Текст книги "У порога великой тайны"
Автор книги: М. Ивин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)
Сотни ученых заняты сейчас во всем мире изучением белковой молекулы. И все они с уважением произносят имя скромного русского ботаника Цвета, ибо успехи в раскрытии тайны белка достигнуты в значительной мере благодаря хроматографическому анализу. Исследуя строение молекулы, ученые имеют дело с ничтожно малыми количествами вещества. А хроматография на бумаге позволяет анализировать миллионную долю грамма. На листке бумаги, заявляет один крупный американский ученый, можно разделить 40 различных пептидов – сложных органических веществ, входящих в состав белка…
Становится ясным, почему адсорбционный хроматографический анализ Цвета оставался в забвении несколько десятилетий. Просто наука начала XX столетия не испытывала острой нужды в таком тончайшем физико-химическом методе исследования, каким является хроматография. Химики привыкли воздействовать на вещества огнем и высоким давлением, щелочами и кислотами. До поры до времени науку еще устраивали такие методы. Потому и пренебрегали хроматографией. Знакомясь с этим методом поверхностно, не вникая, отделывались общими фразами:
– Это примитив. Это слишком просто, чтобы быть надежным.
Цвет, сам того, быть может, не подозревая, работал про запас. Когда в тридцатые годы науке, все глубже вторгавшейся в недра вещества, до зарезу понадобились новые, более тонкие методы исследования, то в архивах быстро отыскалась заготовленная впрок хроматография.
В 1946 году десятки советских ученых, занятых разгадкой тайны зеленого листа, съехались в Москву на Первую всесоюзную конференцию по фотосинтезу. Открывал конференцию президент Академии наук СССР – Сергей Иванович Вавилов. Он сказал:
– Фотосинтез уже давно щедро одарил и физику и химию замечательным хроматографическим методом Михаила Семеновича Цвета. Но мы надеемся, что этим дело не ограничится. За последние годы все яснее становится, что в природе в результате необычайно длительного эволюционного процесса возникали формы и приспособления, намного превосходящие… искусство и знания физика и химика… Поэтому к сложным биологическим явлениям и процессам полезно внимательно присматриваться не только биологам, но в равной мере физикам и химикам.
Да, метод Цвета подсмотрен у природы, хотя прямо и не копирует ее. И когда ученые разгадают все загадки, которые загадывает им зеленый лист, то наука и техника получат новые – бесшумные, бездымные, «холодные» – методы исследования и преобразования веществ. Ведь лист при комнатной температуре легко и бесшумно преобразует на свету углекислый газ и воду в сахар. Современная химия на подобную реакцию должна потратить громадные средства и усилия.
Великий русский физиолог Иван Петрович Павлов сказал однажды, что наука движется толчками, в зависимости от успехов методики. Один из таких толчков дал многим наукам русский ботаник Михаил Семенович Цвет. Не его вина, что толчок вышел замедленным.
А и Б
Темной мартовской ночью 1938 года старый человек, перейдя тайком швейцарскую границу, покинул свою родину – Германию. Он поселился у самого рубежа, близ Базеля, и, приобретя кое-какие приборы, занялся опытами.
Старик, бежавший на шестьдесят седьмом году жизни из коричневой, гитлеровской, Германии, был нобелевским лауреатом. Его знал весь мир. И вскоре к беглецу явился с деловым предложением деловой американец. Не пожелает ли глубокоуважаемый профессор переехать в Соединенные Штаты, где ему предлагают, на самых выгодных условиях, работу в промышленности?.. Помимо полного материального благополучия, профессору обеспечена в Америке и безопасность. Здесь же, у самой границы, где шныряют агенты гестапо…
Старик вежливо, но твердо отказался покинуть Базель. Быть может, ему припомнилась судьба его отца, пытавшегося поискать счастья за океаном? Быть может, не хотелось расставаться с тихим уголком, где все напоминало родину – и немецкая речь, и Рейн с его живописными берегами? Быть может, мышечные ферменты, которыми он занялся здесь, интересовали его гораздо больше, чем тонкости технологии на химических заводах Америки?..
Безопасность? Но разве он покинул Германию из чувства самосохранения? Нацисты, учинив погром в его «неарийской» квартире, разокрав все его ценности, спохватились: ведь Рихард Вильштеттер нужен им! Он не поэт, не философ, не историк, не адвокат – этих надо уничтожать. Он химик, да какой еще химик! Они пришли с извинениями, обещали вернуть украденные картины и вещи, только бы он согласился сотрудничать с их фюрером и с их химическим концерном.
Работай на войну – и тебе дадут нарукавную повязку, которая защитит тебя от любого изувера, хоть ты и еврей… Извечная, немудрящая «философия» всех завоевателей, всех погромщиков – трусливых подонков рода человеческого…
Сотрудничать с нацистами, дышать с ними одним воздухом? Нет. И он ушел в Швейцарию…
По вечерам базельский изгнанник записывал неторопливо, обыденным языком свои воспоминания. В домике царила тишина. Лишь изредка вздыхала сидевшая в креслице с вязаньем Элиза Шнауффер, его служанка, добрая старая немецкая женщина. Там, в Германии, она, как умела, защищала Вильштеттера от нацистов. Когда он ушел в Швейцарию, Элиза последовала за ним…
Записи обретают форму книги. Как сладостно погружаться в мир прошлого!
Он родился на юге страны, в Карлсруэ. Отец его, Макс Вильштеттер, торговал текстильным товаром. Плохо, должно быть, торговал, так как, не добившись успеха на родине, поехал искать счастья за океан. Семья Вильштеттеров перебралась в Мюнхен. Мать ждала: отец накопит долларов и заберет ее с сыном в Америку. Но доллары не шли к Максу Вильштеттеру, и семья его жила в Мюнхене впроголодь.
Рихард набросился на книги, словно они могли утолить его голод. Окончив школу, он поступил в Мюнхенский университет. Слушал лекции и в Политехнической школе. Юноша ослабел от недоедания и вечерами занимался лежа, чтобы сэкономить силы. Штудировал естественные науки, философию, историю. Читал запоем Достоевского, Золя, Толстого.
Руки его тоже работали. Он повторял опыты Генриха Герца, доказавшего существование электромагнитных волн. Изучая систематику растений, собирал гербарий в баварских лесах. И химия, химия, химия. Она стала главной его страстью.
Когда Макс Вильштеттер в 1900 году, после семнадцатилетнего отсутствия, с трудом собрав денег на дорогу, вернулся к семье в Мюнхен, его сын уже был приват-доцентом. Да, торговец текстильным товаром из Карлсруэ оказался решительно неспособным делать деньги. Он был совестлив и прямодушен, этот Макс, а такие в деловом мире не преуспевают. Теперь семья могла надеяться только на талант Рихарда. Но приват-доцент – это ведь только звучит громко. А переведи на житейский язык: внештатный преподаватель. Подняться выше Рихард Вильштеттер на родине пока не смог и уехал в Цюрих.
В течение семи лет, с 1905 по 1912 год, Вильштеттер занимал профессорскую кафедру в Цюрихской высшей технической школе. Здесь он и занялся изучением хлорофилла, притягивавшего к себе все большее число ботаников, физиков, химиков.
Незадолго до того Михаил Семенович Цвет с помощью своего адсорбционного хроматографического метода показал, что в хлорофилловом зерне содержатся два зеленых пигмента (хлорофиллин альфа и хлорофиллин бета) и несколько желтых спутников (каротин и ксантофиллы). Выделив пигменты в чистом виде, Цвет с большой точностью описал некоторые их свойства. Но он не брался разгадывать химическую природу хлорофилла, так как не был химиком.
Цвет и Вильштеттер вошли в науку почти в одно время – они были одногодками. Но Вильштеттер заинтересовался хлорофиллом позднее Цвета. Разумеется, Вильштеттер знал работы своего русского коллеги и, казалось, должен был начать с того места, где Цвет остановился. Но в науке не так все просто, как в эстафетном беге. Нельзя начинать работу с середины, и Вильштеттер сначала проделал ту же работу, что и Цвет. Только пользовался он при этом более сложными и более точными, с его точки зрения, приемами. И лишь потом цюрихский профессор двинулся дальше.
Имея хорошую лабораторию и деятельных помощников, Вильштеттер ставил опыты широко. Чтобы добыть граммы хлорофилла, он изводил сотни килограммов зелени. В лаборатории Вильштеттера хлорофилл извлекали чаще всего из крапивы. Студенты, приносившие своему профессору мешки, набитые этим жгучим сорняком, вечно ходили с распухшими красными руками и даже на лекциях расчесывали свои волдыри.
Один из коллег Вильштеттера сказал ему однажды шутливо:
– Герр Рихард, я полагаю, что огородники Цюриха и его окрестностей пришлют вам скоро благодарственный адрес. Вы истребили всю крапиву в округе!
Как-то Вильштеттер попросил одного из своих учеников, Артура Штолля, за которым давно наблюдал, зайти в лабораторию в неурочный час.
– Не хотите ли, Артур, подумать о двух путях, которые открываются перед вами, – начал разговор профессор. – Первый путь, на который вы уже, собственно, вступаете, – путь учителя естествознания в средней школе. Тут вам, при ваших способностях, будет не трудно. И главное – все ясно, если, разумеется, вам не придет в голову придумывать новую систему школьного воспитания. Второй путь – естествоиспытателя-экспериментатора. Он неизмеримо труднее первого. Можно провозиться с этой крапивой, – он показал рукой на груду привядшей зелени, – многие годы и ровным счетом ничего не достигнуть. Так как же, Артур?..
Артур Штолль выбрал второй путь (с волдырями от крапивы!) и долгие годы оставался ближайшим сотрудником Вильштеттера. Потом он вел и самостоятельные исследования, посвященные хлорофиллу. В длинных библиографических сводках, составляемых физиологами растений, вы неизменно встретите имя Штолля.
На химической кухне Вильштеттера Штолль стал главным лицом. А кухня была сложной. Вильштеттер был жестокий экспериментатор. Он не жалел ни себя, ни своих сотрудников. Он изобретал новые и новые приемы, добиваясь неоспоримой, непогрешимой точности опыта. Иногда его помощники тупели от этого убийственного однообразия, от бесконечного повторения одного и того же. Как на плацу, где обучают солдат: «Встать!», «Ложись!», «Встать!», «Ложись!»…
Свежие листья крапивы осторожно подсушивали, а потом растирали в порошок. Из порошка с помощью спирта или ацетона извлекали хлорофилл. Затем, уже более сложными путями, отделяли от хлорофилла, одного за другим, двух его желтых спутников. Оставалось только зеленое начало, которое тоже делили на две части, незначительно отличавшиеся друг от друга по цветовым оттенкам и по химическим свойствам.
Два зеленых начала. Те самые, которые Цвет называл хлорофиллином альфа и хлорофиллином бета. Вильштеттер, получив эти же пигменты своим способом, по-своему и назвал их: хлорофилла и хлорофилл в. В науке утвердились названия Вильштеттера. Греческие буквы в данном случае были вытеснены латинскими. И вряд ли это бы произошло, если бы Вильштеттер только повторил – блистательно, методами классической химии – работы Цвета. В этом случае немецкий химик не оставил бы заметного следа в науке.
Вильштеттер с самого начала устремился на штурм хлорофилловой молекулы, стремясь разгадать ее строение, и добился очень большого успеха.
Тут мы забежим немного вперед. Строение молекулы хлорофилла ныне разгадано полностью. Удалось даже воссоздать эту молекулу искусственным путем. Сделали это первыми преемники Вильштеттера, мюнхенские химики. Чтобы понять, какие трудности стояли и перед Вильштеттером и перед позднейшими поколениями ученых, достаточно найти в любом учебнике физиологии растений структурную формулу хлорофилловой молекулы. Формула занимает целую страницу. В молекуле хлорофилла содержится 55 атомов углерода, 72 атома водорода, 5 атомов кислорода, 4 атома азота и 1 атом магния. Вся эта масса атомов образует сложную систему с ядром и «хвостом», наподобие головастика.
А размер всего этого хитроумного сооружения природы – 30 ангстрем (ангстрем – одна стомиллионная доля сантиметра).
Природа знает и более сложные молекулы, чем хлорофилловая. Белковая молекула, например, насчитывает многие тысячи атомов, соединенных в сложнейшие цепочки и спирали. Но к этой молекуле наука только подступает.
Всей жизни Вильштеттера не хватило на то, чтобы до конца раскрыть структуру молекулы хлорофилла. Но он достиг очень многого. До него считали, что хлорофилл, как и гемоглобин, содержит железо. Вильштеттер доказал, что в хлорофилловой молекуле есть атом магния, а железа вовсе нет. Единственный атом магния, находящийся в центре молекулы хлорофилла, собственно, и определяет зеленый цвет хлорофилла.
Развивая исследования, начатые в Петербурге Ненцким и Мархлевским, которые доказали родство хлорофилла и гемоглобина, Вильштеттер и тут узнал немало нового. Он подвергал одним и тем же химическим превращениям красящее вещество крови и растений. В конечном счете оказывалось, что и тот и другой пигмент, при подобных превращениях, дают одно и то же соединение – этиопорфирин. Это служит еще одним доказательством «кровного» родства гемоглобина и хлорофилла.
И еще одно важное открытие принадлежит Вильштеттеру. Он задался целью выяснить – у всех ли растений хлорофилл одинаков. Ведь растения живут в самых разнообразных условиях и сильно отличаются друг от друга по внешнему виду. Бывает, что ученые не сразу могут решить, к какому миру отнести тот или иной организм – растительному или животному. Можно ли поэтому предположить, что питание из воздуха на свету идет у разных растений по-разному и хлорофилловая молекула неодинаково построена?
Иной скорый на выводы ученый разрешил бы для себя эти сомнения просто: подверг анализу три-четыре растения из разных семейств – и баста. Вильштеттер вел свои исследования так, чтобы ни у современников, ни у потомков не могло возникнуть сомнений в достоверности добытых им фактов. Он изучил со своими помощниками более двухсот растений самых разнообразных видов. Это был гигантский труд, отнявший два года: из каждого растения хлорофилл сложными путями извлекался и анализировался. В Цюрих доставляли растения – наземные и водные – из самых разных мест. Морские водоросли, например, добывались в Неаполитанском заливе, пресноводные – в одном из озер близ Лугано.
Только проделав все это, Вильштеттер счел себя вправе уверенно заявить: да, хлорофилл у всех растений – и наземных и водных – одинаков. Это вещество, связывающее живую природу нашей планеты с Солнцем, едино для всего растительного царства. Значит, и процесс фотосинтеза протекает у всех растений одинаково.
Вильштеттер прожил в Цюрихе семь лет. Это был самый плодотворный период его научной деятельности. В 1912 году он вернулся на родину и занял высокий пост директора химического института кайзера Вильгельма. Еще через год вышел в свет труд Вильштеттера, написанный им совместно с Артуром Штоллем, – «Исследования хлорофилла».
Климент Аркадьевич Тимирязев, ревниво и придирчиво следивший за всеми работами, относящимися к фотосинтезу, сказал, что эта книга Вильштеттера «останется надолго исходной точкой в дальнейшем изучении хлорофилла, и будущий историк отметит два периода в этом изучении – до Вильштеттера и после нею».
Вскоре после выхода книги Вильштеттеру за его исследования была присуждена Нобелевская премия.
Первая империалистическая война сильно затруднила научную работу Вильштеттера. Бесчеловечная немецкая военщина, применившая на фронте в широких масштабах отравляющие вещества, требовала от химиков изобретения новых и новых смертоносных ядов. На это денег не жалели. А хлорофилл – какое кому было до него дело…
В разгар войны Вильштеттер, оставив пост директора института, переехал в Мюнхен – город, где прошла его юность, где он стал приват-доцентом. Теперь он возвращался сюда прославленным ученым. Ему предложили сразу два места: руководителя химической лаборатории Баварской Академии наук и профессора университета. Он работал и тут и там на протяжении десяти лет, до своей отставки.
В двадцатые годы Рихард Вильштеттер был избран сначала членом-корреспондентом, а потом членом Академии наук СССР.
Все эти годы Артур Штолль не разлучался со своим учителем. Вместе они, уже в конце первой мировой войны, предприняли отчаянно смелую попытку. Им захотелось воспроизвести в лаборатории таинственный процесс созидания, который происходит на свету в зеленом листе. Они добыли чистые препараты хлорофилла и приступили к делу. Оба умели работать упорно и целеустремленно. Но десятки опытов ни к чему не привели. Ученые потерпели полную неудачу. Успеха и не могло быть.
В ту пору ни Вильштеттер, ни любой другой ученый, изучающий фотосинтез зеленых растений, не подозревал, насколько сложен этот процесс. Тайна зеленого листа, по мере продвижения науки вперед, казалось, все больше запутывается. Открываются все новые и новые лабиринты. В тридцатые – сороковые годы стало очевидно, что фотосинтез – это цепь строго согласованных между собой (мгновенных, почти неуловимых) реакций, в которых участвует не один лишь хлорофилл; часть этих реакций протекает под воздействием светового луча, а другая часть (так называемые темновые реакции) идет без участия света. Доныне разгаданы не все реакции, слагающие процесс фотосинтеза. Нельзя воспроизвести работу сложнейшего механизма, если тебе не совсем понятно, как он действует. А как только ты приоткрываешь крышку механизма, чтобы заглянуть внутрь, там все разлаживается. Именно так ведут себя живая клетка и хлорофилловые зерна, погруженные в ее протоплазму.
Вильштеттер и Штолль, предпринявшие попытку воспроизвести в колбе фотосинтез, были так смелы, в сущности, по неведению. Они, как истые химики, полагали, видимо, что, имея хлорофилл, углекислый газ, свет и воду, можно добыть сахар. Это далеко не так. Чтобы добиться успеха, надо, видимо, создать механизм, который не уступал бы по своему совершенству живой клетке. Человек безусловно создаст такой механизм. Но когда?..
Вильштеттер деятельно работал в Баварской Академии наук и в Мюнхенском университете до середины двадцатых годов. В 1925 году он вышел в отставку, но продолжал трудиться дома.
Вскоре на Германию налетела фашистская чума. Мюнхен, Нюрнберг – города, излучавшие чистый свет науки, музыки – стали центрами распространения коричневой заразы. По ночам из пивных вылезали пьяные головорезы, оравшие: «Хайль фюрер!»
Потом эти молодчики захватили власть и стали истреблять передовую интеллигенцию – мозг народа, его душу и совесть. Кто-то из их главарей истошно орал на весь мир:
– Когда я слышу слово «культура», то моя рука тянется к револьверу!
Вильштеттер, как и тысячи лучших людей Германии, покинул родину…
Он умер вблизи Базеля в 1942 году, когда гитлеровские войска, захватив почти всю Западную Европу, лезли к Волге.
Любименко и пластида
На титульном листе этой книги изображен некий загадочный предмет. Что-то вроде половинки огурца, заполненной округлыми пластинами, уложенными в правильные ряды. Не правда ли, странный рисунок? Быть может, художник, увлеченный формальными исканиями, решил преподнести нам образчик абстрактной живописи?
Нет, в данном случае иллюстратор книги выполнил довольно простое задание. Он воспроизвел модель аппарата или машины, как угодно называйте, построенную учеными в пятидесятые годы текущего столетия. Модель – приближенная, гадательная, не действующая. Самый аппарат в натуре настолько сложен, что его устройство и принципы работы еще до конца не разгаданы. Ученые моделировали в значительной мере наугад. И создавали они свою модель в надежде на то, что она как-то поможет лучше уяснить принципы действия самой машины.
Кто же в таком случае создал машину, которую не удается ни разгадать, ни даже скопировать – пришельцы из космоса? Машина вполне земная, но она сотворена не человеком, а природой. Возможно, что на других планетах, где жизнь зародилась прежде, чем на Земле, разумные существа уже давно научились создавать подобные машины. Для нас же, обитателей Земли, постройка таких аппаратов – дело будущего, правда, может быть, не столь уж отдаленного.
А пока что мы стоим перед загадочной машиной, как перед волшебной шкатулкой. Как в нее заглянуть? Чуть приоткроешь ее, и механизм, в ней заключенный, перестает действовать, словно таясь от чужого глаза. А человеку во что бы то ни стало нужно разгадать, как действует эта машина. Ведь мы с вами окружены множеством таких аппаратов, и самое наше существование зависит от них. Они неутомимо работают в саду и в сквере, на газоне и на лугу, в парке и в тайге, в тундре и в океане, в яме с водой и на подоконнике, заставленном цветами. Одним словом, всюду, где есть зеленые растения…
Загадочный рисунок на обложке – всего лишь модель зеленой пластиды, именуемой иначе хлоропластом или хлорофилловым зерном. Хлоропласт и есть тот аппарат, который улавливает солнечный луч, преобразуя с его помощью углекислый газ и воду в сахар.
Это крохотный аппарат – он не превышает по размеру пяти – шести микрон. И при такой малости пластида не простой комочек живого вещества. Она устроена весьма хитроумно – из пластин, названных гранулами. Они едва различимы с помощью обычного микроскопа. Гранулы пропитаны хлорофиллом. Они располагаются слоями, пачками, как элементы в электрической батарее. В пластиде кукурузного листа таких гранул насчитывают до двухсот. Электронный микроскоп, дающий увеличение более чем в сто тысяч раз, показал, что и гранула, в свою очередь, тоже составлена из каких-то частиц, уложенных в определенном порядке.
Хлоропласты погружены в протоплазму растительной клетки. Только в протоплазму. В клеточном соке их не обнаружить. Ну, а клетка – это ведь живая лаборатория, в которой слаженно действуют, помимо пластид, и другие замечательно устроенные аппараты. Несомненно, что хлоропласт связан и с ними и с протоплазмой очень сложными связями, которые еще надо разгадать.
Хлоропласт вступает в действие, едва лишь свет коснется зеленого листа. Аппарат зеленой пластиды готовит для нас пищу, в которой законсервирована энергия солнечного луча, а в качестве «отхода производства» выделяет чистый кислород.
Человек впервые увидел зеленую пластиду под микроскопом в конце XVIII века. С того времени ученые не сводят с нее глаз. И надо ли объяснять – почему?
Многие ученые десятилетиями изучали зеленую пластиду. Правда, обращали внимание больше всего не на строение крохотного аппарата, а на хлорофилл, его пропитывающий. Из хлоропласта извлекали красящее вещество и подвергали его всевозможным исследованиям. На «остов» крошечной живой машины обращали мало внимания.
Одним из первых ученых, занявшихся зеленой пластидой как цельным, сложно устроенным аппаратом, был наш соотечественник Владимир Николаевич Любименко. Он по-новому, по-своему подошел к этому аппарату, пытаясь разгадать его устройство и происхождение.
Любименко жил в ту пору, когда еще не вошел в обиход электронный микроскоп, когда еще не пользовались мечеными атомами и другими современными методами анализа вещества. В распоряжении ученого была исследовательская техника первой трети XX века. Сейчас, во второй половине века, эта техника уже представляется устаревшей. Но открытия Любименко, получившие мировое признание еще при жизни ученого, не устарели, не утратили своего значения по сей день.
В науку приходят разными путями. Владимир Любименко начал трудовую жизнь агрономом. Но в те годы – это был конец XIX века – он мечтал не о магистерском звании, он хотел стать писателем. Известный русский фельетонист А. В. Амфитеатров, познакомившись с первыми рассказами юного Любименко, предрекал ему успехи на литературном поприще. Беллетристические рукописи, сохранившиеся в архиве Любименко, да и научные его труды, вышедшие в свет, свидетельствуют, что Амфитеатров не ошибался: Любименко отлично владел пером. И возможно, что русская литература получила бы еще одного одаренного писателя, если бы не случай.
Любименко в одном из рассказов вывел мальчика, который, рассердившись на бога, разбил икону. Царские цензоры, конечно, «зарезали» этот рассказ. И молодой впечатлительный автор бросил писать. Во всяком случае, если сочинял, то для себя. Входить в литературу после Великой Октябрьской революции ему уже было поздно. К тому времени Любименко обрел известность как ученый, он стал уже доктором наук, членом русских и иностранных научных обществ.
Его редкостная одаренность проявилась очень рано. Науки он постигал легко, хотя учился, как говаривали в те годы, на медные гроши.
Отец его, Николай Григорьевич Любименко, поначалу служил в Харькове в конторе мыловаренного завода. Потом, в поисках лучшей доли, он с молодой женой переехал в Воронежскую губернию. Тут Николай Григорьевич поступил в поместье конторщиком. Владелец поместья, жадный кулак, за 200 рублей в год заставлял работать не только самого Николая Григорьевича, человека несмелого и тихого, но и его жену Марию Александровну. Она ходила за птицей, стригла овец, рыхлила и пропалывала гряды с овощами.
Семья Любименко быстро росла. В 1873 году родился первенец Владимир, за ним – еще четыре сына и три дочери. Уж не то что учить, а и прокормить на кулацких хлебах большую семью было трудно. Старшего сына, когда ему минуло восемь лет, отправили в Новый Оскол к бабушке. Там он поступил в школу, а летом пас гусей и поливал огород.
Владимир Любименко в те годы на всю жизнь проникся презрением к стяжательству и лицемерию, которые густо цвели в затхлой мещанской атмосфере уездного городка. Вспоминая свое детство, Любименко потом писал: «В таких захолустьях сохранился еще во всей чистоте тип русского буржуа. Это животное очень боится попасть за свои грехи в ад и потому внешним образом очень религиозно. В простоте своей плутоватой души оно убеждено, что на небе ведется реестр молебнам, панихидам, свечам и тому подобным проявлениям религии. Это животное очень скупо в домашнем обиходе и с богом ведет самый тонкий надувательский расчет. Истратив грош на свечу, оно старается непременно возместить его и обкрадывает на законном основании своего ближнего. Самая скверная черта в этом животном – это презрительное отношение к крестьянству и к интеллигенции с тонкой мошной».
Написано это в 1899 году…
Начальное училище в Новом Осколе Володя Любименко кончил с отличием. Мать во что бы то ни стало хотела вывести своего первенца в люди и отвезла его в Харьковское земледельческое училище. Вступительный экзамен одиннадцатилетний Володя выдержал с блеском. Правда, все дело едва не провалилось из-за священного писания. Ни Володя, ни его мать не думали, что для поступления в земледельческое училище надо, в числе других предметов, сдавать и закон божий. Перед самым экзаменом кто-то сунул мальчику учебник и показал то место, которое надлежало вызубрить. Володя успел прочитать это место только один раз, но ответил священнику на экзамене без запинки.
Мария Александровна Любименко могла вздохнуть с облегчением: ее сына за выдающиеся способности приняли в училище на казенный счет.
Чем только он не увлекался в те годы: литературой, рисованием, музыкой, конструированием приборов…
Училище он окончил по первому разряду. Это давало ему право поступить в высшее учебное заведение. Но как воспользоваться этим правом, если нет денег? А тут еще подрастают в крайней бедности младшие братья и сестры, которым хочется помочь.
И Любименко уезжает в Полтавскую губернию агрономом к богатому помещику.
Два года он провел в имении. И эти годы не прошли даром. Молодой агроном получил хорошую земледельческую практику и скопил немного денег, чтобы продолжить учение.
И вот он – студент Петербургского Лесного института. Учится яростно, всегда и всюду он первый. Сверх того дает уроки и делает чертежи на дому – заработка ради. И пишет рассказы. И жадно, по-новому, обогащенный знаниями, наблюдает природу, проводя часы в институтском парке и загородных лесах.
Ботанику преподавал тогда в лесном институте Иван Парфеньевич Бородин – выдающийся ученый и талантливый педагог. Под его влиянием Любименко решил посвятить себя ботанике. Затем определилась и конкретная область исследований, которую облюбовал для себя Любименко: влияние света на растения.
Он окончил институт с золотой медалью и был оставлен при институте для подготовки к профессорскому званию. Бородин охотно взял талантливого ученика к себе исполняющим обязанности ассистента. Только исполняющим обязанности. Чтобы быть утвержденным в этой должности на кафедре ботаники, надо было, по тогдашним правилам, иметь университетское образование.
Ну что же, Любименко, продолжая работать у Бородина, поступил вольнослушателем в Петербургский университет. Спустя два года он сдал экзамен за полный университетский курс и получил диплом 1-й степени.
Профессором Лесного института Любименко так и не стал: его увлекли другие дела. Но университетское образование как раз для этих-то дел ему особенно пригодилось.
Вскоре после окончания института, в 1899 году, Любименко женился на дочери своего учителя – Инне Ивановне Бородиной. Врачи предложили молодой женщине провести лето вне города. Надо ехать в деревню, а денег нет. Молодые подумали-подумали, потом, не сговариваясь, вынули золотые медали: Инна Ивановна – гимназическую, Владимир Николаевич – институтскую.
– Продадим?..
– Да, придется…
– Кощунство ведь это, Володя!
– Да, кощунство…
И продали.
После того как Любименко окончил университет и его утвердили штатным ассистентом на кафедре ботаники, денежные дела молодой четы немного поправились. Теперь Владимир Николаевич мог посылать больше и своим подрастающим братьям и сестрам.
Большое дарование молодого Любименко было настолько очевидным, что его стали посылать для усовершенствования за границу. Ботанику такие поездки особенно дороги: он знакомится ведь не только со своими коллегами, с их идеями и методами исследования, но и с растительностью разных стран, которую дотоле знал лишь по описаниям да гербарным образцам.
Первую заграничную поездку Любименко совершал в 1903 году. Он с пользой для себя проработал несколько месяцев в Бонне, в лаборатории профессора Страсбургера, специалиста по клетке.
Тихий городок на Рейне, каким был в те годы Бонн, пленил Владимира Николаевича. Памятник Бетховену, родившемуся в этом городке. Университет, в котором учился Карл Маркс… Поди знай, что станется с этой обителью искусства и науки в середине столетия…
У Страсбургера в лаборатории были хорошие приборы, да и сам профессор внимательно отнесся к молодому русскому. Любименко успешно изучал здесь деление клеточных ядер у пыльцы.
