Текст книги "У порога великой тайны"
Автор книги: М. Ивин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)
И все же в Германию Владимира Николаевича потом не тянуло. Отчасти потому, что научные интересы влекли его в другие места, отчасти же и по другой причине. Ему трудно было переносить чинопочитание и кастовую замкнутость, царившие в Боннском университете. В России такие нравы наблюдались, пожалуй, только в чиновном мире, с которым молодой Любименко почти не соприкасался. В среде русских ученых отношения были просты и демократичны. Любого ученого с мировым именем в Петербурге можно было называть по имени и отчеству, без употребления титулов. А в Бонне к профессору следовало обращаться: «Господин тайный советник, разрешите…»
Последующие четыре года Любименко работал во Франции у профессора Сорбонны (Парижского университета) Боннье. Тут царил дух совсем иной, нежели в Германии: простота в обращении, учтивость, доброжелательство.
Боннье вел свои ботанические наблюдения в Фонтенбло близ Парижа. Здесь проводил большую часть времени и Любименко. Он подружился с семьей профессора (в Бонне такие вещи были бы немыслимы) и с его сотрудниками. Французы быстро оценили и мягкий неистощимый юмор Любименко (он ведь был украинцем), и его удивительную память, вместившую невероятное количество всяких сведений. Ему в Сорбонне даже кличку придумали – «Я все знаю». Когда возникало затруднение, то кто-нибудь говорил: «Надо сходить к мсье Всезнаю, он объяснит».
Природа на редкость щедро одарила Владимира Николаевича Любименко. Он обладал, например, способностью раздваиваться: мог писать статью либо рассказ и вести в то же время разговор с женой или другом. Все, что он напечатал за свою жизнь (268 научных работ), написано им прямо набело, почти без помарок. Его жена рассказывала, что некоторые страницы своей магистерской диссертации он написал на севастопольском вокзале в ожидании поезда. Он мог сразу, с хода, продолжить работу, прерванную месяц назад на полуслове.
Такие разносторонне одаренные люди, которым все дается легко, нередко бывают поверхностны.
Любименко часто говорил про себя, что он занимается «исканием истины». Но искания его были целеустремленны. В ботанике он выбрал самую сложную область – питание растений из воздуха с помощью света. Посвятив десятки лет изучению того удивительного аппарата, который улавливает солнечный луч и с его помощью строит сложные органические соединения из углекислого газа и воды, Любименко в конце жизни просто и мужественно сказал:
– Строение пластиды все еще остается загадочным.
Поверхностный всезнайка, снимающий пенки с наук, такого признания не сделает. Ему будет казаться, что он все постиг…
Но вернемся в Фонтенбло. Любименко вместе с Боннье разъезжает в шарабанчике, запряженном одной лошадкой, по окрестным лесам. Во время этих долгих экскурсий со многими остановками рождаются мысли, догадки, планы исследований.
Любименко приехал в Фонтенбло со своей темой: тень и свет. Еще в институте, изучая лесоводство, Владимир Николаевич заинтересовался тенелюбием и светолюбием деревьев. Почему лиственница и береза не выносят затенения, а клен и бук даже ищут тени? С давних пор замечено, кстати, что деревья, отбрасывающие много тени, – и сами тенелюбы, а те, что дают слабую тень, – светолюбы. Заметьте – у теневых растений листья толще. Если приглядеться к листу тенелюба под микроскопом, то видно, что на этом листе гораздо больше устьиц, чем на листе светолюбивого дерева. А раз больше устьиц, то и углекислый газ воздуха быстрее проникает внутрь листа.
Но одних внешних наблюдений, накопленных ботанической наукой, Любименке мало. Он предпринимает глубокие исследования, отнимающие у него много лет, чтобы разгадать механизм тенелюбия и светолюбия растений. И эти исследования неизменно приводят его к зеленой пластиде…
Страсть к путешествиям, которая тлеет в каждом из нас, никогда не угасая, в нем горела неистово. Обстоятельства складывались для него так удачно, что он успел побывать за свою жизнь на всех континентах. И всюду он задавал всевозможным растениям – от притоптанного прохожими пропыленного подорожника до величавой пальмы – одни и те же вопросы.
Он исследовал 600 видов растений – световых и теневых. Он узнал, что некоторым тенелюбам, чтобы их зеленые пластиды начали действовать, требуется в десятки раз меньше света, нежели светолюбам.
Вот тис – очень древний обитатель нашей планеты, появившийся на Земле еще в каменноугольном периоде, то есть более двухсот миллионов лет назад. Растет это дерево очень медленно, но зато и доживает иногда до двух тысяч лет. Тис – типичнейший тенелюб. У нас в стране он прячется под сенью кавказских и крымских широколиственных лесов. Любименко точными опытами устанавливает, что хлоропласта тиса начинают разлагать углекислый газ едва ли не в сумерках – при напряженности света в 10 раз меньшей, чем требуется для лиственницы.
В чем же тут дело?
С помощью разработанного им самим метода Любименко определил, сколько хлорофилла содержится у тиса и у лиственницы. Результат: у тиса на килограмм свежих листьев (хвои) приходится 2,41 грамма хлорофилла, у лиственницы – 1,15 грамма. Еще два растения: тенелюбивая лещина (орешник) и светолюбивый подорожник: у лещины в килограмме свежих листьев – 4,8 грамма хлорофилла, у подорожника – 1,8 грамма.
Ну, а самый хлоропласт? Он у тенелюбов крупнее, нежели у светолюбов, и, что важнее всего, более чувствителен к свету. Это Любименко проверил на сотнях растений.
И еще он выяснял, как тенелюбы и светолюбы поглощают лучи того или иного цвета. Оказалось, что теневые растения лучше, полнее используют синие лучи, чем светолюбы.
Пробыв года три ассистентом у Бородина, Любименко перешел на службу в Лесной департамент. Вероятно, молодого ученого прельщала возможность ездить по России и бывать за границей. В виде особого исключения ему такая возможность здесь предоставлялась.
Когда он кончил свои занятия в Фонтенбло, ему предложили занять место ботаника в Никитском саду. Он охотно согласился и проработал в Крыму шесть лет.
Не всем сотрудникам Никитского сада Любименко пришелся по душе. Некоторые из них, весьма далекие от научного творчества, хотя и дипломированные, лениво и бездумно тянули служебную лямку, потихоньку спиваясь от скуки на дешевом местном вине. От скуки же и сплетничали, а иногда не брезговали писанием доносов на своих близких.
Беспокойного, вечно увлеченного чем-то Любименко это сонное мещанское болото рассматривало как нечто чужеродное. Но он был слишком занят, да и незлобив, чтобы отзываться на шипение, доносившееся по его адресу из болота.
В Никитском саду Любименко занимался многими исследованиями: изучал химический состав плодов; вел наблюдения за ростом табака и винограда; следил, как под влиянием света образуются жирные масла у базилика – кустарника, из которого добываются пряности, лекарственные и ароматические вещества. И конечно, не прекращал изысканий, посвященных хлорофиллу и хлоропласту – это всегда и всюду было для него главным.
В 1910 году он успешно защищал в Харькове магистерскую диссертацию – «Содержание хлорофилла в хлорофилльном зерне и энергия фотосинтеза».
А спустя два года Российская Академия наук за исследования хлорофилла присудила Владимиру Николаевичу Любименко Бёйтензоргскую стипендию, дававшую возможность совершить длительное путешествие в тропические страны. Бёйтензоргской стипендия называлась по имени знаменитого ботанического сада на Яве.
Владимиру Николаевичу повезло. Он успел совершить это увлекательное бёйтензоргское путешествие до начала первой мировой войны – в 1913 году.
Одесса – Неаполь – Порт-Саид – Суэц – Аден – Коломбо – Аделаида – Мельбурн – остров Тасмания. У кого не защемит под ложечкой от одного лишь перечисления этих географических названий, овеянных романтикой морских путешествий! А ведь это лишь часть маршрута, проделанного Владимиром Николаевичем Любименко.
Австралия! Континент, где «все наоборот», где и растения, и звери, и птицы – все не такое, как на других материках. Эвкалиптовые леса в долинах рек, Голубые горы. Живописная Тасмания с ее мягким влажным климатом… Плотная записная книжка в черном кожаном переплете, кажется, распухает от записей.
Обратный путь. Новая Гвинея. Здесь жил и трудился великий друг папуасов – Николай Николаевич Миклухо-Маклай. Вот и Ява – главная цель путешествия Любименко. Ява для ботаника, говорил потом Владимир Николаевич, – это все равно, что Мекка для правоверного мусульманина.
Любименко обосновался в Бёйтензоргском ботаническом саду. Это база для опытов, для сушки гербария, укладки коллекций. Отсюда он совершает экскурсию по острову, выезжает на соседнюю Суматру.
Как и всякого натуралиста, попавшего впервые в тропики, его больше всего интересует экваториальный лес – подлинное чудо нашей планеты. Углубившись в такой лес, он чувствует себя так, словно попал на дно зеленого океана. Густые кроны высоченных деревьев образуют где-то в поднебесье сплошной зеленый полог, под которым царит вечный сумрак. Волшебный мир. Но Любименко подавляет в себе поэтические чувства. Он – исследователь…
Тропический лес необычайно плотно населен. Владимир Николаевич пробует подсчитать, сколько же деревьев приходится на гектар. Одних только крупных, тех, что образуют зеленый полог в поднебесье, до тысячи. А ниже – десятки тысяч деревьев поменьше. А бессчетное количество «квартирантов», поселяющихся на стволах!
Как выживают деревья поменьше под зеленым пологом, на дне душного океана, куда проникает едва лишь десятая часть полного дневного света?
Ответ находится. Он довольно прост: в тропическом лесу преобладают тенелюбы. Но Любименко пришел к этому выводу не умозрительно, догадки высказывались и до него. Он исследовал в Бёйтензорге хлорофилл у четырехсот растений. Пришлось переработать едва ли не полтонны свежей листвы. И, только убедившись, что у большинства растений зеленые пластиды крупнее обычных и хлорофилла в них больше нормального, он позволил себе с уверенностью заявить: да, здесь преобладают теневыносливые растения. Именно вследствие преобладания таких видов природа и могла заселить так плотно, в несколько этажей, тропические леса…
Да, но все же пора возвращаться в Россию. Он привез большую коллекцию растений и животных. Часть растений передал Ботаническому саду в Петербурге, часть – Никитскому саду, а животных – Зоологическому институту.
И еще он привез дневники тропического путешествия – с десяток объемистых записных книжек и тетрадей. Но он не сделал даже попытки издать свои путевые заметки. Видимо, захваченный в ту пору всецело новыми научными идеями, он не хотел тратить время на подготовку путевых заметок к печати, хотя писал он их в дороге, по своему обыкновению, прямо набело.
По приезде из тропиков Любименко был приглашен на службу в Петербургский ботанический сад, который уже тогда слыл крупнейшим в России центром ботанических исследований. Сад этот вырос из Аптекарского огорода, заложенного на одном из островов невской дельты еще при Петре. Как явствует из названия, в Аптекарском огороде выращивались лекарственные растения. Впоследствии за островом, включенным в городскую черту, закрепилось название Аптекарский. Оно дошло до наших дней.
Любименко проработал в саду на Аптекарском острове, где потом был создан Ботанический институт Академии наук СССР, 23 года, до самой смерти – сначала в должности препаратора, а потом заведующего отделом физиологии растений.
Наступил октябрь 1917 года. Владимир Николаевич Любименко, с детства ненавидевший мир стяжательства и насилия, безоговорочно принял новую, Советскую власть.
Никогда он не трудился так много и с таким увлечением, как в первые послереволюционные годы. Интеллигенции в ту пору не хватало – часть русских ученых, инженеров, учителей, врачей оказалась в эмиграции. И те, кто остался верен своему народу, несли на себе двойную, тройную ношу. Несли с радостью, с воодушевлением, не замечая лишений. А их особенно много выпало на долю петроградцев.
Помимо научных исследований, которые Любименко вел тогда с особым напряжением, он в 1920 году принял на себя руководство экскурсионной станцией в Парголове, вблизи Петрограда. Здесь была усадьба с парком, пруд, лаборатории, музеи. Сюда приходили и школьники, и рабочие, и красноармейцы.
Любименко пришелся новой аудитории по душе. Блестящий педагог, он искусно вводил в свои лекции живые впечатления, накопленные им в путешествиях. Вот где пригодились ему путевые дневники! Он рассказывал не только о тропических лесах или о растительности Сахары (в 1907 году ему из Франции удалось совершить поездку в Северную Африку); он говорил о народах далеких стран, которые попали в колониальное рабство и лишены возможности пользоваться богатствами, дарованными им природой.
Он очень много писал. Из-под его пера выходили научные труды, популярные брошюры для рабочих и красноармейцев, даже руководства для хат-лабораторий, которые создавались на селе. В 1923 году он выпустил объемистый «Курс общей ботаники». Эту книгу читаешь с интересом и сейчас, хотя за сорок лет, прошедших с того времени, как она была написана, наука ушла далеко вперед. «Курс общей ботаники» вскоре после выхода в свет перевели во Франции. Конечно, в первую очередь французы оценили высокие научные достоинства «Курса», – он был построен по-новому. Автор использовал свои громадные познания и включил в книгу не только собственно ботанические сведения, но и факты из смежных наук. Однако книга имела успех еще и потому, что написана прекрасным языком, языком литератора.
Любименко, по-видимому, всю жизнь приходилось смирять себя как литератора. Сначала это вышло случайно, из-за вмешательства цензуры. А потом оказалось, что науке он нужен больше, чем литературе. Но в свои научные и особенно научно-популярные труды он вкладывал частицу – и немалую! – своего литературного дарования.
В начале двадцатых годов Любименко совершил одно из самых крупных открытий, которое получило мировое признание. К этому открытию он пришел сложными путями, изучая на протяжении многих лет роль света в жизни растений. Касалось оно устройства крохотного аппарата, о котором говорилось подробно в начале очерка, – зеленой пластиды.
Много дней и ночей посвятил Любименко зеленой пластиде, исследуя ее всеми доступными ему в ту пору средствами, часами наблюдая за ее поведением.
Пластида размножается, создавая себе подобных. Посредине зеленого ее тельца образуется перехват, придающий пластиде форму бисквита, восьмерки. Перехват делается все тоньше, а затем обе половинки бисквита расходятся.
Она способна передвигаться под влиянием света, нагревания и в некоторых иных случаях. В протоплазме клетки, куда она погружена, пластида всегда стремится занять такое место, где на нее попадало бы столько света, сколько ей нужно для наиболее производительной работы. Если свет слишком ярок, то пластида поворачивается к его источнику боком, ребром; если света мало, – подставляет лучу свою широкую поверхность. И невооруженным глазом можно иногда заметить, что листья на ярком свету бледнеют. Это значит – пластиды заняли такое положение, при котором окраска листа стала менее интенсивной.
Хлорофилл, пропитывающий гранулы пластиды, улавливает солнечный луч. Хлорофилл – рабочее вещество пластиды, если можно так выразиться. В свою очередь, и хлорофилл, извлеченный из пластид, теряет некоторые свои свойства. Он уже не тот, каким был в живом теле клетки. Заметьте, это очень важно!..
Придет ли время, когда человек научится придумывать такие вот аппараты, способные размножаться, способные самостоятельно находить наиболее выгодные для себя режимы работы?!
Если и вставал перед Любименко подобный вопрос, то ученый отмахивался от него – фантастика же это! Мы, люди шестидесятых годов, задаем себе такие вопросы нередко и отвечаем: да, человек сумеет создать, если не такие точно, то подобные аппараты! Но ведь мы живем в эпоху стремительного развития кибернетики, а в двадцатые годы эта удивительная наука еще и не нарождалась..
Деление пластид и их передвижения на свету наблюдались учеными и до Любименко. Он, быть может, лишь проследил эти процессы более точно. Открытие же его состоит в том, что он уловил тесную связь между красящим веществом зеленой пластиды и ее основой, «каркасом», состоящим из белков. Эта белковая основа пластиды именуется в науке стромой («строма» – по-гречески – «ложе»).
Выступая на съезде ботаников в 1921 году, Любименко напомнил, что красящее вещество крови – гемоглобин, – подобно хлорофиллу, связано с белком. Это еще раз подтверждает родство гемоглобина и хлорофилла – двух веществ, лежащих в основе живой материи.
Хлорофилл и строма пластиды образуют, по мысли Любименко, комплексное соединение – цветной белок. Вне стромы хлорофилл не может выполнять на свету те удивительные химические превращения, которые он производит в живой клетке. Почему кончились неудачей попытки Вильштеттера и Штолля осуществить в 1918 году искусственный фотосинтез? Да потому, что немецкие химики пользовались для своих опытов химически чистым хлорофиллом, отделенным от стромы, от живого вещества клетки. Это была одна из тех неудач, которые облегчают поиски верного пути, ведущего к истине. В самом деле, раз хлорофилл активен, лишь будучи связан со стромой, то надо науке разобраться в строении пластиды как единого целого, как биохимической машины. Между тем белковый остов пластиды до Любименко почти не исследовался.
Время подтвердило правоту Любименко. Его идеи получили развитие во многих странах.
Медленно, очень медленно раскрываются тайны зеленой пластиды. Но все же наука теперь знает о хлорофилловом зерне немало. Стало очевидно, что строма – это не просто ложе для хлорофилла, а нечто куда более важное и сложное. Строма – носитель ферментов – могучих ускорителей химических реакций в живом организме. Один из советских ученых сказал про пластиду, что она – депо ферментов.
В строме происходят важные преобразования органических веществ. Сахар, образующийся в процессе фотосинтеза, превращается здесь в крахмал.
К пластиде приковано внимание тысяч ученых разных стран. Вооруженные новейшими приборами и методами исследования, они пробуют подобраться к этой удивительной машине с самых разных сторон. И любой из ученых, соприкоснувшийся с тайнами пластиды, с уважением произносит имя Владимира Николаевича Любименко.
В 1922 году Владимир Николаевич Любименко за труды по изучению фотосинтеза был избран членом-корреспондентом Академии наук СССР. В конце двадцатых годов Украинская Академия наук избрала его своим действительным членом.
Он был отличным организатором научных исследований. На Аптекарском острове в Ботаническом институте разросся созданный им отдел физиологии растений. Деревянный дом в глубине сада, близ Большой Невки, где помещалась лаборатория Любименко, стал известен многим ученым из разных городов.
В Киеве и Харькове Любименко также создал лаборатории по физиологии растений и постоянно их посещал. Ну, а кроме того, он был профессором Военно-медицинской академии, читал курс ботаники в Ленинградском университете, в Химико-фармацевтическом институте.
В начале тридцатых годов болезнь сердца вынудила его отказаться от преподавания. Еще раньше пришлось оставить любимые виды спорта – теннис, велосипед, коньки.
Но и больной, он все равно не выносил праздности, покоя, созерцательности. Видимо, он принадлежал к тем людям, для которых работа, движение – лучший отдых. Не случайно он с юных лет выбрал для себя такие динамичные виды спорта.
Как-то он сказал одному из своих учеников полушутя-полусерьезно:
– Если вы пришли домой и обед к сроку не готов, не злитесь, не ворчите на жену и не меряйте нервными шагами квартиру, а садитесь, батенька мой, за письменный стол и записывайте мысли, пришедшие в голову за день.
Людям, мало его знавшим, он казался работающей машиной, заведенной от рождения на всю жизнь. Но способна ли машина отпускать шутки, сдобренные украинскими словечками, быть отзывчивой, жизнелюбивой?
Вот одна из записей, сделанная им, быть может, в ожидании запоздавшего обеда: «Человек не выносит смерти. Правда, он не редко жертвует жизнью, но не для смерти, а для жизни».
Он по-прежнему ездил много по стране, налаживая работу созданных им лабораторий, знакомясь с питомниками, насаждениями новых культур.
Однажды зимней ночью он на харьковском вокзале ждал поезда, опаздывавшего из-за снежных заносов. Пассажиров, против обыкновения, было очень мало. Владимир Николаевич устроился на широкой вокзальной скамье с высоченной спинкой и спокойно принялся писать очередную статью для «Ботанического журнала».
Вдруг перед ним выросла фигура. Владимир Николаевич поднял глаза. Пожилой человек в красной фуражке, должно быть дежурный по вокзалу, улыбаясь, протягивал ему руку. И тут же донесся до него размеренный бой стенных часов.
– Товарищ пассажир, поздравляю вас с Новым годом! Вот заработались как, могли и пропустить такой момент… Киевский прибывает через десять минут.
Любименко встал. Часы смолкли. Наступил 1931 год… На Аптекарском острове, в маленькой квартире сидят в эти минуты за столом Инна Ивановна и два его племянника, которых он растит. Был у них с Инной Ивановной и свой сын. Умер грудным в 1900 году…
1934 год. Владимиру Николаевичу перевалило за шестьдесят. Но в том году он совершил поездки в Киев, Москву, Баку, Тбилиси, Батуми, Сочи, в Саперави – грузинский центр виноградарства и виноделия. В Батумском ботаническом саду, оступившись, упал. Врачи обнаружили надлом ребра и травматический плеврит. Оправившись в санатории, Любименко кинулся опять в дорогу. Осмотрел насаждения пробкового дуба в Гаграх, Сухуми, Очемчири. Потом – Одесса, осмотр плантации каучуконосов. Херсон! Рейс на пароходе вверх по Днепру до Киева с остановкой на острове Хортица… Уф! А Владимир Николаевич чувствует себя только бодрее в таких маршрутах.
Бывал он по-прежнему и за границей. Съездил в США и Канаду. После поездки во Францию, еще в двадцатые годы, он как-то сказал одной из своих сотрудниц:
– Я себя не узнавал. Если бы я не выехал за рубеж, то, наверное, и не заметил бы перемены, происшедшей во мне после революции. Я встретился во Франции с друзьями юности, которые дали мне когда-то кличку «мсье Всезнай». Это хорошие, милые люди; некоторые из них по-настоящему талантливы. Они обрадовались мне. Но, стыдно признаться, мне было с ними иногда скучновато. Мы оказались в разных мирах. Будто нас перенесли на другую планету…
Тридцатые годы. Время бурных событий в стране, горячих, иногда чересчур горячих споров. Страна властно, сурово требует от ученых, чтобы они активно помогали строить социализм, выполнять планы пятилеток.
…Поздно вечером Владимир Николаевич вернулся домой после заседания в Ботаническом институте. Инна Ивановна сразу заметила: волновался, были какие-то споры. Эти молодые, горячие головы. Иногда такого наговорят…
– Я приготовлю тебе чай, посиди.
Она легонечко подтолкнула его к креслу. Но он отправился за письменный стол и сразу углубился в работу, как он это умел.
– Чай подан, Володя! – сказала Инна Ивановна.
Он встал и вышел умыться. И вдруг – глухой стук падающего тела в коридоре. Инна Ивановна выбежала – он лежал на полу в очень неловкой позе.
Врач констатировал смерть. По-видимому, приступ грудной жабы…
Доктор присел к столу, чтобы написать заключение. Бросил взгляд на рукопись, оборванную на полуслове: статья «20 лет советской ботаники».
Год был юбилейный – тысяча девятьсот тридцать седьмой.
Тимирязев:
– Зерно хлорофилла – исходная точка всего того, что мы разумеем под словом жизнь.
– Фотосинтез – не просто биологический, а биологокосмический процесс; зерно хлорофилла, улавливая световой луч, связывает нашу планету с солнцем.
– Реакции фотосинтеза лучше всего идут в красных и синих лучах, наиболее полно поглощаемых хлорофиллом.
– Познать тайну зеленого листа можно лишь соединенными усилиями разных наук.
Фаминцын:
– При искусственном освещении фотосинтез у зеленых растений идет так же, как при дневном свете.
– Водоросли с успехом выращиваются искусственно на питательном растворе при любом источнике освещения.
Цвет:
– Хлорофилл неоднороден, он состоит из двух зеленых начал.
– Для разделения хлорофилла и других сложных веществ, даже лишенных окраски, удобнее всего адсорбционный хроматографический анализ.
Вильштеттер:
– Молекула хлорофилла содержит магний, а не железо, как полагали прежде; именно магнию хлорофилл обязан своей зеленой окраской.
– У всех растений планеты – наземных и водных – хлорофилл одинаков.
Любименко:
– У тенелюбивых растений больше хлорофилла и хлоропласты крупнее, чем у светолюбивых; хлоропласты у тенелюбов чувствительнее к свету, нежели у светолюбов.
– Хлорофилл тесно связан с белковой основой зеленой пластиды (хлоропласта); всестороннее изучение пластиды – этого сложнейшего биохимического аппарата – ключ к разгадке тайны зеленого листа.
* * *
Сороковые годы. Наука получила на вооружение новые методы исследования, в том числе радиоактивные изотопы. Начался генеральный штурм зеленого тайника. Когда он завершится, этот штурм? Каковы будут его результаты?..
