Текст книги "У порога великой тайны"
Автор книги: М. Ивин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
Только на свету!
В Вене гуляла оспа. Императрицу Марию Терезию все сильнее охватывал страх. Она припомнила сложенную в Германии еще в средние века поговорку: «Оспа, как любовь, не щадит никого». Да, эта болезнь едва ли не хуже чумы. Та промчится бурей – и все стихает. Оспа же разгуливает не спеша, но от нее только в Европе ежегодно гибнет больше полумиллиона людей. Немало коронованных особ унесла в могилу оспа: королева английская Анна, малолетний российский император Петр Второй, герцог Бургундский с женой и сыном – это только за последнее полустолетие. Да и сама Мария Терезия принуждена накладывать на лицо лишний слой белил, чтобы скрыть следы перенесенной ею оспы. Ее министр Кауниц даже запретил в присутствии императрицы произносить название этой отвратительной болезни.
За себя Мария Терезия теперь не боится – дважды оспой не болеют. Но императрица произвела на свет, милостью божьей, шестнадцать человек детей. Надо уберечь их – ведь столько веков Габсбурги поставляли королевским дворам Европы невест и женихов! И Мария Терезия повелевает своему посланнику в Лондоне графу Сейлеру спешно приискать и направить в Вену хорошего оспопрививателя…
Граф Сейлер, получив приказ императрицы, обратился за советом к сэру Джону Принглю, личному врачу английского короля Георга III. Прингль представил и отрекомендовал Сейлеру своего друга – искусного лекаря и оспопрививателя Яна Ингенхауза, голландца, практиковавшего в Лондоне.
В ту эпоху оспопрививание было тонкой рискованной операцией, требовавшей от врача большого искусства и осмотрительности. Делалось так: здоровому прививали натуральную оспу, взятую от больного; врач старался подыскать больного в легкой форме, чтобы и тот, которому прививали болезнь, легко перенеся ее, становился невосприимчивым к оспе. Но при таком способе (его назвали инокуляцией) у прививаемого, особенно если врач был недостаточно опытен, могла развиться и тяжелая форма оспы. Лишь в самом конце XVIII века английский врач Эдуард Дженнер предложил прививать коровью оспу, которая во всех случаях легко переносится людьми и делает их невосприимчивыми к натуральной оспе. Способ Дженнера применяется доныне.
А пока инокулятор Ян Ингенхауз мчится в закрытой карете через Францию, через германские земли, держа путь на юго-восток. В Вене ждут его с нетерпением.
В эти же дни другая карета уносит другого знаменитого инокулятора, Димсделя, в Петербург. Той же осенью 1768 года Димсдель привьет оспу Екатерине Второй, решившей «подать собою пример», а затем и ее наследнику Павлу…
Карета Ингенхауза уже на австрийской земле. Голландец рассеянно глядит в окно: аккуратные городки, селения и леса, каких не увидишь на его густонаселенной родине.
Что ждет его в Вене? Деньги, почет. Нужды он не знал и до того. Отец его был преуспевающим дельцом в Северном Брабанте. Ян любил отца, но презирал коммерцию.
Он увлекся науками. Он учился в Лувене и в Лондоне, в Париже и Эдинбурге. В двадцать два года Ян стал доктором медицины и завел практику в своем родном городе Бреда. Молодой доктор обладал веселым нравом, умел держать себя в обществе. Если еще к этому добавить лекарский талант Ингенхауза, то удивительно ли, что Ян приобрел вскоре множество пациентов.
После смерти отца он уехал в Лондон, куда уже давно приглашал его Джон Прингль, впоследствии ставший президентом Королевского общества. Они познакомились, когда Прингль в качестве военного врача находился с английскими войсками во Фландрии. Почтенный доктор, оставивший в Англии профессорскую кафедру, и юноша, почти мальчик, подружились. Ян с малых лет отличался этой способностью – располагать к себе людей. Впоследствии Прингль неизменно покровительствовал своему другу…
Вена. Ингенхауза принимают как долгожданного гостя. Его помещают в замке. Первые прививки оспы на редкость удачны. Юные принцессы и принцы переносят болезнь легко, императрица довольна. Ингенхауз становится своим человеком при дворе. Он личный врач императрицы. Он обласкан, задарен. Он легко покоряет венский свет своим остроумием, своей веселостью. Чего еще надо тщеславному человеку?
Так проходит лет десять. Ингенхаузу уже под пятьдесят. И вдруг этот баловень судьбы, казалось, прижившийся навек при австрийском дворе, покидает и замок, и должность придворного врача, и самую Вену. Ингенхауз мчится в Лондон…
Старые английские друзья Ингенхауза обрадовались его возвращению. Он все такой же незлобивый острослов и весельчак, этот всеевропейский бродяга, которому не сидится ни в родной Фландрии, ни в Англии, ни в веселой Австрии. Его наперебой приглашают в богатые дома. Он желанный гость и в гостиных Лондона и в замках аристократов.
У лорда Шельберна он встречался несколько раз с Джозефом Пристли. Лорд потом сказал Пристли:
– Я считал Бентама самым добродушным человеком на свете, пока не встретил этого доктора Ингенхауза. Не понимаю одного: почему он покинул венский двор? С его лучезарным характером он, без сомнения, отлично уживался там со всеми.
– Со мной он говорит только о науке, – осторожно отозвался Пристли. – Его увлекают мои работы по очищению воздуха растениями.
– Но ведь науками можно заниматься с успехом и в Вене, – заметил лорд.
Пристли промолчал.
Разговор этот происходил весной 1779 года. Вскоре после того Ингенхауз пропал. Он вообще обладал удивительной способностью внезапно появляться и также внезапно исчезать.
Осенью все разъяснилось: Ингенхауз, уединившись, писал все лето научную книгу. Она спешно была издана в Лондоне в конце того же года и так поразила ученый мир, что ее сразу перевели с английского на французский и немецкий языки, а затем и на родной язык автора – голландский.
Случается иногда, что ученый трактат вызывает среди широкой публики не меньше толков, чем модный роман. Так было с книгой Ингенхауза. Ее быстро раскупили. Но не всем она понравилась.
Джозефу Пристли достаточно было пробежать название книги («Опыты с растениями, открывшие их сильную способность очищать воздух на солнечном свету и портить ночью и в тени, с приложением точного метода испытания атмосферного воздуха на целебные свойства»), чтобы прийти в смятение. По мере того как Пристли углублялся в книгу, в нем нарастало чувство раздражения и горечи. Дойдя до конца, ученый почувствовал себя просто-напросто обворованным. Вот он, тот случайный прохожий, который наткнулся на дичь, едва вступив в лес, в то время как опытный охотник, проплутав в чаще весь день, вернулся с пустыми руками. И добро бы, этот прохожий сам настрелял дичи. Нет, он подобрал птицу, подстреленную другим, тем, кто ушел из лесу ни с чем!
Так вот зачем прискакал из Вены этот придворный шаркун, любезник и острослов. Вот для чего искал он встречи с ним, Пристли, для чего так неотвязно выспрашивал об опытах по очищению воздуха растениями. Как ловко, на лету, сумел он подхватить не им подбитую дичь. Он обнародовал то, что так мучительно, раздираемый сомнениями, вынашивал многие годы другой. Стоило ему, Пристли, приостановиться в раздумье и нерешительности близ сосуда с зеленым налетом, как венский оспопрививатель, подбирая на ходу чужие мысли, вприпрыжку обогнал его и, наградив улыбкой, промчался дальше, высматривая, где еще что плохо лежит.
Он удачлив, этот голландец. Ведь он не ввязывается в радикальную политику и не впадает в церковную ересь. У него такой милый характер, он со всеми в ладу. Как ему не преуспеть!
– Одно и то же солнце светило нам обоим, он только опередил меня в печати, чего я, при таких же условиях, не сделал бы. – В такой форме выразил свои чувства сдержанный Пристли.
Подозрения Пристли огорчили Ингенхауза. Но, казалось, не более того. Голландец не выказал ни гнева, ни возмущения, ни даже обиды. Он, как и прежде, продолжал отзываться о Пристли с уважением, всячески подчеркивая его научные заслуги. Но незлобивость противника только усиливала раздражение Пристли. Смирение голландца ведь могло быть и наигранным. Пристли до самой своей смерти (он пережил Ингенхауза на пять лет) так и не изменил отношения к голландцу.
Досталось Ингенхаузу и от потомков Споры вокруг его имени не утихали больше столетия. Слишком подозрительной казалась та легкость, с которой голландец делал свои открытия. Ловкий, удачливый делец – таким он представлялся многим ученым.
Был ли он на самом деле случайным прохожим в науке?
Уединившись летом 1779 года в деревне близ Лондона, Ингенхауз не сразу сел писать книгу. Велев слуге убрать подальше дорогой камзол, парик и парадные башмаки, он засучил рукава и принялся за опыты с растениями.
И вот перед нами другой Ингенхауз. Он трудится с рассвета до поздней ночи. Десять, сто, двести… Пятьсот опытов за лето.
Он начал с того места, где приостановился осторожный в выводах, строгий к себе Пристли.
Опыт за опытом. Молчаливый слуга приносит ему крепчайший кофе. Он наскоро делает несколько глотков – и опять за работу. Он торопится. Куда же? Обогнать Пристли? Да, быть может. Кому же не хочется быть первым?
Но даже и тому, кто начисто лишен тщеславия, можно ли не спешить, можно ли не прийти в лихорадочное волнение, соприкоснувшись с удивительной тайной, которую хранят деревья, кусты, травы – весь зеленый океан планеты Земля! Так поэт бессонной ночью, перемарывая листок за листком, спешит зарифмовать и положить на бумагу найденную после долгих раздумий мысль; так пейзажист торопится запечатлеть на холсте неожиданно, по-новому освещенную рощу.
Пристли открыл поразительную способность растений очищать воздух. Шееле эту способность отрицает, утверждая прямо противоположное: не очищают, а портят. Кто же прав?
У Ингенхауза отличная память. Она подсказывает ему, что лет двадцать пять назад он в Женеве (где только не побывал вездесущий голландец) познакомился с Шарлем Бонне. Прелюбопытный человек – этот Бонне. Получил юридическое образование, но занялся зоологией, ботаникой, философией. В его рассуждениях молодой Ингенхауз обнаруживал причудливое переплетение верных мыслей с наивными предрассудками. Бонне всерьез убеждал Ингенхауза, что растения обладают способностью ощущать.
Но сейчас Ингенхаузу нужно другое. Помнится, Бонне пытался выяснить, какую роль играют в жизни растений листья. Порывшись в своей библиотеке, Ингенхауз нашел и книгу Бонне, посвященную этой проблеме, изданную в Женеве в 1754 году. Вот… Описание тех самых опытов, о которых женевец говорил Ингенхаузу вскользь, не придавая им особого значения. Бонне, погружая зеленые листья в воду, заметил, что на свету при этом обильно выделяются пузырьки воздуха. Бонне решил, что это чисто физическое явление, никак не связанное с жизнедеятельностью растений. Да и мог ли он предположить иное? Ведь в те годы наука, в сущности, ничего не знала о газах. Теперь же, после работ Пристли и Лавуазье, все это выглядит по-иному. Прежде всего, надо заняться проверкой опытов Бонне. У Ингенхауза хорошие руки, руки искусного хирурга, и он умеет ставить опыты просто, убедительно, в том варианте, который дает неопровержимый ответ.
Вот он поместил зеленую ветку элодеи – водяной чумы – в стеклянный сосуд с водой, прикрыл опрокинутой воронкой, а на шейку воронки надел пробирку.
На солнечном свету из среза ветки в пробирку устремились пузырьки. Через несколько часов, когда их собралось много, Ингенхауз приподнял пробирку и сунул в нее тлеющую лучинку. Она вспыхнула ярким пламенем. Значит, зеленая ветка на свету выделяет не просто воздух, как думал Бонне, а животворный газ, который открыли почти в одно время Шееле и Пристли. Лавуазье назвал потом этот газ кислородом и доказал, что он является составной частью воздуха.
Десятки раз, в самых разных вариантах, повторяет Ингенхауз свой опыт. Сомнений не остается: зеленые части растения обладают способностью выделять на свету кислород. Ну, а незеленые части? Еще десятки опытов – с одревеснелыми побегами, со свежесрезанными кусочками корней. Нет, никаких пузырьков.
Все это на свету. Ну, а во тьме или в полутьме? Ингенхауз вносит банку с зеленой веткой в полутемный сарай – пузырьки не возникают. Он пробует заменить солнечный свет сильной лампой. Пузырьки есть. Он замечает и то, что пузырьки выделяются с большой равномерностью, и то, что число их меняется в зависимости от силы освещения.
Быть может, все-гаки не только свет, но и сильное тепло вызывает образование пузырьков? Ингенхауз велит слуге натопить камин. Стоит жаркое лето, но молчаливый слуга, приученный ничему не удивляться, тащит к очагу дрова. В сумерках, не зажигая огня, Ингенхауз помещает перед камином растение. Нет, никаких пузырьков – тепловые лучи не вызывают очищения воздуха растениями.
Итак, исправляют воздух, выделяя кислород, только зеленые части растения и только на свету. Во тьме и при скудном освещении все части растения – зеленые и незеленые – лишь портят воздух.
Теперь ясно, кто прав в споре Шееле – Пристли. Оба! Пристли ставил свои первые опыты с мятой на дневном свету – и растение исправно очищало воздух под колпаком. Шееле работал по ночам, в каморке при аптеке, пользуясь свечным огарком, и, при всем своем отточенном умении ставить опыты, мог получить лишь прямо противоположное тому, что наблюдал Пристли.
Да, удивительные вещи открылись везучему голландцу, засевшему в деревне близ Лондона. Дальше, дальше…
Лихорадочное волнение охватывает Ингенхауза. Он на пороге зеленого лабиринта. А как хочется проникнуть в его манящую глубину, где так странно, так таинственно перемежаются тень и свет! Время отступило. Короткий сон, чашечка кофе. И опять – зеленая ветвь в сосуде. Ученый замечает смену дня и ночи лишь потому, что ему требуются для опытов утреннее и полуденное солнце, тень и полумрак.
Почему не удались достопочтенному Пристли его повторные опыты, которые он ставил в 1778 году, чтобы опровергнуть Шееле? Ведь Пристли работал в саду, при ярчайшем солнце. Ингенхауз пробует добыть кислород на зеленой ветви в жаркий полдень, на солнце. Пузырьков в пробирке почти нет! Значит, слишком сильный свет, как и полумрак, неблагоприятно влияет на очищение воздуха растениями. А дальше? Дальше Ингенхауз не может проникнуть. Дальше в лабиринте – мрак. Он знает, что растения дышат, следовательно, как-то ухудшают воздух. Но он убежден, что дышат они только во тьме, а на свету процесс дыхания сменяется процессом выделения кислорода. Он не может допустить, что дыхание и другой, прямо противоположный процесс, в результате которого выделяется кислород, идут вместе. И на ярком солнце, когда растение перегрето, дыхание усиливается, а выделение кислорода уменьшается. Но это станет понятным еще не скоро…
Опыты завершены. Не давая себе ни дня передышки, Ингенхауз садится за книгу. Несмотря на крайнюю поспешность, он излагает свои мысли ясно и последовательно. Едва только книга вышла в свет, как ее автора приняли в члены Королевского общества. Недруги Ингенхауза потом говорили, что голландцу помог Прингль. Но Джон Прингль, которому перевалило за семьдесят, уже с год как покинул пост президента Королевского общества, уйдя на покой…
Извлечены из сундука и дорогой камзол, и парик, и парадные башмаки. Ингенхауз принимает поздравления, наносит визиты, рассыпая остроты и любезности. Это прощальные визиты. Он объявляет всем, что возвращается в Вену.
– Ах, господин Ингенхауз, да вы просто Летучий голландец! – восклицает одна старая дама, которую он знает много лет. – Из Вены в Лондон, из Лондона в Вену… Для чего же вы приезжали на такой короткий срок? Ведь вашу книгу, о которой я столько слышу, вы могли написать и в Вене.
Ингенхауз отшучивается:
– Лондонский туман, миледи, сгущает не только воздух, но и мысль, поэтому я предпочел работать здесь.
И опять, пересекая наискось Европу, мчится карета. Деревушки, поля, виноградники… Это Франция, пока еще подвластная королю. Еще подняты горделиво мосты, ведущие в родовые замки аристократов. Еще долгих восемь лет до штурма Бастилии.
Рассеянно поглядывает в окно кареты Ингенхауз. Он чуть усмехается – припомнилась старая дама, назвавшая его Летучим голландцем… Почтеннейшая леди! Не мог ведь ваш хорошо воспитанный друг при гостях пускаться в скучные объяснения: что занятие науками требует отрешенности и уединения; что венский двор, с его шумными увеселениями, наименее подходящее для таких занятий место; что в Вене ни таких приборов, ни таких книг, как в Лондоне, не сыщешь. Вот ваш друг Ингенхауз и прискакал в Англию. Почему скачет он теперь обратно в Вену? Да потому, что нет у него ни родового замка, ни суконной фабрики, и надо ему послужить еще денег ради у Марии Терезии. Недруги могут истолковать его внезапные приезды по-своему. Они скажут… Да мало ли что могут сказать недруги!..
Ингенхауз поднимает отяжелевшие веки. Он задремал. Карета едет уже по германской земле…
Еще девять лет прожил Ингенхауз в Вене. Врачевал при дворе, урывками ставил опыты по физике, химии, ботанике. Издал книгу «Дыхание растений». А доживать свои дни вернулся все-таки в Англию. Тот самый лорд, у которого Джозеф Пристли служил когда-то секретарем, предоставил Ингенхаузу кров в своем поместье. Там ученый и умер в 1799 году.
Ингенхауз занял свое место в истории науки как один из первооткрывателей тайны зеленого листа.
Колокола пастора Сенебье
Как-то весною 1780 года к Шарлю Бонне, философу и натуралисту, уединившемуся под старость в поместье на берегу Женевского озера, приехал его друг и ученик Жан Сенебье. Всегда ровный и сдержанный, Сенебье на этот раз казался взволнованным: завзятый книголюб, он мял и теребил привезенную с собой книгу.
Бонне увел друга в дальний угол сада.
– Вы чем-то огорчены, мой милый? – спросил гостя хозяин, когда они уселись на скамью.
Сенебье протянул старику измятую книжицу парижского издания.
– Постойте-ка, – сказал Бонне, разглядывая обложку, – я ведь знавал этого голландца… Да, да, – бормотал философ, листая книгу под самым носом, – он приходил ко мне. Скор и ловок, ничего не скажешь. Опередил и достопочтенного Пристли и вас, мой друг. Вы ведь лет десять занимаетесь этой же проблемой?
– Больше, – выдавил из себя Сенебье, который все еще не мог прийти в себя.
– А когда сдадите свой труд в печать?
– Мне понадобится еще года два.
Бонне опять сунулся носом в книгу, словно пытаясь что-то вынюхать между строк.
– Какого же вы мнения о работе этого Ингенхауза? – спросил он наконец, откладывая книгу.
– Он клевещет на растительное царство! – Сенебье даже привскочил. – Но у него можно найти много верных суждений и некоторые его опыты убеждают. Разумеется, я в своих мемуарах скажу о том, что мне нравится и что не нравится в его работе.
– У вас, мне кажется, есть несомненное преимущество перед Ингенхаузом, – заметил после паузы Бонне. – Вы ведь давно изучаете свойства света, а голландец, сколько я мог заметить, не так уж много внимания уделяет этому.
– О, да! – воодушевился Сенебье. – Мне всегда представлялось, что не может же свет, излучаемый солнцем на землю, растрачиваться без пользы для нашей планеты, служа исключительно только для того, чтобы живые существа могли различать друг друга. Неужели потоки света проникают к нам только затем, чтобы раздражать сетчатку наших глаз?!
Бонне чуть улыбнулся: ну вот, посаженный на любимого конька, его друг совсем успокоился. Милый, добрейший Сенебье любит пышные выражения. Недаром же он в молодости брал уроки декламации.
Сенебье заторопился с отъездом: его ждала работа. Не будь он библиотекарем, Ингенхауз вряд ли опередил бы его в печати. Для научных занятий у Сенебье оставалось не так уж много времени. Три года ушло на приведение книг в порядок, составление каталога и справочника для читателей. Потом он принялся за разборку рукописей, хранящихся в библиотеке. Какие драгоценные манускрипты удалось ему обнаружить в этих залежах!
Нет, он не жалеет, что семь лет назад променял тихое место приходского священника на беспокойную должность городского библиотекаря Женевы…
Отец Жана, занимавшийся торговлей, хотел, чтобы его сын стал ловким, предприимчивым дельцом, одним из тех женевцев, о которых некий французский герцог сказал: «Если вы увидите женевца выбрасывающимся из окна, не раздумывая, бросайтесь за ним – не останетесь в накладе».
Но Жана привлекала другая Женева: город философов и естествоиспытателей; город искусных часовщиков и ювелиров, которые не только знали в совершенстве свое ремесло, но любили поспорить о мироздании и о свободе личности, о причинах войн и о способах питания растений. Об этих женевцах Жан Жак Руссо, их земляк, писал, что если с французским часовщиком можно говорить только о часах, то с женевским – о чем угодно.
Жана Сенебье привлекали и философия, и литература, и история, а больше всего – естествознание. Болезни людей, процесс дыхания, свет и жизнь – за что он только не брался. В ту эпоху еще многие считали, что один человек способен объять науку во всем ее многообразии. А Сенебье вдобавок занимался не только науками.
Достигнув совершеннолетия, он отправился в Париж. Но вовсе не затем, чтобы поразвлечься в веселых кварталах и приобрести, вместе с модной одеждой, этакий столичный лоск. Он просиживал целые дни в парижских библиотеках, изучая редкие книги. Случайно он познакомился с известным парижским драматическим актером Бризаром и стал брать у него уроки декламации. Бризар уверил себя, что этот прекрасно сложенный юноша, с его открытым простодушным лицом, самой природой создан для подмостков. Актер заставлял Жана без конца повторять длинные монологи из классических трагедий и часами бился, добиваясь от ученика ясности и простоты выражения. Если бы знал Бризар, что Жан вовсе не помышляет о сцене, что уроки декламации для него – лишь отвлечение, отдых, то, наверное, с бранью прогнал бы юношу.
Возвратясь в Женеву, Сенебье решил попробовать свои силы не на сцене и даже не в науке, а в литературе, написав «Назидательные сказки». Жанр этот был тогда модным, и сказки перевели на немецкий язык (родным языком Сенебье, как и большинства женевцев, был французский).
Литературный труд в те времена не считался профессией. Сенебье предстояло выбрать род занятий. Пройдя курс обучения, он в 1765 году, двадцати трех лет от роду, был посвящен в сан пастора. Еще через несколько лет ему дали приход.
Прослужил он в своем приходе четыре года и все это время усиленно вел ботанические наблюдения. Один из его биографов благочестиво замечает, что Сенебье «при помощи своих знаний естествоиспытателя укреплял любовь к творцу в душах своих прихожан». Возможно… Но как только в Женеве освободилось место библиотекаря, Сенебье не колеблясь покинул свой приход…
Библиотека отнимает куда больше времени, чем приход, но он продолжает свои наблюдения и опыты с прежним упорством.
Еще и еще раз он повторяет давнишние опыты своего учителя Бонне с листьями, погруженными в воду. И так же, как Ингенхауз, приходит к иным выводам, нежели Бонне, который считал, что пузырьки воздуха выделяются из воды, а не из листа. Не сговариваясь, ничего друг о друге не зная, Ингенхауз в деревушке под Лондоном и Сенебье в Женеве доказали одно и то же: пузырьки воздуха выделяются на свету самими листьями, и воздух этот – очищенный.
Сенебье пошел и дальше. Он дознался, что пузырьки выходят из глубины зеленой ткани, из мякоти, которую женевец назвал зеленой паренхимой. И еще: помещая зеленые растения в прокипяченную воду, Сенебье убедился, что в этом случае они пузырьков не выделяют; если же насытить воду углекислым газом, то на свету сразу начнется выделение очищенного воздуха, то есть кислорода; и пузырьков будет выделяться тем больше, чем богаче вода углекислым газом.
Ингенхауз, как и Пристли, все свое внимание уделял очистительной, гигиенической роли растений. Сенебье же заметил, что растение не просто очищает воздух на свету без всякой для себя пользы, а и само нуждается в продуктах испорченного воздуха. Женевец заключил, что листья каким-то образом перерабатывают один газ в другой. Очевидно, «неподвижный воздух» (углекислый газ) листья превращают в очищенный, а горючее начало отлагается в растении. Значит, очищение воздуха сочетается с процессом питания растений.
Вещество растения, рассуждает Сенебье, должно происходить из окружающей среды. Но из какой части этой среды – из почвы, из воды, из воздуха? Что не из почвы – это доказал еще Ван-Гельмонт, поставивший опыт с ивой. Что не из воды, как думал тот же Ван-Гельмонт, так это доказывается тем, что в воде растворено ничтожное количество твердого вещества, а также тем, что кактусы, например, и некоторые другие растения могут долго выносить жесточайшую засуху. Остается воздух, – вернее, углекислый газ, содержащийся в нем. И понятно, почему растительность может развиваться на бесплодных каменистых почвах (мы помним, что эти мысли развивал лет за тридцать до Сенебье Михаил Васильевич Ломоносов). Становится понятным, почему два растения, из которых одно выращено в почве, а другое в воде, не отличаются друг от друга по своему составу: оба черпают пищу на свету из одного и того же источника – воздуха.
Много времени посвятил Сенебье разгадке роли света в природе. Но уровень науки того времени не позволяет ему тут выйти за пределы догадок. И мысль его все время возвращается к растениям. Как действуют на них световые лучи?
Он проводит часы у своих колоколов, впоследствии получивших большую известность. Нет, это, разумеется, не церковные колокола. Колокола Сенебье – стеклянные. Это колпаки с двойными стенками.
Сенебье устанавливает на свету три колокола: в одном между стенок налита простая вода, в другом – красная жидкость, а в третьем – синяя. Под каждый колокол Сенебье помещает сосуд с растениями, опущенными в воду. Вода насыщена углекислым газом. Таким образом, свет падает на растения, пройдя предварительно через различно окрашенные жидкости. Ученому хочется узнать, под каким колоколом из растения выделится больше всего кислорода. А быть может, под всеми колоколами выделится одинаковое число пузырьков?
Оказывается, что больше всего кислорода под тем колоколом, где налита прозрачная вода, меньше всего – под тем, где налита синяя жидкость, сильно преломляющая световые лучи. И Сенебье заключает, что разложение углекислого газа и выделение кислорода идет быстрее всего под влиянием менее преломляемых лучей света.
В 1782 году, спустя три года после опубликования книжки Ингенхауза, вышла в свет та самая работа Сенебье, о которой он говорил с Бонне в саду на берегу Женевского озера. Это был трехтомный трактат под названием «Физико-химические мемуары о влиянии солнечного света на изменение тел трех царств природы и, в особенности, царства растений». И почти сразу же в печати разгорелся острый спор между автором трактата и Ингенхаузом, который еще года за два до того вновь обосновался при венском дворе в качестве лейб-медика.
Сенебье в своем трактате упрекнул Ингенхауза в том, что тот клевещет на растительное царство, утверждая, будто растения ночью отравляют воздух.
Ингенхауз откликнулся незамедлительно. Но учтивый и сдержанный с Пристли, тут он пустил в ход ядовитейшую иронию. Быть может, потому, что Пристли знала вся Европа, а с безвестным женевским библиотекарем можно было и не церемониться?
Клевета на растительное царство!.. Его коллега излишне чувствителен. Наука имеет дело не с эмоциями, а с фактами. Он, Ингенхауз, доказал, что растения очищают воздух только на свету, а в темноте отравляют его.
Спор между Ингенхаузом и Сенебье давно разрешен наукой. Как это случается иногда, оба оказались и правы и неправы. Ингенхауз явно преувеличивал, доказывая, что растения ночью выделяют чуть ли не яды. Ведь углекислый газ не является отравляющим веществом. И мы же помним, что сумасбродная лондонская вдова, которая, наслушавшись рассказов об опытах Пристли, велела заставить свою спальню на ночь кадками с крупными растениями, отнюдь не скончалась. Сенебье, в свою очередь, не принял во внимание, что растения в темноте не выделяют кислород, а лишь поглощают его, уже тем самым несколько ухудшая состав воздуха (лондонская вдова наутро пробудилась все же с головной болью).
Сенебье продолжал заниматься ботаникой до конца своей жизни. Он по-прежнему проводил много времени у своих колоколов, пытаясь разгадать свойства световых лучей. Впоследствии Пирам Декандоль, крупный женевский ботаник, говорил, что Сенебье тратил слишком много времени на повторение одних и тех же опытов, которые заведомо не могли дать точного ответа на поставленные вопросы. Но, быть может, в ходе этих опытов у Сенебье и рождались те удивительные догадки, которые нашли подтверждение десятилетия спустя?
Вот он в том же саду на берегу Женевского озера, волнуясь, убеждает старого Бонне:
– Если растения не могут существовать без света, то не вынуждены ли мы признать присутствие света в нашей пище, в нашем топливе?! Дерево, которым мы пользуемся для наших очагов, дает нам зимою тепло, огонь, который оно похитило у солнца. Это свет потухший, но всегда готовый вспыхнуть вновь!..
На пороге нового века, в 1800 году, Сенебье выпустил в свет «Физиологию растений». Применительно к растениям Сенебье первый употребил этот термин – «физиология».
* * *
Спустя 60 лет после смерти Сенебье, в 1869 году, на улицах Женевы появился однажды высокий худощавый молодой человек с крохотной бородкой, едва покрывающей подбородок, довольно густыми усами и огромными, очень выразительными глазами. Стоял теплый весенний день, и приезжий неторопливо бродил по городу, разглядывая достопримечательности, которые знал прежде лишь по книгам.
Он полюбовался островком Жан Жака Руссо… Походил по кварталам Сен-Жерве, где трудились знаменитые часовщики. Провел несколько часов в оранжереях Ботанического сада. С благоговением полистал в университетской библиотеке рукописи Вольтера и Руссо. Наконец, уже под вечер, набрел на книжную лавку и попросил, чтобы ему дали посмотреть сочинения женевских ботаников.
Старый букинист с длинной седой бородой сдвинул на лоб громадные очки в медной оправе и пытливо взглянул на покупателя, в котором признал иностранца, хотя тот свободно изъяснялся по-французски. Из темной своей каморки старик торопливо принялся выносить на свет объемистые тома в плотных переплетах. Он был уверен, что заполучил покупателя. Бережливые женевцы, да и французы, которых он считал почти соотечественниками, не часто приобретали книги. Укладывая тома на прилавок, старик любовно бормотал: «Мои Бонне, мои Сенебье, мои Соссюры, мои Декандоли…»
Молодой человек долго листал и перекладывал тяжелые книги. Он колебался: денег было мало. Вдруг улыбка осветила его лицо. Он припомнил, как его отец говаривал ему: «На книгах да на цветах, братец ты мой, никто еще не разорялся – это не карты и не вино».
