. На главных улицах было довольно много людей, несмотря на поздний час. Я увидела какую-то парочку, с аппетитом поглощавшую кебаб, и улыбнулась, представив, как могла бы прийти сюда с отцом.

Филипп лавировал по улицам, пока мы не въехали обратно в Густав-Мюллер-штрассе. Как раз кто-то выезжал. Нам улыбнулась удача.

– Смотри, как нам повезло, – сказала я, когда мы припарковались. – У меня для папы есть вино. Как думаешь, он обрадуется?

– Наверняка.

Мы выбрались из машины. Я стояла под дверью.

– Спасибо тебе за все, – сказала я и поцеловала Филиппа в щеку. – У меня только сотенная, найдется сдача?

– Погоди, погоди, какая еще сотенная, какая сдача?

– Ну, за проезд.

– Да ладно. Как, ты сказала, фамилия твоего папы?

– Петр Шафранек. Так же, как и у меня.

Филипп посветил фонариком телефона на список жителей у домофона.

– Но… здесь такого нет.

– Как это нет?

– Так это нет. Смотри сама!

Я пробежала глазами список жильцов. Не оказалось польского Шафранека среди Мюллеров и прочих разных Грюнбергов.

– Ты уверена, что это здесь? – спросил он.

Я достала из сумки квитанцию о переводе алиментов за последний месяц.

Петр Шафранек. Густав-Мюллер-штрассе, 16.

Однако никакой Петр Шафранек по этому адресу не проживал.

– То есть ты туда рванула, не проверив, живет он там или нет? – спросила Ина.

Было два часа ночи, и мы обе уже обзевались, но чувствовали необходимость выяснить все до конца. Чтобы лечь спать без малейших недомолвок.

– Я хотела проверить.

– И?

– Он не отвечал на звонки. Трубку брала какая-то тетка и говорила, что не знает никакого Петра Шафранека. Я написала ему три письма с просьбой откликнуться. И ничего.

– А ты не гуглила его?

– Ясно, что гуглила. Последнее упоминание относилось к тем временам, когда он был в Лондоне. Я написала режиссеру фильма, для которого папа писал музыку. И продюсеру.

– И что?

– И ничего… не ответили.

– Господи, Травка всегда был свободной птицей. Сама удивлялась, что он так долго выдержал со мной. И думаю, он даже не изменял мне. Но ему случалось исчезать. В первый раз я испугалась, но постепенно привыкла.

– Вот и из моей жизни он исчез на несколько лет. Но тогда мне действительно нужно было найти его.

– Ну и как? Нашла?

На домофоне не было его имени. Я сама проверила несколько раз. Кажется, мы с Филиппом даже обсуждали что-то вслух, потому что вышла какая-то дамочка и что-то сказала нам. Я ее совершенно не понимала. И тогда Филипп заговорил с ней на безукоризненном немецком языке. Единственное, что я поняла, это что он спрашивает о Петре Шафранеке. Дамочка только повторяла имя и фамилию моего отца и качала головой.

– Wartet mа eenen Moment. Da wohnt doch'n Pole, so'n Künstler. Der heißt aber nich Szafranek. Peter Herb heißter. Da müsst'er durch diese Tür da und dann erster Stock rechts. – Женщина широко распахнула дверь и указала на вторую, которая вела во двор с противоположной стороны дома.

– Что она говорит? – дернула я Филиппа за рукав.

– Говорит, что нет тут никакого Шафранека. Но если войти через другую дверь и потом на второй этаж, то там будет квартира, в которой живет какой-то поляк. Петер Херб. Художник.

– Может, это папа? – с надеждой спросила я.

– Увидим.

Женщина пригласила нас войти. Внутри мы увидели очень просторную лестницу. Во все квартиры вели большие белые двери, украшенные массивной лепниной. Мне нравился такой стиль. Старый, но гармонирующий с современными элементами. На полу каменная плитка в черно-белую шахматную клетку. Вверх вела широкая деревянная лестница. Однако нам надо было выйти с другой стороны. Мы оказались во дворе. Там стояло несколько велосипедов и тележка. Кто-то даже поставил скамейку, чтобы в теплые дни можно было посидеть на улице. Мы прошли еще несколько дверей, уже не столь декорированных. Это явно был вход в менее престижную часть дома. Без той роскоши, что в парадной части, но все так же чисто и опрятно. Мы вошли внутрь. Потом второй этаж и дверь справа.

Филипп постучал. Я была рада, что он со мной. В одиночку я чувствовала бы себя совершенно беспомощной. Наверное, он был прав, когда говорил, что я всего лишь маленькая девочка, которая сбежала из дому. Я боялась этой встречи. Но почему мой план не должен был сработать? Я слепо верила в то, что у отца были свои причины не подавать о себе вести столько лет. Может быть, он не мог? Может быть, его сдерживали какие-то важные дела? Я находила разные объяснения. Я надеялась, что все будет хорошо. Ну на самом деле, почему должно быть плохо?

Дверь открыла женщина в халате. Филипп поздоровался по-немецки и стал объяснять, зачем мы пришли.

– Вы из Польши? – перебила она его.

– Да. – Я улыбнулась. Наверное, она была новой папиной подругой. Что ж, такова жизнь. С нами он больше не жил, с мамой они расстались несколько лет назад. – Мы ищем Петра Шафранека. Музыкант, композитор. Такой высокий, худощавый, темные волосы. Кажется, в последнее время у него была борода. У меня где-то есть фотография.

– Но здесь не проживает никакой Петр Шафранек. – Женщина нахмурилась. – Хотя все остальное сходится, но зовут его Петер Херб.

Я достала из сумочки фотографию. На ней были я, Майка и папа. Папа чуть в стороне, будто куда-то торопится; он вообще неохотно позировал для семейных фото. Ему нравились только такие снимки, которые могли появиться в СМИ и обеспечить ему популярность.

– Заходите. Петера нет, но заходите.

Мы сели в гостиной. Женщина подала нам воду и села рядом с нами.

– Покажите мне эту фотографию… Да. Это Петер, – сказала она через некоторое время. – Но его фамилия Херб! Неужто я не знаю, как зовут моего мужа.

У меня заныло сердце. Я знала, что воссоединить родителей, чтобы они жили долго и счастливо, невозможно. Но человек всегда задается вопросом, что было бы, если бы его мечты сбылись.

– Надо же, а я и не знала, что он женился, – вздохнула я. Вероятно, слишком громко, потому что сидевший рядом Филипп взял меня за руку.

– Ну, вообще-то, мы еще не женаты. – Женщина улыбнулась. – Но почти. Я говорю «муж», потому что так легче. Мы уже так долго вместе… Могу вам чем-то помочь, пока его нет? Он уехал и вернется, к сожалению, только через неделю.

– Видите ли, я его ищу… – я запнулась, – потому что я его дочь. А мама больна, и я думала, что он должен знать.

– Дочь? – Она выглядела очень удивленной. – Как дочь?

– Так, дочь, – повторила я. – А еще у меня есть сестра, Майка.

– И она тоже его дочь? – Женщина встала и испуганно посмотрела на меня.

– Естественно, а чья еще? – Я все больше и больше подозревала, что Петер Херб и Петр Шафранек два совершенно разных человека.

Женщина стояла надо мной, энергично жестикулируя.

– Но у Петера нет дочери! Вы что-то напутали!

Я повернула голову и увидела висящую на стене фотографию в рамке. На ней был мой папа, обнимающий маленького мальчика. Очень похожего на Майку.

– У Петера нет дочери! – воскликнула она. – У Петера нет никакой дочери! У нас только наш Оливьер!

– Вот скотина, – прошептала Ина, закуривая уже, кажется, десятую сигарету за этот вечер.

Я вздрогнула. Я была не самого высокого мнения о своем отце, но меня поразили эти слова в устах Ины.

– Некоторые люди не меняются. Сначала он оставляет невесту за месяц до свадьбы, потом врет еще одной бабе. Это неправильно не только по отношению к тем, кого он когда-то любил, но и к тем, кого он любит сейчас. Если он вообще способен на любовь, – пожала она плечами. – Продолжай.

Не знаю, как я оказалась в машине. Кажется, просто убежала оттуда, а за мной Филипп. Помню только, как потом ревела, а он пытался меня утешить. К счастью, он не говорил глупости типа «ничего не случилось», потому что он понимал – случилось. Мы оба знали, что случилось. Филипп просто обнял меня и дал выплакаться.

Я придумала отца, который примет меня с распростертыми объятиями, пригласит погостить и будет радоваться, что я снова появилась в его жизни. Мало того, что отец не хочет вспоминать о нашем существовании, он к тому же еще и отрекся от нас.

– Скажи мне, – рыдала я в объятиях Филиппа, – как можно отречься от собственного ребенка?

– Может быть, они просто не говорили об этом?

– Как это? Они не говорили о прошлом? Ведь он должен был сказать ей, что когда-то в его жизни была моя мама, что у него были мы! Что он любил нас! – кричала я. Но сил уже не осталось, и я тихо добавила: – Думаю, он любил нас. А может, он никогда никого не любил, а просто направо и налево, то тут, то там влюблялся?

– Карола, подумай, что теперь нужно сделать. Смотри, ты ведь знаешь только версию этой женщины.

– Там на стене висела фотография моего отца с их ребенком. Я знаю, что ребенок тут ни при чем, но я уже ненавижу его! У него есть мой папа, а у Майки папы нет! А ведь он ей нужен не меньше, чем этому… Оливьеру!

– Ты права. Отец нужен каждому. – Филипп достал платок и вытер мне слезы. – Как я понимаю, ты собиралась переночевать у него?

Я утвердительно кивнула. Только сейчас я начала волноваться. У Филиппа есть свои дела. Ведь зачем-то он приехал в этот Берлин. А вместо решения своих проблем он вынужден утешать какую-то зареванную девицу. И это при том, что на дворе уже практически полночь.

– Если бы ты знал, что из-за меня у тебя будет столько проблем, ты бы наверняка сто раз подумал, прежде чем брать меня попутчицей до Берлина…

– Не спорю, получилось интересно, – сказал он с иронией. – С тобой не соскучишься.

Я грустно улыбнулась. Бросила прощальный взгляд на дом с номером шестнадцать.

– Можем ехать отсюда? – спросила я.

– О'кей. Пойдем перекусить и подумаем.

Мы поехали в турецкую закусочную, мимо которой уже проезжали. Ту, о которой я думала, что пойду туда с папой и проведу приятный вечер. Я поехала туда с Филиппом, который, хотя и был человеком совершенно чужим, выказал мне гораздо больше сердца, чем мой собственный отец.

Шашлык был очень вкусный. Улыбчивый, приветливый турок священнодействовал, щедро накладывая овощи на тарелку.

– Видишь? С пустым желудком очень плохо думается.

– Теперь мы наелись. Ты думаешь, мы сможем придумать что-то большее? Разреши, я расплачусь с тобой, и мы разбежимся.

– Ага, разбежалась она. Куда ты пойдешь? – горько усмехнулся Филипп. – Не может быть и речи. Я завтра возвращаюсь, поедешь со мной.

Мне захотелось броситься ему на шею, обнять его.

– Но есть одна проблема, – серьезно сказал он. – Я не планировал останавливаться в отеле. Думал, поеду на парковку за городом, недалеко от станции метро, и вздремну в машине, а завтра просто улажу все свои дела. У меня есть спальный мешок и два одеяла. И кажется, какая-то запасная толстовка от спортивного костюма.

Я улыбнулась ему сквозь слезы.

– Можно я… останусь с тобой в машине? – робко спросила я.

– Ну а я о чем говорю! – нетерпеливо фыркнул он. – Одни проблемы с этими детьми!

Я обняла его. Наверное, он был удивлен этим внезапным всплеском эмоций, погладил меня по голове и ласково посмотрел на меня.

– Все будет хорошо, малыш, – сказал он и быстро отвернулся.

Мы сели обратно в машину.

– А можем мы… – начала я, снова робко.

– Еще раз туда проехать?

Я кивнула. Он знал, что я чувствовала. Нахмурился и свернул на улочку, где жил мой отец. Вернее, человек, отрекшийся от своей дочери и в довершение всего сменивший фамилию. Видимо, для того, чтобы оборвать с нами все связи.

Мы снова остановились перед домом номер шестнадцать. Наверное, при других обстоятельствах эта улица могла бы мне понравиться. Красивый дом, высокие деревья, растущие вдоль здания, белая входная дверь, номер дома с подсветкой.

– Жаль, что не может быть другого варианта того же события.

– Если в кино, то может.

– Мне всегда нравились фильмы о том, «что было бы, если бы».

– Мне тоже.

– Я даже помню один немецкий, очень даже хороший…

– «Беги, Лола, беги».

– Вот именно. – Я улыбнулась. – Уж и не вспомню, о чем он.

– Значит, надо посмотреть еще раз.

– Наверное, надо, – кивнула я. – Ну так что, едем?

– Само собой. – Филипп повернул ключ в замке зажигания, и мы тронулись.

Надо же, а ведь по этим улицам ходил мой отец. Наверное, возил коляску с маленьким Оливьером и показывал ему мир. Он делал для него то, в чем отказал нам.

Мы подъехали к станции метро. Филипп остановился в самом конце паркинга. Здесь даже не были видны огни станции.

– Знаешь, если бы я знал, что сегодня ночью у меня будет компания, я бы выбрал другие апартаменты, – пошутил он.

Я рассмеялась.

– Ну да, а если бы ты знал, что это будет за компания, ты бы не искал попутчика.

– Нет, пойми меня правильно, я не жалуюсь, просто мне интересно. – Он вышел из машины и открыл багажник, достал одеяло и спальный мешок. – На, возьми это. А то только от одного твоего вида становится холодно.

– Спасибо.

– Есть у тебя с собой какая-нибудь кофта? Надень, может быть прохладно.

– У меня есть свитер. Думаю, не замерзну.

Я оделась, откинула сиденье и залезла в спальный мешок, а сверху накинула одеяло. Филипп переодевался на улице. Через некоторое время он пришел в теплых спортивных штанах и темно-синем балахоне с капюшоном, который закрывал ему половину лица. Он занял место на водительском сиденье, откинул его назад и снял ботинки. На ногах у него были носки ручной вязки ядовито-оранжевого цвета. Мне всегда казалось, что парень в таких носках не может выглядеть мужественно. Но Филипп выглядел великолепно. Несмотря на эти носки.

Он заметил мой взгляд.

– Сестра связала, подарок, приходится носить, – пожал он плечами. – Она знает, что я ночую в экстремальных условиях. И утверждает, что носки всегда кстати. Знаешь, такая позитивная сумасшедшая. Фэн-шуй, хо-о-поно-поно и положительные энергии. Поэтому у меня есть эта положительная энергия даже в носках. Но она так настроила меня, что, если бы у меня их не было, я бы чувствовал себя неуверенно.

Я громко рассмеялась.

– Я тоже хочу такие носки!

– Такие носки еще надо заслужить! – заявил Филипп. – Моя сестра не вяжет их кому попало.

– Ты считаешь, что я кто попало? – налетела я.

– Это еще предстоит выяснить, – улыбнулся он.

– Подумаешь! – возмутилась я. – Не очень-то и нужны были. Да и заболталась я тут с тобой, даже забыла, зачем я здесь. Вообще-то я тут по делам, а не на уик-энде с друзьями.

– Не бери в голову, тем более что этого уик-энда осталось еще несколько часов.

Я забралась поглубже в спальный мешок.

– Холодно? – спросил Филипп. – Только не простудись, иначе это ляжет тяжким грузом на мою совесть. – Он сел и стянул с себя толстовку. – Надень вот это.

– А ты?

– У меня есть вторая, но боюсь, что она грязноватая. – Он полез в багажник и достал вторую толстовку. Точно такую же.

– Такая же? У тебя всё в нескольких экземплярах?

– Потому что она мне понравилась. Ника знала, что мне нравится, вот и купила мне вторую. Ника моя сестра. – Он лег на сиденье рядом со мной.

– У меня тоже есть сестра, но она еще совсем ребенок, – улыбнулась я, вспомнив Майку. – Ей шесть лет. Рисует мне открытки. Сейчас покажу. – Я достала из бумажника рисунок Манки, на котором были мама, я и она. У всех у нас были пышные кудри до пояса.

– Все три красавицы.

– Она нарисовала это после моей ссоры с мамой. Я решила подстричься, когда обрила маме голову… у нее после химиотерапии волосы стали сильно выпадать. Я хотела сделать это в знак солидарности. Мама, когда узнала об этом, очень расстроилась. Сказала, что, когда смотрит в зеркало, сразу вспоминает, что она больная. А если бы волос не было еще и у меня, то каждый раз, глядя на мою остриженную голову, она вспоминала бы, что дело плохо. А ей хотелось верить, что будет лучше.

– Хорошо, что ты не подстриглась. – Филипп посмотрел на меня и расправил один непослушный локон. – Я тоже люблю фантазировать. Теперь мы можем вообразить, что у нас суперканикулы. Например, поехали посмотреть замки над Луарой, но так устали, что решили немного вздремнуть.

– И Париж тоже? – Я закрыла глаза, спрятала руки в рукава толстовки и накинула на голову капюшон. Толстовка пахла Филиппом, парфюмом и еще чем-то. Мужчиной. Я чувствовала себя в полной безопасности.

– Само собой. И Париж тоже. Он ведь по дороге.

– Никогда не была в Париже.

– Там красиво. В Париж тоже надо съездить. Так куда сначала?

– Сначала в Париж.

– Хорошо. Решено. А коль скоро это романтическая поездка, я тебе кое-что покажу. – Он на секунду включил мотор и нажал какую-то кнопку. Закрытая до сих пор шторкой, панорамная крыша раздвинулась. – Смотри, какой у нас люкс! Постель с видом на звезды.

– Пять звезд, – улыбнулась я, схватила его за руку и прошептала: – Спасибо.

Я уже почти засыпала, но продолжала держать его руку.

– Филипп?

– Мхм?

– А что такое хо-о-поно-поно?

– Хо-о-поно-поно? Такое гавайское заклинание. Искусство примирения, прощения… В нем главное – получить освобождение от негативных эмоций. Ника радуется всему как ребенок. Иногда я ее не понимаю, иногда она меня раздражает. Но она умеет разряжать негативные эмоции. Когда злюсь, она заставляет меня повторять: «Я люблю тебя, прости, пожалуйста, прости меня, спасибо».

– Помогает?

– Не знаю, – зевнул он. – Но вообще, быть в порядке – это хорошо.

– Вот думаю я об отце и что? «Я люблю тебя, прости, пожалуйста, прости меня, спасибо». Мне не за что его благодарить. Не знаю, прощу ли я его. А уж просить у него прощения так вообще не за что.

– Ника бы тебе все объяснила.

– За мамину болезнь я тоже не благодарю.

– А за что благодаришь?

– За что? За то, что мне тепло, что у меня есть крыша, что завтра ты отвезешь меня домой. И мне жаль, что я солгала тебе. Но я не знала, что так все получится…

Филипп крепче сжал мою ладонь. Я чувствовала себя как маленький ребенок в надежных руках.

– Спокойной ночи, – сказал он.

– Спокойной ночи. Спасибо.

Еще мгновение я лежала и думала обо всем том, что со мной произошло. Прошло лишь несколько часов, как мы выехали из Гданьска, а мне казалось – несколько дней. Слишком много впечатлений. Много эмоций – и негативных, и положительных тоже. Я посмотрела на спящего Филиппа. Мы все еще держались за руки. Мне было неудобно, но я не хотела убирать свою руку из его ладони. Я улыбнулась.

– «Я люблю тебя, прости, пожалуйста, прости меня, спасибо». Бессмыслица какая-то, – пробормотала я и заснула.

На следующий день меня разбудил будильник на телефоне Филиппа.

– С добрым утром, – зевнул он. – Я, можно сказать, выспался. А ты?

– Привет. Как ни странно, я тоже!

– План такой. Сначала АЗС, потом я бреюсь, чищу зубы и оставляю тебя на два часа, утрясу кое-какие дела, постараюсь побыстрее, а потом мы отправимся домой.

– А обещанные замки на Луаре? – Я вернулась к нашей ночной мечте.

У Филиппа загорелось лицо. Он погладил меня по щеке.

– В другой раз.

Понятно. В переводе это означает «никогда». Пора вернуться к реальности. Я уже мысленно распланировала, что сразу сделаю по приезде в Гданьск: пойду к маме, обниму Майку, может, сыграю с ней в какую-нибудь игру… А потом напишу отцу письмо. Но наверное, не отошлю его, потому что в нем будет слишком много неприятных слов. Слишком много претензий и сожалений. И какое отношение к этому имеет хо-о-поно-поно?

Никакого.

Мы поехали на заправку, умылись. Потом Филипп переоделся в костюм, что лежал в багажнике. Мне он больше нравился в этой его темно-синей спортивной толстовке.

– Смотрю на тебя и больше не чувствую себя как на экскурсии.

– Дресс-код, ситуация обязывает.