Текст книги "Теория и история. Интерпретация социально-экономической эволюции"
Автор книги: Людвиг фон Мизес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Основной мишенью злобных нападок Маркса было прусское государство династии Гогенцоллернов. Он ненавидел этот режим не потому, что тот сопротивлялся социализму, а как раз потому, что он был склонён принять социализм. В то время как его соперник Лассаль заигрывал с идеей осуществления социализма в сотрудничестве с руководимым Бисмарком прусским правительством, Международное товарищество рабочих Маркса стремилось свергнуть Гогенцоллернов. Так как в Пруссии протестантская Церковь была подчинена государству и управлялась государственными чиновниками, Маркс не уставал поливать грязью христианскую религию. Тем более антихристианство стало догмой марксизма в тех странах, где интеллектуалы первыми были обращены в марксизм, как в России и Италии. В России Церковь даже в ещё большей степени зависела от государства, чем в Пруссии. В Италии XIX в. антикатолический уклон отличал всех, кто противостоял реставрации светской власти Папы римского и дезинтеграции только что обретённого национального единства.
Христианские церкви и секты не боролись с социализмом. Постепенно они воспринимали его основные политические и социальные идеи. Сегодня они, за небольшим исключением, откровенно отвергают капитализм и отстаивают либо социализм, либо интервенционистскую политику, которая неминуемо должна привести к установлению социализма. Но, разумеется, христианская церковь не может согласиться с разновидностью социализма, враждебной христианству и стремящегося к её запрещению. Церковь непримиримо противостоит антихристианским аспектам марксизма. Она пытается отделить свою программу социальных реформ от марксистской программы. Изначальную порочность марксизма она видит в материализме и атеизме.
Однако, борясь с марксистским материализмом, апологеты религии не понимают сути. Многие из них смотрят на материализм как на этическую доктрину: людям следует стремиться только к удовлетворению нужд своего тела и к жизни в удовольствиях и шумном веселье, и не следует заботиться о чем-либо ещё. Аргументы, выдвигаемые ими против этической доктрины материализма, не упоминают марксистскую доктрину и не имеют отношения к предмету спора.
Не более разумны и возражения, выдвигаемые против марксистского материализма теми, кто выбирает определённые исторические события (распространение христианства, крестовые походы, религиозные войны) и триумфально утверждает, что им невозможно дать материалистического истолкования. Любое изменение обстоятельств оказывает влияние на структуру спроса и предложения различных материальных вещей и тем самым на краткосрочные интересы некоторых групп людей. Поэтому можно показать, что некоторые группы в краткосрочном периоде получили выгоду, а некоторым в краткосрочном периоде был причинён ущерб. Следовательно, защитники марксизма всегда в состоянии указать на то, что тут замешаны классовые интересы, и тем самым свести на нет выдвинутые возражения. Разумеется, этот метод доказательства правильности материалистической интерпретации истории целиком и полностью ошибочен. Вопрос не в том, нанесён ли ущерб групповым интересам; им неизбежно всегда наносится ущерб, по крайней мере в краткосрочном периоде. Вопрос в том, было ли стремление данной группы к наживе причиной обсуждаемых событий. Например, определялись ли воинственность и войны нашего века краткосрочными интересами военной промышленности? Исследуя эти проблемы, марксисты никогда не упоминают, что там, где есть интересы «за», неизбежно есть также и интересы «против». Они никогда не объясняют, почему последние не преобладают над первыми. Но «идеалистические» критики марксизма по своей тупости не сумели вскрыть ни одной из ошибок диалектического материализма. Они даже не заметили, что марксизм прибегает к интерпретации классовых интересов, основываясь только на явлениях, которые широко осуждаются как негативные, и никогда не имеет дело с явлениями, которые всеми одобряются. Если военные действия приписываются козням военного капитала, а алкоголизм – козням алкогольной промышленности, то чтобы быть последовательным, необходимо приписывать чистоту – замыслам производителей мыла, а расцвет литературы и образования – интригам издательской и полиграфической отраслей. Но ни марксисты, ни их критики даже не задумались над этим.
Самое замечательное, марксистская доктрина исторических изменений никогда не подвергалась никакой разумной критике. Она смогла добиться триумфа потому, что её противники не вскрыли её ошибок и внутренней противоречивости.
Насколько превратно люди понимают марксистский материализм, показывает распространённая практика соединения марксизма и психоанализа Фрейда [29]. В действительности, невозможно представить более резкого контраста, чем между этими двумя доктринами. Материализм стремится свести психические явления к материальным причинам. Психоанализ, наоборот, исследует психические явления как автономную область. Если традиционная психиатрия и неврология пытаются объяснить причины всех изучаемых ими патологических состояний определёнными патологическими состояниями некоторых органов тела, то психоанализу удалось продемонстрировать, что причиной анормальных состояний тела иногда являются психические факторы. Это открытие было достижением Шарко и Йозефа Бройера, и великий подвиг Зигмунда Фрейда состоит в том, что на этой основе он построил всеобъемлющую систематическую дисциплину. Психоанализ является противоположностью всех разновидностей материализма. Если мы посмотрим на него не как на отрасль чистого знания, а как на метод лечения болезней, то назовём его тимологической отраслью (geisteswissenschaftlicher Zweig <гуманитарная отрасль (нем.). – Прим. перев.>) медицины.
Фрейд был скромным человеком. Он не предъявлял непомерных претензий по поводу важности своего вклада. Он был очень осторожен, когда касался проблем философии и отраслей знания, в развитии которых не принимал участия. Он не рискнул покритиковать ни одно из метафизических положений материализма. Он даже заходил так далеко, что признавал, что науке когда-нибудь удастся дать физиологическое объяснение изучаемым им явлениям психоанализа. Психоанализ представлялся ему истинным научно и незаменимым практически только до тех пор, пока этого не произошло. Критикуя марксистский материализм, он был не менее осторожен. Он открыто признавал свою некомпетентность в этой области <Фрейд 3. Введение в психоанализ: Лекции. – М.: Наука, 1989. С. 411–115>. Но всё это не меняет того факта, что психоаналитический подход по своей сути несовместим с эпистемологией материализма.
Психоанализ акцентирует роль, которую в человеческой жизни играет либидо, сексуальный импульс. До этого как психология, так и другие отрасли знания эту роль игнорировали. Психоанализ также даёт объяснение и этому невниманию. Но он ни в коей мере не утверждает, что секс является единственным человеческим побуждением, ищущим удовлетворения, и что все психические феномены вызываются им. Интерес психоанализа к сексуальным импульсам возник из-за того, что он начинался как терапевтический метод, а причиной большей части патологических состояний, с которыми ему приходилось иметь дело, было подавление сексуальных побуждений.
Некоторые авторы связывают вместе психоанализ и марксизм по той причине, что их обоих считали противоречащими теологическим идеям. Однако с течением времени теологические школы и различные вероисповедания стали по другому относиться к учениям Фрейда. Они не просто прекратили радикальное противостояние подобно тому, как они до этого поступили в отношении современных достижений астрономии и геологии и теорий филогенетического изменения строения организмов. Они пытаются интегрировать психоанализ в систему и практику пастырской теологии. Они рассматривают изучение психоанализа в качестве важной части подготовки духовенства <разумеется, немногие теологи будут готовы поддержать интерпретацию видного католического историка медицины профессора Пьетро Л. Энтральго, согласно которому Фрейд «завершил разработку некоторых возможностей, предлагаемых христианством». Entralgo P. L. Mind and Body, trans. by A.M. Espinosa, Jr. – N. Y.: P.J. Kennedy and Sons, 1956. P. 131>.
В настоящее время многие защитники авторитета церкви оказались предоставленными самим себе и сбитыми с толку в своём отношении к философским и научным проблемам. Они осуждают то, что могут или даже должны поддерживать. Борясь с ложными доктринами, они прибегают к помощи несостоятельных возражений, которые скорее усиливают склонность верить в то, что критикуемые доктрины верны, когда люди распознают ошибочность возражений. Будучи неспособными обнаружить реальные изъяны в ложных доктринах, эти апологеты религии в конце концов могут их одобрить. Это объясняет любопытный факт: в наши дни в христианской литературе существует тенденция принимать марксистский диалектический материализм. Так, пресвитерианский теолог профессор Александр Миллер считает, что христианство «может принимать во внимание истину, содержащуюся в историческом материализме, и факт классовой борьбы». Он не только предлагает церкви принять на вооружение основные принципы марксистской политики, что многие выдающиеся лидеры различных христианских конфессий уже делали до него. Он думает, что церковь должна «принять марксизм» как «квинтэссенцию научной социологии». Не странно ли примирять с никейским символом веры [30] доктрину, которая учит, что религиозные идеи суть надстройка над материальными производительными силами!
9. Марксистский материализм и социализм
Подобно многим разочаровавшимся интеллектуалам и подобно почти всем современным ему прусским аристократам, госслужащим, учителям и писателям Марксом двигала фанатическая ненависть к бизнесу и бизнесменам. Он повернулся к социализму, потому что считал его самым худшим наказанием, которое только можно придумать для ненавистных буржуа. В то же время он понимал, что единственная надежда социализма в том, чтобы предотвратить обсуждений всех «за» и «против». Нужно, чтобы люди принимали его эмоционально, не задавая вопросов о его последствиях.
Для этой цели Маркс адаптировал философию истории Гегеля – официальное кредо школ, которые он окончил. Гегель приписывал себе способность открывать публике скрытые планы Господа Бога. Не было причин, по которым доктор Маркс должен отойти в сторону и утаить от людей хорошую новость, которую сообщил ему его собственный внутренний голос. Социализм, объявил этот голос, непременно наступит, потому что судьба ведёт именно по этому пути. Бесполезно предаваться дебатам о том, чего следует ожидать от социалистического или коммунистического способа производства – блаженства или невзгод. Подобные дебаты были бы оправданы только в том случае, если бы люди были свободны в выборе между социализмом и какой-либо другой альтернативой. Кроме того, будучи более поздним в последовательности этапов исторической эволюции, социализм также необходимо является более высоким и более совершенным этапом, и все сомнения относительно его выгодности тщетны <см ниже. Гл. 8, раздел 4 и далее>.
Схема философии истории, которая описывает человеческую историю как достигающую кульминации и завершения в социализме, является сутью марксизма, главным вкладом Карла Маркса в просоциалистическую идеологию. Подобно всем аналогичным схемам, включая схему Гегеля, она порождена интуицией. Маркс назвал её наукой, Wissenschaft, поскольку в его время ни один эпитет не мог обеспечить доктрине большего престижа. В домарксистские времена не принято было называть философии истории научными. Никто не применял термин «наука» к пророчествам Даниила, Откровению святого Иоанна Богослова или произведениям Иоахима Флорского.
По тем же причинам Маркс назвал свою доктрину материалистической. В среде левого гегельянства, в которой Маркс жил до того, как поселился в Лондоне, материализм был признанной философией. Считалось само собой разумеющимся, что философия и наука не признают никакой иной трактовки проблемы духа и тела, кроме той, которой учит материализм. Авторы, которые не желали быть подвергнутыми анафеме в своём кругу, должны были избегать подозрений в каких-либо уступках «идеализму». Поэтому Маркс стремился называть свою философию материалистической. На самом деле, как указывалось выше, его доктрина вообще не затрагивала проблему духа и тела. Она не поднимает вопроса о том, как появляются на свет «материальные производительные силы», а также каким образом и почему они изменяются. Доктрина Маркса является не материалистической, а технологической интерпретацией истории. Но с политической точки зрения Маркс поступил правильно, что назвал свою доктрину научной и материалистической. Эти прилагательные создали ей репутацию, которую без них она бы никогда не завоевала.
Необходимо заметить, что Маркс и Энгельс не приложили никаких усилий, чтобы доказать обоснованность своей технологической интерпретации истории. На заре карьеры они чётко формулировали свои догмы, подобно процитированному выше афоризму о ручной и паровой мельницах <см. выше. Гл. 7, раздел 2>. С годами стали более сдержанными и осторожными; после смерти Маркса Энгельс иногда даже делал удивительные уступки «буржуазной» и «идеалистической» точке зрения. Но ни Маркс, ни Энгельс, ни один из их многочисленных последователей не попытались как-либо конкретизировать действие механизма, который бы на основе определённого состояния материальных производительных сил порождал определённую правовую, политическую и духовную надстройку. Их знаменитая философия никогда не выходила за рамки кратких соблазнительных резюме.
Полемические трюки марксизма имели успех и привлекли множество псевдоинтеллектуалов в ряды революционных марксистов. Но они не подвергли сомнению утверждения экономистов по поводу бедственных последствий социалистического способа производства. Маркс наложил табу на анализ функционирования социалистической системы как утопический, т.е. по его терминологии ненаучный, и как он, так и его последователи порочили всех, кто нарушал это табу. Хотя эта тактика никак не изменила факта, что весь вклад Маркса в дискуссию о социализме ограничился рассказом, что ему сказал его внутренний голос, а именно, что цель и замысел исторической эволюции человечества заключается в экспроприации капиталистов.
С эпистемологической точки зрения следует подчеркнуть, что марксистский материализм не выполняет того, что требует сделать материалистическая философия. Он не объясняет, каким образом в человеческом разуме возникают определённые мысли и ценностные суждения.
Разоблачение несостоятельности доктрины не равносильно подтверждению противоречащей ей доктрины. Потребность в констатации этого очевидного факта возникает в связи с тем, что многие люди его забыли. Разумеется, опровержение диалектического материализма подразумевает признание недействительными марксистские доказательства социализма. Но это не доказывает истинность утверждений о том, что социализм неосуществим, что он разрушит цивилизацию и приведёт к обнищанию всех и что его наступление не является неизбежным.
Маркс и все те, кто симпатизировал его доктрине, отдавали себе отчёт в том, что экономический анализ социализма покажет ложность просоциалистических аргументов. Марксисты остаются верными историческому материализму и отказываются слушать его критиков, поскольку они нуждаются в социализме по эмоциональным причинам.
Глава 8. Философия истории
1. Предмет истории
История имеет дело с человеческой деятельностью, т.е. с действиями, выполняемыми индивидами и группами индивидов. Она описывает обстоятельства, в которых живут люди, и способ, которым они реагируют на эти обстоятельства. Её объектом являются ценностные суждения и цели, к которым стремятся люди, руководимые этими суждениями, средства, к которым прибегают люди, чтобы достичь преследуемые цели, и результаты их действий. История изучает сознательную реакцию человека на состояние окружающей его обстановки, как природной среды, так и социального окружения, определённых действиями предшествующих поколений и его современников.
Каждый индивид рождается в определённой социальной и природной среде. Индивид не является просто человеком вообще, которого история может рассматривать абстрактно. В каждый момент своей жизни индивид является продуктом всего опыта, накопленного его предками, плюс того опыта, который он накопил сам. Реальный человек живёт как член своей семьи, своей расы, своего народа и своей эпохи; как гражданин своей страны; как член определённой социальной группы; как представитель определённой профессии. Он вдохновляется определёнными религиозными, философскими, метафизическими и политическими идеями, которые он иногда расширяет или видоизменяет своим собственным мышлением.
Его действия направляются идеологиями, которые он усвоил в своей среде. Однако эти идеологии не являются неизменными. Они представляют собой продукты человеческого разума и изменяются, когда новые мысли добавляются к старому ассортименту идей или заменяют собой отброшенные идеи. В поисках источника происхождения новых идей история не может идти дальше установления того, что они были произведены мышлением какого-то человека. Конечными данными истории, за пределы которых не может выйти никакое историческое исследование, являются человеческие идеи и действия. Историк может проследить возникновение идеи до другой, ранее разработанной идеи. Он может описать внешние условия, реакцией на которые были эти действия. Но он никогда не сможет сказать о новых идеях и новых способах поведения больше того, что они возникли в определённой точке пространства и времени в мозгу человека и были восприняты другими людьми.
Делались попытки объяснить рождение идей из «естественных» факторов. Идеи описывались как необходимый продукт географического окружения, физической структуры среды обитания людей. Эта доктрина явно противоречит имеющимся фактам. Многие идеи появляются на свет как реакция на раздражения физической среды обитания человека. Но содержание этих идей не определяется внешней средой. На одно и то же внешнее окружение разные индивиды и группы индивидов реагируют по-разному.
Разнообразие идей и действий пытались объяснить биологическими факторами. Человек как биологический вид подразделяется на расовые группы, имеющие чётко различимые наследуемые биологические признаки. Исторический опыт не мешает предположить, что члены определённой расовой группы лучше приспособлены для понимания здравых идей, чем члены других рас. Однако необходимо объяснить, почему у людей одной расы возникают различные идеи? Почему братья отличаются друг от друга?
Тем более сомнительно, является ли культурная отсталость указанием на необратимую неполноценность расовой группы. Эволюционный процесс, превративший звероподобных предков человека в современных людей, длился многие сотни тысяч лет. По сравнению с этим периодом тот факт, что некоторые расы ещё не достигли культурного уровня, который другие расы прошли несколько тысяч лет назад, не кажется имеющим большое значение. Физическое и умственное развитие некоторых индивидов протекает медленнее, чем в среднем, однако впоследствии они далеко превосходят большинство нормально развивающихся людей. Нет ничего невозможного в том, что то же самое явление характерно и для целых рас.
За пределами человеческих идей и целей, к которым стремятся люди, побуждаемые этими идеями, для истории не существует ничего. Если историк ссылается на смысл какого-либо факта, то он всегда ссылается либо на толкование, которое действующие люди дают ситуации, в которой им приходится жить и действовать, а также результатам предпринимаемых действий, либо на интерпретацию, которую результатам этих действий дают другие люди. Конечные причины, на которые ссылается история, всегда являются целями, к которым стремятся индивиды и группы индивидов. История не признаёт в ходе событий никакого иного значения и смысла, кроме того, который приписывают им действующие люди, судящие с точки зрения своих собственных человеческих дел.
2. Предмет философии истории
Философия истории смотрит на историю человечества с другой точки зрения. Она предполагает, что Бог или природа или какая-либо иная сверхчеловеческая сущность провиденциально направляет ход событий к определённой цели, отличной от целей, к которым стремится действующий человек. В последовательности событий есть скрытый смысл, вытесняющий намерения людей. Путь провидения – не является путём смертных людей. Близорукий индивид заблуждается, считая, что он делает выбор и действует в соответствии со своими собственными интересами. На самом же деле, он, не зная об этом, должен действовать так, чтобы в конечном итоге осуществился провиденциальный план. Исторический процесс имеет определённую цель, установленную провидением безотносительно к человеческой воле. Он представляет собой движение к предопределённой цели. Задача философии истории – оценить каждую фазу истории с точки зрения этой цели.
Если историк говорит о прогрессе или регрессе, то он имеет в виду одну из целей, к которым сознательно стремятся люди в своих действиях. В соответствии с этой терминологией прогресс означает достижение состояния дел, которое действующие люди считали или считают более удовлетворительным, чем предыдущие состояния. В терминологии философии истории прогресс означает движение вперёд по пути, ведущему к конечной цели, установленной провидением.
Любая разновидность философии истории должна ответить на два вопроса. Первый: в чём состоит конечная цель, и каким путём она достигается. Второй: какими средствами люди побуждаются или вынуждаются следовать этим курсом? Система является завершённой только в том случае, если даны ответы на оба эти вопроса.
Отвечая на первый вопрос, философ ссылается на интуицию. Чтобы подкрепить свою догадку, он может цитировать мнения более старых авторов, т.е. интуитивные умозрения других людей. Конечным источником знания философа неизменно является догадка – силой его интуиции – о замыслах провидения, до тех пор скрытых для непосвящённых. В ответ на возражения по поводу правильности его догадки, философ может дать только один ответ: внутренний голос мне говорит, что я прав, а вы ошибаетесь.
Большинство философий истории не только указывают конечную цель исторической эволюции, но также показывают путь, который должно пройти человечество, чтобы достигнуть этой цели. Они перечисляют и описывают последовательные состояния или этапы, промежуточные остановки на пути от самого начала до конечной цели. Системы Гегеля, Конта и Маркса принадлежат к этому классу. Другие приписывают некоторым нациям или расам определённую миссию, возложенную на них планами провидения. Такова, например, роль немцев в системе Фихте и роль нордической расы и арийцев в построениях современных расистов.
В соответствии с ответами, даваемыми на второй вопрос, можно выделить два класса философий истории.
Первая группа утверждает, что провидение избирает некоторых смертных людей в качестве особых инструментов для выполнения своего плана. Харизматический лидер наделяется сверхчеловеческими силами. Он является уполномоченным представителем провидения, обязанность которого направлять невежественную чернь по правильному пути. Он может быть наследственным королём или простолюдином, который стихийно захватил власть и которого слепая и злобная толпа из-за своей зависти и ненависти называет узурпатором. Для харизматического лидера значение имеет только одно: добросовестное выполнение своей миссии, не важно, какие средства он вынужден будет применять. Он выше всех законов и нравственных заповедей. Всё, что он делает, всегда правильно, а всё, что делают его оппоненты, – всегда неправильно. Такова была доктрина Ленина, который в этом пункте отклонился от доктрины Маркса <о доктрине Маркса см. выше. Гл. 7, раздел 3 и далее>.
Ясно, что философ не приписывает обязанности харизматического лидерства любому человеку, который претендует на это. Он проводит различие между законным лидером и злокозненным самозванцем, между богопосланным пророком и рождённым в аду искусителем. Законными лидерами он называет только тех героев и провидцев, которые заставляют людей идти к цели, установленной провидением. Так как относительно этой цели философии расходятся, то они расходятся также и при отделении законных лидеров от воплощений дьявола. Они расходятся в своих суждениях о Цезаре и Бруте, Иннокентии III и Фридрихе II, Карле I и Кромвеле, Бурбонах и Наполеонах.
Однако их разногласия идут намного дальше. Между кандидатами на высший пост существует соперничество, причиной которого является исключительно личное честолюбие. Никакие идеологические убеждения не разделяли Цезаря и Помпея, Ланкастерскую и Йоркскую династии, Троцкого и Сталина.
Причина их антагонизма была в том, что они стремились занять один и тот же пост, который, разумеется, мог получить только один человек. Здесь философ должен сделать выбор из разных претендентов. Присвоив себе власть говорить от имени провидения, философ благословляет одних претендентов и осуждает его соперников.
Вторая группа предлагает другое решение проблемы. Они считают, что провидение прибегает к хитрости. Разум каждого человека оно наделило определёнными импульсами, действие которых неизбежно приведёт к осуществлению его плана. Индивид думает, что он идёт своим собственным путём и стремится к своим собственным целям. Но невольно он вносит свой вклад в реализацию цели, которую желает достичь провидение. Таков был метод Канта <Кант И. Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане // Соч. в 6-ти тт. Т. 6. С. 5–23>. Затем его переформулировал Гегель и позже восприняли многие гегельянцы, в числе которых был Маркс. Именно Гегель отчеканил фразу «хитрость разума» (List der Vernunft) <Гегель Г. Философия истории. – СПб.: Наука, 1993. С. 84>.
Спорить с доктринами, выведенными из интуиции, бесполезно. Любая система философии истории является произвольной догадкой, которую нельзя ни доказать, ни опровергнуть. В нашем распоряжении нет средств, чтобы одобрить либо отвергнуть доктрину, предложенную внутренним голосом.
3. Разница между точкой зрения истории и точкой зрения философии истории
До XVIII в. большинство трактатов, рассматривающих человеческую историю в целом, а не просто конкретный исторический опыт, интерпретировали историю с точки зрения определённой философии истории. Эта философия редко явно определялась и конкретизировалась. Её догматы принимались как не требующие доказательств и при комментировании событий подразумевались неявно. Только в эпоху Просвещения некоторые выдающиеся философы отказались от традиционных методов философии истории и прекратили размышлять о скрытой цели провидения, направляющего ход событий. Они провозгласили новую социальную философию, абсолютно отличную от того, что называлось философией истории. Они смотрели на события с точки зрения целей, к которым стремятся действующие люди, а не с точки зрения планов, предписанных Богом или природой.
Значимость этого радикального изменения идеологической перспективы лучше всего иллюстрирует ссылка на точку зрения Адама Смита. Но прежде чем проанализировать идеи Смита, обратимся к Мандевилю.
Прежние этические системы были едины в осуждении эгоизма. Они находили простительным эгоизм крестьян и часто пытались оправдывать, или даже прославлять, страсть королей к возвеличиванию, но были непреклонны в осуждении стремления других людей к благополучию и богатству. Ссылаясь на Нагорную проповедь [31], они превозносили самоотречение и безразличие к сокровищам, как к преходящему и развращающему, и клеймили эгоизм как предосудительный порок. Бернар де Мандевиль в своей «Басне о пчёлах» сделал попытку подвергнуть сомнению эту доктрину. Он заметил, что эгоизм и стремление к материальному благополучию, обычно третируемые как пороки, в действительности представляют собой побудительные мотивы, действие которых создаёт благосостояние, процветание и цивилизацию.
Эту идею воспринял Адам Смит. В своём исследовании он не преследовал цель разработать философию истории в соответствии с традиционными образцами. Он не претендовал на то, что разгадал цели, которые провидение устанавливает человечеству и стремится реализовать, направляя его действия. Смит воздерживается от предсказаний по поводу судеб человечества и неотвратимой цели исторических изменений. Он просто хотел определить и проанализировать факторы, определявшие развитие человека от стеснённых условий прежних эпох до более удовлетворительных условий эпохи, в которой он жил. Именно с этой точки зрения он акцентировал тот факт, что «при внимательном исследовании в каждой частичке природы можно найти доказательства заботливости Творца» и «мы можем удивляться его мудрости и благости в самих заблуждениях и слабостях человека». Богатые, стараясь «удовлетворить свои пустые и ненасытные желания» «невидимой рукой направляются» по такому пути, что они «без всякого преднамеренного желания, и вовсе того не подозревая, служат общественным интересам и умножению человеческого рода» <Смит А. Теория нравственных чувств. – М.: Республика, 1997. С 119, 185>. Веря в существование Бога, Смит не мог не находить в нём и его провиденциальной заботе причины всего земного, точно так же, как позже католик Бастиа говорил о персте Божьем <Bastiat. Harmonies economiques 2d ed. – Paris. 1851. P. 334>. Но ссылаясь на Бога никто из них не предполагал делать каких-либо утверждений о тех целях, которые Бог желает реализовать в ходе исторического развития. Цели, исследовавшиеся в их работах, были целями, к которым стремились действующие люди, а не провидение. Упоминаемая ими предустановленная гармония не оказывала влияния на их эпистемологические принципы и способ аргументации. Это было всего лишь средством примирить чисто светские и земные процедуры, применяемые ими в научной работе, и свои религиозные убеждения. Они позаимствовали этот приём у верующих астрономов, физиков и биологов, прибегавших к нему, не отклоняясь в своих исследованиях от эмпирических методов естественных наук.
Причиной, заставившей Адама Смита искать такого примирения было то, что он – как и Мандевиль до него – не сумел освободиться от норм и терминологии традиционной этики, осуждавшей как порочное желание человека улучшить материальные условия своего существования. Соответственно, он столкнулся с парадоксом. Как может быть так, что действия, обыкновенно порицаемые как порочные, приводят к результатам, которые обычно хвалят как благотворные. То, что имеет своим результатом благо, не может отвергаться как нравственно порочное. Порочны только те действия, которые приводят к порочным результатам. Но утилитаристская точка зрения не стала доминирующей. Общественное мнение всё ещё цепляется за домандевилианские идеи. Оно с неодобрением относится к успеху бизнесмена в обеспечении потребителей товарами, которые больше соответствуют их желаниям. Оно косо смотрит на богатство, приобретённое в торговле и промышленности, и находит его простительным только в том случае, если владелец компенсирует его, делая взносы в благотворительные организации.
