355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Люси Монтгомери » Энн в бухте Четырех Ветров » Текст книги (страница 11)
Энн в бухте Четырех Ветров
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 04:43

Текст книги "Энн в бухте Четырех Ветров"


Автор книги: Люси Монтгомери



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава двадцать восьмая
МЕЛОЧИ ЖИЗНИ

– Я вчера получила письмо от мистера Форда, – сказала Энн мисс Корнелии, которая забежала к ней с шитьем поболтать и попить чаю. – Он передает вам поклон.

– Не нужны мне его поклоны, – отрезала мисс Корнелия.

– Почему? – изумилась Энн. – Мне казалось, что он вам понравился.

– Вообще-то он мне понравился, но я никогда ему не прощу того, что он сделал с Лесли. Бедная девочка вся извелась, как будто ей без того было мало горя. А он небось как ни в чем не бывало разгуливает по Торонто. Одно слово – мужчина!

– Как вы догадались, мисс Корнелия?

– Энн, милочка, что ж у меня, глаз нет, что ли? Я знаю Лесли с пеленок. У нее такая тоска в глазах, и ей не с чего взяться, кроме как из-за этого писателишки. Никогда себе не прощу, что порекомендовала его Лесли. Но кто же знал, что он окажется совсем не таким, как прежние квартиранты. Те были самодовольные хлыщи, на которых она чихать хотела. Один попробовал было за ней приударить – так она его так отшила, что он, наверно, до сих пор не опомнился. Мне и в голову не приходило, что может случиться что-либо подобное.

– Только, ради Бога, не показывайте Лесли, что вы знаете ее тайну. Она будет очень расстроена.

– Не беспокойтесь, Энн, милочка, я понимаю, что к чему. Наказание с этими мужчинами! Сначала один сломал ей жизнь, а теперь другой еще добавил ей горя. Чтоб они все провалились!

– Кому это вы желаете провалиться? – спросил Джильберт, входя в комнату.

– Ясно кому – мужчинам. Одно зло от них.

– Но яблоко-то в райском саду съела Ева, мисс Корнелия.

– А кто ее обольстил и уговорил его съесть? Тварь мужского пола! – с торжеством парировала мисс Корнелия.

Лесли пережила первую остроту разлуки и нашла в себе силы жить дальше – как это бывает со всеми нами, какая бы беда нас ни постигла. Иногда, оказавшись в кругу друзей, она даже радовалась жизни. Но надежды Энн на то, что она постепенно забудет Оуэна Форда, не оправдывались: при каждом упоминании его имени в глазах Лесли, как она ни старалась это скрыть, мелькала мучительная жажда узнать хоть что-нибудь о дорогом ей человеке. Чтобы как-то удовлетворить эту жажду, Энн старалась рассказывать Джильберту и капитану Джиму о том, что пишет Оуэн, когда в доме бывала Лесли. В такие минуты на щеках Лесли вспыхивал лихорадочный румянец, или, наоборот, ее лицо резко бледнело. Но она никогда не заговаривала с Энн об Оуэне и никогда не вспоминала тот вечер на песчаной косе.

А тут еще умер ее старый пес. Лесли горько его оплакивала.

– Он столько лет был моим верным другом, – грустно говорила она Энн. – Его завел еще Дик примерно за год до нашей свадьбы. А когда он уплыл на «Четырех сестрах», то оставил Карло со мной. Пес очень ко мне привязался, и его привязанность помогла мне пережить тот страшный первый год после смерти мамы, когда я осталась совсем одна. Когда я узнала, что возвращается Дик, я подумала, что Карло больше не будет моей собакой. Но он совсем не обрадовался Дику, хотя раньше его очень любил. Он рычал на него, как на чужого, даже пытался укусить. А я была рада. Хоть одно существо на свете любило только меня. Этот старый пес согревал мне душу, Энн. Осенью мне стало ясно, что он не переживет зиму. Но я все-таки надеялась и старалась его поддерживать. Сегодня утром он был как будто в порядке. Лежал себе на коврике перед камином. Потом вдруг встал, подошел ко мне и положил голову мне на колени. Посмотрел на меня преданным взглядом своих добрых глаз, содрогнулся и умер. Мне его ужасно не хватает.

– Хочешь, я подарю тебе щенка, Лесли? – спросила Энн. – Я хочу купить Джильберту на Рождество щенка сеттера. Хочешь, я и тебе куплю?

Лесли покачала головой:

– Нет, не надо, Энн. Мне пока не хочется заводить другую собаку. Я не смогу ее полюбить. Может быть, когда-нибудь, когда пройдет время. В общем-то мне нужно иметь надежного сторожа. Но в Карло было что-то человеческое: сразу заменить моего старого друга новой собакой мне просто совестно.

За неделю до Рождества Энн уехала погостить в Эвонли. Следом за ней приехал Джильберт, и они весело встретили Новый год в компании старых друзей – Барри, Блайтов и Райтов. В мгновение ока они расправились с праздничным обедом, который миссис Рэйчел и Марилла долго и тщательно готовили.

Когда Энн и Джильберт вернулись в бухту Четырех Ветров, их домик был почти по крышу заметен сугробами: зима выдалась очень снежной. Но к их приезду капитан Джим расчистил дорожки и крыльцо, а мисс Корнелия разожгла камин и натопила домик.

– Как я рада вас видеть, душечка, – приветствовала она Энн. – Нет, вы когда-нибудь видели такие сугробы? Дом Моров весь занесло – мне его видно только со второго этажа. Как Лесли обрадуется вашему возвращению! Она там просто похоронена заживо. Благодарение Богу, что Дик умеет расчищать снег и даже очень любит эту работу. Сьюзен велела вам передать, что придет завтра. А ты куда собрался, капитан Джим?

– Да хочу добраться до Глена и посидеть со старым Мартином Стронгом. Ему недолго осталось жить и одному тоскливо. Друзей у него мало – всю жизнь был занят тем, что зарабатывал деньги, а на друзей времени не осталось.

Капитан Джим вышел и тут же вернулся, вспомнив важную новость:

– Я получил письмо от мистера Форда, миссис Блайт. Он пишет, что книгу взяли в издательство и она выйдет осенью. Как же я рад! Все-таки мне доведется увидеть ее в напечатанном виде!

– Он просто помешался на своей книге, – сказала мисс Корнелия, когда капитан Джим ушел. – А по мне, книг и так написано слишком много.

Глава двадцать девятая
ДЖИЛЬБЕРТ И ЭНН РАСХОДЯТСЯ ВО МНЕНИЯХ

Джильберт положил на стол толстый медицинский труд, который прилежно изучал, пока сгустившиеся мартовские сумерки не заставили его бросить это занятие. Он откинулся в кресле и задумчиво поглядел в окно. Стояла ранняя весна – самое малопривлекательное время года. Даже оранжевый закат был не в силах украсить мертвые раскисшие поля и почерневший лед в бухте. Лишь большой черный ворон медленно летел над свин-цово-серым полем. Интересно, лениво подумал Джильберт, куда летит этот ворон? Есть ли у него черная, милая его сердцу жена, которая ждет его в роще за Гленом? Или он молодой ворон и только собирается заняться поисками подруги? Или закоренелый старый холостяк, который считает, что не стоит связывать себя семьей? Кем бы он ни был, ворон скоро скрылся из виду в надвигающейся темноте, и Джильберт отвернулся от окна.

Языки пламени бросали блики на бело-зеленых Гога и Магога, на блестящую коричневую голову красавца сеттера, растянувшегося перед камином, на вазу с нарциссами, которые расцвели у Энн в ящике на подоконнике, и на саму Энн, сидящую за своим маленьким столиком с шитьем в руках. Однако она не шила, а мечтательно смотрела в огонь, ибо опять жила счастливой надеждой, стараясь не давать волю не покидающему ее ни днем ни ночью страху.

Джильберт, который называл себя «старым женатиком», по-прежнему глядел на Энн влюбленными глазами. Он до сих пор не мог до конца поверить, что она его жена. А вдруг ему это только снится?

– Энн, послушай меня, – начал Джильберт. – Я хочу с тобой поговорить.

– О чем? – весело спросила Энн. – У тебя необыкновенно серьезный вид, Джильберт. Честное слово, я сегодня ни разу тебя не ослушалась. Можешь спросить Сьюзен.

– Нет, я хотел поговорить не о тебе и не о нас. Это касается Дика Мора.

– Дика Мора? – насторожилась миссис Блайт. – Что ты можешь такого мне сообщить о Дике Море?

– Последнее время я много о нем думал. Помнишь, я осенью лечил у него фурункулы?

– Да, помню.

– Я тогда внимательно осмотрел шрамы у него на голове. Я всегда считал, что Дик Мор очень интересный медицинский случай. А последнее время я изучал историю трепанации и различные случаи ее применения. Энн, я пришел к выводу, что если Дика Мора положить в хорошую больницу и сделать трепанацию черепа, к нему может вернуться память и все его умственные способности.

– Джильберт! – протестующе воскликнула Энн. – Неужели ты это всерьез?

– Вполне. И я решил, что мой долг сообщить об этом Лесли.

– Не надо, не говори! – пылко вскричала Энн. – Джильберт, пожалуйста – пожалуйста! – не надо этого делать! Это жестоко! Обещай мне, что не скажешь!

– Но почему, Энн? Я не предполагал, что ты так к этому отнесешься. Будь же благоразумна…

– Я не хочу быть благоразумной… я не могу быть благоразумной… да, я и так благоразумна! Это ты хочешь поступить неблагоразумно. Джильберт, ты хоть на секунду задумался над тем, каково будет Лесли, если к Дику Мору вернутся его умственные способности? Ну подумай хорошенько! Она и так несчастна, но ей в тысячу раз легче быть нянькой Дика, чем его женой. Я это точно знаю! Не надо, Джильберт. Пусть все остается как есть.

– Я думал об этом, Энн. Но я считаю, что для врача превыше всего телесное и душевное здоровье пациента. Если есть хоть малейшая надежда вернуть человеку здоровье и умственные способности, врач обязан это сделать. А все остальные соображения отходят на второй план.

– Но Дик в этом смысле вовсе не твой пациент, – убеждала его Энн. – Если бы Лесли спросила тебя, можно ли для него что-нибудь сделать, – это было бы другое дело. Тогда твоим долгом было бы сказать, что ты об этом думаешь. Но ты не имеешь права вмешиваться в ее жизнь.

– Я не считаю это вмешательством. Дядя Дэйв сказал Лесли двенадцать лет назад, что Дику помочь нельзя. И она, конечно, в это верит.

– Но почему дядя Дэйв стал бы так говорить, если бы это не было правдой? Разве он хуже тебя разбирается в этом вопросе?

– Хуже, хотя ты, может быть, сочтешь, что я чересчур самонадеян. Но ты же знаешь, что дядя Дэйв отрицательно относится ко «всей этой новомодной резне», как он называет хирургические способы лечения. Он даже против операции при аппендиците.

– И правильно, – заявила Энн. – Я тоже считаю, что современные врачи чересчур увлекаются экспериментами над человеческим телом.

– Если бы я побоялся провести эксперимент, миссис Аллонби не было бы в живых, – возразил Джильберт. – Я пошел на риск и спас ей жизнь.

– Мне надоело без конца слушать про Роду Аллонби! – воскликнула Энн. В этом она была несправедлива: Джильберт ни разу не упомянул миссис Аллонби с того дня, как сказал Энн, что операция прошла успешно. А в том, что «чудесное» излечение миссис Аллонби без конца обсуждали в деревне, не было его вины.

Джильберт обиделся.

– Я не ожидал, что ты займешь такую позицию, Энн, – холодно сказал он, направляясь к двери своего кабинета. В первый раз Джильберт и Энн были на грани ссоры.

Но Энн бросилась за Джильбертом и затащила его обратно в гостиную.

– Джильберт, только не надо на меня сердиться. Садись. Я сейчас буду просить у тебя прощения. Я напрасно это сказала. Но если бы ты только знал…

Энн осеклась. Она не имеет права выдавать секрет Лесли.

– …если бы ты мог поставить себя на ее место, – закончила она фразу.

– Я постарался это сделать. Я обдумал этот вопрос и пришел к выводу: мой долг – сказать Лесли, что Дика, вероятно, можно вылечить. На этом моя ответственность кончается. Пусть она сама решает, как ей следует поступить.

– Ты не имеешь права взваливать на нее такую ответственность. Ей и так тяжело. Кроме того, Лесли бедна – ей просто нечем заплатить за операцию.

– Это тоже она должна решить сама, – упорствовал Джильберт.

– Гы говоришь, что Дика, может быть, удастся вылечить. А ты в этом уверен?

– Разумеется, нет. В таком случае не может быть уверенности. Если поражен сам мозг, нарушены его функции, тогда он может не поддаться лечению. Но если, как я считаю, потеря памяти и умственных способностей вызвана давлением вмятин в черепе на мозговые центры, тогда Дик, возможно, будет полностью излечен.

– Возможно! – воскликнула Энн. – Представь себе, что ты скажешь Лесли и она решится на операцию. Стоить эта операция будет очень дорого. Ей придется занять денег или продать ферму. А потом операция окажется безрезультатной, и Дик останется каким был. Как она сможет расплатиться с долгами, на что она будет жить и содержать этого беспомощного большого ребенка, если продаст ферму?

– Все это я понимаю. Но я убежден, что мой долг – сказать ей.

– Ты просто проявляешь знаменитое блайтовское упрямство, – простонала Энн. – Ну хоть не бери на себя всю ответственность. Посоветуйся с доктором Дэйвом.

– Я уже советовался, – неохотно пробурчал Джильберт.

– Ну и что он сказал?

– Вкратце то же, что и ты: оставь все как есть. Кроме его нелюбви к хирургии, боюсь, что он подходит к этому так же, как и ты: надо пожалеть Лесли.

– Ну вот! – торжествующе воскликнула Энн. – Джильберт, ты должен прислушаться к мнению человека, которому почти восемьдесят лет, который много видел и сам спас десятки жизней! Он гораздо опытней, чем ты!

– Спасибо.

– Не смейся. Это слишком серьезно.

– Вот и я то же самое говорю: это слишком серьезно. Человек превратился в беспомощное животное. А его можно вернуть к полезной жизни…

– Много от него раньше было пользы, – презрительно бросила Энн.

– У него есть возможность исправиться и искупить свою вину. Его жена этого не знает. А я знаю. Поэтому мой долг – сказать ей, что такая возможность существует. Таково мое решение.

– Не говори «решение», Джильберт. Посоветуйся с кем-нибудь еще. Спроси, что об этом думает капитан Джим.

– Хорошо. Но я не обещаю, что его мнение будет решающим. В таких вопросах человек должен решать сам за себя. Если я ничего не скажу Лесли, меня всю жизнь будет мучить совесть.

– Ох уж эта твоя совесть! – простонала Энн. – А у дяди Дэйва, по-твоему, нет совести?

– Есть. Но послушай, Энн, если бы дело не касалось Лесли, если бы это была чисто абстрактная дилемма, ты ведь согласилась бы со мной?

– Нет, не согласилась бы, – возразила Энн, стараясь уверить себя в своей правоте. – Ох, Джильберт, ты все равно меня не убедишь, хоть бы мы всю ночь проспорили. Спроси, что об этом думает мисс Корнелия.

– Ну, Энн, если ты берешь в союзницы мисс Корнелию, значит, ты исчерпала все доводы. Она, конечно, скажет: «Одно слово – мужчина!» и примется бесноваться. Нет, такое дело решать не мисс Корнелии. Решение должно принадлежать Лесли.

– Ты отлично знаешь, как она решит, – сказала Энн, которая была на грани слез. – У нее тоже есть понятие о долге. Я не понимаю, как ты можешь брать на свою совесть такую тяжесть. Я бы не смогла.

– Я могу привести в свою защиту слова из Библии: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными». Я от всего сердца верю этим словам. Главный долг человека – следовать истине так, как он ее видит и понимает.

– Только эта истина не даст свободы бедняжке Лесли, – вздохнула Энн. – Скорей всего, она закабалит ее еще больше. Ох, Джильберт, я не могу признать, что ты прав.

Глава тридцатая
РЕШЕНИЕ ЛЕСЛИ

Следующие две недели Джильберт был страшно занят – в Глене и в рыбацкой деревне вспыхнула эпидемия гриппа, – и он не смог, как обещал Энн, сходить к капитану Джиму. Энн хотелось думать, что он забыл про Дика Мора, и она никогда не напоминала об их разговоре.

«Имею ли я право сказать ему, что Лесли любит Оуэна Форда? – размышляла она. – Он никогда не проговорится, так что ее самолюбие не пострадает. А его это, может быть, убедит оставить Дика Мора в покое. Сказать? Нет, наверно, все же не надо. Я поклялась Лесли хранить тайну. Совсем я себя истерзала! Даже весне не радуюсь по-настоящему – и вообще ничему».

И вот наступил вечер, когда Джильберт вдруг предложил Энн сходить к капитану Джиму. У Энн упало сердце, но она согласилась, и супруги отправились на маяк. На дюнах мальчишки, пришедшие ловить корюшку, выжигали прошлогоднюю сухую траву. Розовая полоса огня ползла кверху и вот уже вздыбилась алыми знаменами на фоне темнеющего вдали залива, освещая бухту и рыбацкую деревню. Это живописное зрелище привело бы Энн в восторг, не будь она так сердита на Джильберта. Того, в свою очередь, тоже угнетала размолвка с женой, недовольство которой выражалось в самой ее походке, в надменно вскинутой голове, в холодной любезности ее замечаний. Губы Джильберта были упрямо сжаты, но во взгляде сквозила озабоченность. Он все равно выполнит свой врачебный долг так, как он его понимает, но ссора с Энн была слишком дорогой ценой. В общем, оба были рады, когда наконец дошли до маяка, и оба огорчились своей радости.

Капитан Джим, чинивший рыбацкую сеть, отложил ее в сторону и радостно приветствовал гостей. Энн показалось, что он сильно постарел. Волосы моряка стали совсем белыми, а руки немного тряслись. Но взгляд его голубых глаз был по-прежнему ясен и тверд.

Капитан Джим выслушал Джильберта в изумленном молчании. Энн, которая знала, что старик буквально боготворит Лесли, была уверена, что он встанет на ее сторону, хотя и не надеялась, что это заставит Джильберта изменить свое решение. Поэтому она была несказанно удивлена, когда капитан Джим грустно, но без малейших колебаний заявил, что Лесли, конечно, надо сообщить, что появилась возможность вылечить Дика.

– Вот уж не ожидала этого от вас, капитан Джим! – с упреком воскликнула она. – Я думала, что вы не захотите еще больше осложнить ее жизнь.

Капитан Джим покачал головой:

– Я и не хочу. Я вас вполне понимаю, миссис Блайт, мне самому ее очень жалко. Но, прокладывая курс по жизни, мы не должны руководствоваться нашими чувствами. Это может привести к кораблекрушению. Надежный компас только один – справедливость, и мы должны идти по нему. Я согласен с доктором. Если есть надежда вылечить Дика, надо сказать об этом Лесли. Тут, по-моему, не может быть двух мнений.

– Что ж, говорите, – с отчаянием сказала Энн. – Только не ждите пощады от мисс Корнелии.

– Да, Корнелия нас расстреляет с обоих бортов, – подтвердил капитан Джим. – Вы, женщины, – прелестные создания, миссис Блайт, только мыслите вы не очень логично. В этом вы, образованная дама, и Корнелия, которая едва умеет читать и писать, похожи как две капли воды. Собственно говоря, это не умаляет ваших достоинств. Логика – вещь жестокая и беспощадная. А сейчас я вскипячу чай, и поговорим о чем-нибудь более приятном.

– За чаем и разговором Энн немного успокоилась и по Дороге домой не была так холодна с Джильбертом, как собиралась. Наболевшую проблему она не поминала совсем и вполне дружелюбно болтала о другом. Джильберт понял, что, хотя с ним и не согласились, его простили.

– Капитан Джим сильно сдал за зиму, – грустно сказала Энн. – Боюсь, что он скоро отправится на поиски своей пропавшей Маргарет. Мне невыносимо об этом думать.

– Да, бухта Четырех Ветров осиротеет, когда капитан Джим «уйдет в последнее плавание», – согласился Джильберт.

На следующий день, к вечеру, он отправился к Лесли. Ожидая его возвращения, Энн в беспокойстве бродила по дому.

– Ну, что сказала Лесли? – спросила она, едва Джильберт переступил порог.

– Почти ничего, по-моему, я ее совершенно ошеломил.

– Но она согласилась на операцию?

– Она сказала, что подумает и скоро примет решение.

Джильберт устало опустился в кресло у камина. Разговор с Лесли дался ему нелегко. А ужас, который он увидел в ее глазах, когда до нее дошел смысл сказанного доктором, тяжелым грузом лежал у него на совести. Теперь, когда жребий был брошен, он сам начал сомневаться в правильности своего решения.

Энн покаянно посмотрела на мужа, потом опустилась на ковер у его ног и прижалась лбом к его руке.

– Джильберт, я тебе сильно отравила жизнь из-за этого дела. Но я больше не буду. Назови меня морковкой и прости.

Из этих слов Джильберт вывел, что Энн не будет его упрекать, как бы ни обернулось дело. Но все-таки на душе у него было неспокойно. Одно дело – долг в его абстрактном понимании, и совсем другое – реальность, особенно когда видишь переполненные ужасом глаза и без того несчастной женщины.

Следующие три дня Энн инстинктивно избегала Лесли. На третий вечер Лесли сама пришла к Блайтам и сказала Джильберту, что она приняла решение: она отвезет Дика в Монреаль на операцию.

Лесли была очень бледна и вновь куталась в покрывало отчужденности. Но в глазах миссис Мор уже не было отчаяния, воспоминание о котором терзало Джильберта все эти дни. Взгляд был холоден, и она тут же принялась обсуждать с Джильбертом практическую сторону дела. Надо было о многом подумать и многое предусмотреть. Получив нужную ей информацию, Лесли ушла домой. Энн предложила проводить ее.

– Лучше не надо, – отрывисто бросила Лесли. – После дождя земля совсем раскисла. До свидания.

– Похоже, я потеряла подругу, – со вздохом сказала Энн. – Если операция пройдет удачно и Дик Мор станет таким, как прежде, Лесли скроется в недоступные глубины своей души, где мы ее уже никогда не сможем отыскать.

– Может быть, она разойдется с ним? – предположил Джильберт.

– Лесли никогда этого не сделает. В ней очень сильно развито чувство долга. Ее бабушка внушила ей, что, если уж берешь на себя ответственность, то уклоняться от нее нельзя, каковы бы ни были последствия твоего решения. Это главное правило, которым Лесли руководствуется в жизни. Теперь такие взгляды, наверно, считаются старомодными.

– Не надо говорить с такой горечью, Энн. Ты же так не думаешь, ты и сама считаешь исполнение долга святым делом. И совершенно правильно. Беда нашего времени в том и заключается, что многие пытаются уклониться от ответственности. Отсюда все недовольство и все беспорядки в мире.

– Так сказал проповедник, – насмешливо отозвалась Энн. Несмотря на насмешливый тон, она знала, что Джильберт прав. Но как болела ее душа за Лесли!

Через неделю на их домик, как лавина, обрушилась мисс Корнелия. Джильберта не было дома, и Энн пришлось принять удар на себя.

Мисс Корнелия бросилась в бой, едва успев снять шляпку.

– Энн, неужели это правда? Неужели доктор Блайт и в самом деле сказал Лесли, что Дика можно вылечить? И она собирается ехать с ним в Монреаль, чтобы ему сделали операцию?

– Да, это правда, мисс Корнелия, – храбро ответила Энн.

– Тогда доктор Блайт поступил жестоко! – негодующе вскричала мисс Корнелия. – А я еще считала его порядочным человеком!

– Доктор Блайт считает, что это его долг. И я с ним согласна, – добавила Энн, считая себя обязанной встать на сторону мужа. —

– Нет, дорогая, вы с ним не согласны, – заявила мисс Корнелия. – Ни один человек, в ком живо сострадание, не может с этим согласиться.

– Капитан Джим согласился.

– Не говорите мне об этом безмозглом старикашке! – воскликнула мисс Корнелия. – Знать я не хочу, кто с кем согласился. Только подумайте, каково будет этой замученной, затравленной бедняжке!

– Мы об этом думали. Но Джильберт считает, что врач должен ставить на первое место физическое и душевное здоровье пациента.

– Одно слово – мужчина! Но о вас, Энн, я была лучшего мнения, – сказала мисс Корнелия уже без гнева, но со скорбью. И стала приводить Энн все те аргументы, которые та в свое время приводила Джильберту, а Энн мужественно защищала мужа тем оружием, которое он использовал для собственной защиты. Перепалка продолжалась долго, но наконец сама мисс Корнелия положила ей конец.

– Это чудовищно! – заявила она, едва удерживаясь от слез. – Просто чудовищно! Бедная, бедная Лесли!

– А о Дике разве не нужно подумать? – взмолилась Энн.

– О Дике? Дике Море? А чем ему плохо? Он сейчас гораздо лучше себя ведет и достоин уважения больше, чем раньше. Да кто он был? Пьяница и даже хуже! И вы собираетесь опять дать ему возможность безобразничать!

– Может быть, он исправится, – беспомощно предположила Энн.

– Как же, ждите! Дик Мор получил эти увечья в пьяной драке. Он наказан Господом Богом по заслугам. И я не верю, что доктор имеет право оспаривать волю Всевышнего.

– Никто не знает, как это случилось с Диком, мисс Корнелия. Может, не было никакой пьяной драки. Может быть, его избили грабители.

– Всякое бывает, да только верится в это с трудом, – отрезала мисс Корнелия. – Так или иначе, я поняла одно: дело сделано и всякие разговоры бесполезны. В таком случае, я замолкаю. Какой смысл биться головой о стену? Главное теперь – постараться утешить и поддержать Лесли. И, может, еще от этой операции не будет никакого проку, – добавила мисс Корнелия с надеждой в голосе.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю