355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Людвиг фон Мизес » Теория и история. Интерпретация социально-экономической эволюции » Текст книги (страница 1)
Теория и история. Интерпретация социально-экономической эволюции
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 12:06

Текст книги "Теория и история. Интерпретация социально-экономической эволюции"


Автор книги: Людвиг фон Мизес


Жанры:

   

Философия

,

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Людвиг фон Мизес
ТЕОРИЯ  И  ИСТОРИЯ
Интерпретация социально-экономической эволюции
Предисловие к русскому изданию

А.В. Куряев, кандидат экономических наук

Знакомство российского читателя с творчеством одного из величайших мыслителей XX в. – Людвига фон Мизеса началось недавно, в начале 90-х годов. Он прославился прежде всего как экономист – основатель неоавстрийской школы в экономической науке, которую часто называют экономическим либерализмом. Однако менее известно, что Мизес также являлся глубоким философом и политологом.

Его философское наследие, конечно, неразрывно связано с экономической наукой. Мизес всесторонне разработал эпистемологические основания экономической науки и заложил основы новой общей теории познания (последнее остаётся наименее известным и неоценённым аспектом научного наследия Мизеса, так что нашего читателя ждёт ещё много открытий). И кроме того, на прочном фундаменте выводов экономической теории он заново сформулировал основные положения утилитаристской этики, уточнив при этом значение основных понятий философии утилитаризма. Правда, большинство современных последователей Мизеса не разделяет его этической теории (что, на наш взгляд, ошибочно). Этическая доктрина современных «австрийцев» базируется на одной из разновидностей теории естественного права.

Возможно, многих удивит тот факт, что в ходе политологического и политического анализа Мизес постоянно обращается к проблемам эпистемологии, а обсуждая эпистемологические вопросы, приходит к политическим выводам. К примеру, он считал позитивизм «эпистемологическим обоснованием тоталитаризма». Но именно в своих эпистемологических сочинениях Мизес разработал, по его собственной оценке, «новую методологию, незаменимую для проведения научного анализа серьёзных политических проблем».

Книга «Теория и история» является главным сочинением Людвига фон Мизеса в области теории познания и методологии. В ней содержатся не только эпистемологические основы разработанного им уникального методологического подхода к экономической науке, но и эпистемология, и методология исторической науки. Ядро эпистемологии Мизеса составляет концепция методологического дуализма, основанного на простом, но ключевом положении о том, что метод изучения поведения человеческих существ должен радикально отличаться от метода, с помощью которого анализируются камни, планеты, атомы или молекулы.

Все эпистемологические рассуждения Мизеса начинаются с признания того, что существует фундаментальное различие между областью событий, которые исследуются естественными науками, и сферой человеческой деятельности, являющейся предметом экономической науки и истории. Вообще, предположение о том, что эпистемологические характеристики одной отрасли знания обязательно должны быть применимы во всех остальных, Мизес считал одним из наихудших эпистемологических предрассудков.

В своём произведении Мизес также всесторонне исследует важное для его методологической системы различие между теорией и историей. В центре внимания эпистемологические особенности метода исторической науки – метода специфического понимания посредством идеальных типов (в отличие от категорий и понятий, с одной стороны, естественных наук, а с другой – праксиологии, теоретической науки о человеческой деятельности, частью которой является экономическая теория).

В условиях методологического вакуума, образовавшегося в результате утраты монопольного положения марксистского метода, издание книги Мизеса на русском языке, безусловно, станет заметным явлением в развитии всех общественных наук в России, и ни одно исследование в области общественных наук не сможет считаться серьёзным, если в нём не будет сформулирована позиция автора по отношению к идеям, сформулированным в этом произведении.


Предисловие

За свою долгую и продуктивную жизнь Людвиг фон Мизес опубликовал много книг и статей. Каждая из них стала важным вкладом в теорию и применение экономической науки. Но в их ряду четыре великих шедевра, четыре бессмертных памятника величайшему экономисту и исследователю человеческой деятельности нашего столетия. Первый – Теория денег и кредита (1912). С этой работой Мизес утвердился как первоклассный экономист. В ней он впервые интегрировал теорию денег и теорию относительных цен, а также наметил в общих чертах разработанную позже теорию делового цикла. Второе великое произведение Мизеса – Социализм (1922), в котором была дана окончательная и исчерпывающая критика социализма и показано, что в условиях социалистического порядка корректный экономический расчёт невозможен. Третьим был колоссальный трактат Человеческая деятельность (1949), в котором изложена целостная структура экономической теории и анализа действующего человека. Эти три работы оставили след в экономической теории и сыграли важную роль в австрийском возрождении, происходившем в США на протяжении последних десятилетий.

Однако четвёртое и последнее великое произведение Л. Мизеса Теория и история (1957) не имело большого резонанса и редко цитируется даже молодыми экономистами недавнего австрийского возрождения. Оно остаётся забытым шедевром Мизеса. Однако это произведение представляет собой философскую опору и дальнейшее развитие философии, лежащей в основании Человеческой деятельности. Эта великая методологическая книга Людвига фон Мизеса объясняет основы его подхода к экономической теории и даёт блестящую критику таких ложных альтернатив, как историзм, сциентизм и марксистский диалектический материализм.

Несмотря на свою важность, Теория и история не получила известности, потому что в нашу эпоху слепой академической специализации экономическая наука не желает иметь дело ни с чем, что имеет привкус философии. Безусловно, гиперспециализация играет свою роль, но в последние несколько лет интерес к методологии и фундаментальным основам экономической теории резко усилился. Так что можно было предположить, что уж специалисты в этой области найдут что обсудить и почерпнуть в этой книге, а экономисты не настолько увязли в жаргоне и путаном стиле, чтобы не откликнуться на ясную и искромётную прозу Мизеса.

Весьма вероятно, что игнорирование Теории и истории связано как раз с содержанием её философского посыла. Многие знают о той долгой и одинокой борьбе, которую Мизес вёл против этатизма во имя laissez-faire, но мало кто понимает, что в среде экономистов существует намного более сильное сопротивление методологии Мизеса, чем его политике. В конце концов, сегодня среди экономистов приверженность свободному рынку не является редким явлением (хотя и не отличается мизесовской безошибочной последовательностью). Но немногие готовы принять на вооружение типично австрийский метод, систематизированный Мизесом и названный им праксиологией.

В основе подхода Мизеса и праксиологии лежит концепция, с которой он начинает Теорию и историю: методологический дуализм, ключевое положение о том, что способ и методология изучения и анализа людей должны радикально отличаться от анализа камней, планет, атомов или молекул. Почему? Очень просто: потому что сущность людей состоит в том, что они имеют цели и намерения и что они пытаются достичь этих целей. Камни, атомы, планеты не имеют целей или предпочтений; следовательно, они не выбирают между альтернативными курсами действий. Атомы и планеты движутся или их движут; они не могут выбирать, производить отбор путей действий, менять свои намерения. Мужчины и женщины могут и делают это. Поэтому атомы и камни можно подвергнуть исследованию, можно вычертить их курсы и предсказать траектории. С людьми этого проделать нельзя; каждый день люди учатся, обретают новые ценности и цели, меняют свои намерения; в отношении людей невозможно сформулировать предсказаний, как это можно сделать в отношении объектов, не имеющих мозга или не обладающих способностью учиться и выбирать.

Сейчас нам понятно, почему экономисты так упорно сопротивляются подходу Людвига фон Мизеса. Дело в том, что экономическая наука, подобно всем остальным социальным наукам, находится во власти мифа, который Мизес справедливо и пренебрежительно называл сциентизмом идеи о том, что единственным подлинно научным подходом к изучению человека является подражание подходу физических наук, в частности, наиболее престижной из них физике. Чтобы стать столь же подлинно научной, как физика и другие естественные науки, экономическая наука должна избегать таких концепций, как намерения, цели и обучение; она должна отвлечься от разума человека и просто описывать события. Она должна не обсуждать изменение намерений, а утверждать, что события предсказуемы, так как по первоначальному девизу Эконометрического общества наука это предсказание. А чтобы стать твёрдой и настоящей наукой, экономическая теория должна рассматривать людей не как уникальные создания, а как однородные и потому предсказуемые части данных. Одна из причин, по которой ортодоксальная экономическая теория всегда испытывала огромные трудности с ключевой концепцией предпринимателя, состоит в том, что каждый предприниматель очевидно уникален, а неоклассическая экономическая теория не умеет справляться с индивидуальной уникальностью.

Кроме того, предполагается, что настоящая наука должна опираться на один из вариантов позитивизма. Так, в физике учёный сталкивается с большим количеством однородных, единообразных составных частей события, которые можно исследовать на предмет выявления количественных регулярностей и констант, например, скорости, с которой объекты падают на землю. Соответственно, для объяснения классов поведения или движений учёный формулирует гипотезы и затем дедуцирует различные утверждения, с помощью которых он может проверить теорию сравнением с реальным, эмпирическим фактом, с наблюдаемыми частями событий. (Например, теория относительности может быть проверена изучением определённых эмпирически наблюдаемых характеристик затмения.) В версии старого позитивизма учёный верифицирует (т.е. подтверждает) теорию посредством её эмпирической проверки. В более нигилистичном неопозитивизме Карла Поппера, в ходе эмпирической проверки исследователь может только фальсифицировать (т.е. опровергнуть) или нефальсифицировать теорию. В любом случае, его теории всегда являются предварительными и никогда несомненно истинными, поскольку он всегда обнаружит, что другие, альтернативные теории смогут лучше объяснить более широкий класс явлений, что новые факты могут войти в противоречие с теорией. Учёный должен всегда носить маску скромности и непредвзятости.

Одним из проявлений гениальности Людвига фон Мизеса было осознание, что здравая экономическая теория не следует этим путём, и разработал убедительное обоснование этого любопытного факта. Вокруг скорее идиосинкразического использования Мизесом термина априори существовало много ненужной путаницы, что давало энтузиастам современных научных методов шанс воспользоваться ею, чтобы отвергать Мизеса как просто ненаучного мистика. Мизес увидел, что исследователи человеческой деятельности находятся, с одной стороны, в лучшем, а с другой в худшем, но, вне всяких сомнений, в отличающемся положении, по сравнению с представителями естественных наук. Физик видит перед собой события, состоящие из однородных составных частей, и путём проб и ошибок формулирует и проверяет объясняющие, или причинные теории для этих эмпирических событий. Но в человеческой истории мы, сами будучи людьми, уже знаем причины событий; а именно тот первичный факт, что люди имеют цели и намерения и действуют, чтобы их достичь. И этот факт известен не предварительно и с какими-то колебаниями, а абсолютно и аподиктически.

Чтобы продемонстрировать разницу между двумя фундаментальными подходами к человеческому поведению, Мизес на своих лекциях приводил пример: наблюдение за поведением людей на станции Грэнд Сентрал в час пик. Объективный, или подлинно научный бихевиорист, говорил он, будет наблюдать эмпирические события: например, людей, бесцельно мечущихся взад и вперёд в определённое предсказуемое время дня. И это всё, что он узнает. Но истинный исследователь человеческой деятельности начнёт с факта, что любое человеческое поведение является целеустремлённым, и поймёт, что цель состоит в том, чтобы утром добраться из дома до поезда, чтобы доехать до работы, а вечером, наоборот, и т.д. Не возникает никаких сомнений, кто из них узнает больше о человеческом поведении, и, следовательно, кто будет подлинным учёным.

Именно из этой аксиомы, факта целеустремлённого человеческого действия, дедуцируется вся экономическая теория; экономическая наука исследует логические следствия всепроникающего факта действия. Так как мы обладаем абсолютным знанием, что человеческая деятельность является целеустремлённой, то знание выводов на каждом шаге логической цепочки обладает такой же достоверностью. В проверке этой теории нет никакой необходимости, если эта концепция вообще имеет какой-либо смысл в этом контексте.

Является ли факт человеческой целеустремлённой деятельности верифицируемым? Является ли он эмпирическим? Да, но определённо нет в точном, или количественном понимании, в котором его применяют те, кто подражает физике. Этот эмпиризм широкий и качественный, вытекающий из сущности человеческого опыта; он не имеет ничего общего со статистикой и историческими событиями. Кроме того, он зависит от того факта, что все мы являемся людьми и поэтому можем использовать это знание, применяя его к другим представителям этого биологического вида. В ещё меньшей степени аксиома целеустремлённой деятельности является фальсифицируемой. После того, как это упомянуто и обсуждено, становится таким очевидным, что она составляет самую суть нашего опыта в этом мире.

Точно также экономическая теория не нуждается в проверке, так как её невозможно проверить путём сличения её утверждений с однородными составными частями единообразных событий. Таких событий просто не существует. С помощью использования статистики и количественных данных можно попытаться замаскировать этот факт, но их кажущаяся точность основывается на исторических событиях, которые не являются однородными ни в каком смысле. Любое историческое событие представляет собой сложную, уникальную равнодействующую влияния многих причинных факторов. Так как оно уникально, его нельзя использовать для позитивистских проверок. Так как оно уникально, его также нельзя объединять с другими событиями в форме статистических корреляций и получать при этом какой-либо осмысленный результат. К примеру, при анализе деловых циклов недопустимо считать каждый цикл строго однородным по отношению ко всем другим и, следовательно, складывать, умножать, манипулировать и сопоставлять данные. Усреднение двух временных рядов и гордое заявление, что ряд Х имеет четырехмесячное опережение по сравнению с рядом Y в некоторой фазе цикла, не несёт никакого смысла. Так как: (а) ни один конкретный временной ряд может не иметь четырехмесячного опережающего лага, и эти лаги могут иметь широкий разброс значений; и (b) среднее любых прошлых рядов не имеет никакого отношения к будущим данным, которые будут иметь в конечном итоге непредсказуемые отличия от предшествующих циклов.

Благодаря тому что Людвиг фон Мизес разрушал все попытки использовать статистику для построения или проверки теории, его обвиняли в том, что он является чистым теоретиком и не испытывает никакого интереса к истории. Наоборот, и это является центральной темой Теории и истории, именно позитивистам и бихевиористам недостаёт уважения к уникальному историческому факту, когда они пытаются втиснуть сложные исторические факты в прокрустово ложе движений атомов или планет. В человеческой деятельности сложное историческое событие само нуждается в объяснении, насколько это возможно, посредством различных теорий; но оно никогда не может быть полностью или точно детерминировано ни одной теорией. Проблемы, возникающие от того, что предсказания кандидатов в экономические прорицатели всегда сталкиваются с морем данных, особенно тех, которые предъявляют претензии на количественную точность, в главном течении экономической науки решаются путём очередной тонкой настройки модели и повторных попыток. Именно Людвиг фон Мизес признал, что самую суть человеческого бытия составляет свобода разума и выбора, и понял, что, следовательно, научное стремление к детерминизму и полной предсказуемости является поиском невозможного и поэтому глубоко ненаучно.

Нежелание некоторых молодых австрийцев бросать вызов господствующей методологической ортодоксии ведёт либо к открытому принятию позитивизма, либо вообще к отказу от теории в пользу туманно эмпирического институционализма. Погружение в теорию и историю заставило бы осознать, что истинная теория не оторвана от мира реального, действующего человека и что можно отказаться от научных мифов, продолжая использовать аппарат дедуктивной теории.

Подлинного возрождения австрийской теории не произойдёт до тех пор, пока экономисты не прочитают и не усвоят жизненно важные уроки этого, к сожалению, игнорируемого произведения. Без праксиологии никакая экономическая теория не будет истинно австрийской или истинно здравой.

Мюррей Ротбард

Нью-Йорк, 1985


Введение

1. Методологический дуализм

Смертный человек не знает, какой представляется Вселенная и всё что в ней содержится, сверхчеловеческому интеллекту. Возможно, этот величественный разум будет в состоянии дать логически последовательное и всеобъемлющее объяснение всех явлений. К великому сожалению, по крайней мере до сих пор, человек путался, пытаясь преодолеть пропасть между разумом и материей, наездником и лошадью, каменщиком и камнем. Было бы нелепо представлять эту неудачу в качестве достаточного доказательства правильности дуалистической философии. Единственный вывод, который можно из этого сделать, это то, что наука, – по крайней мере на данном этапе – должна принять на вооружение дуалистический подход не столько в качестве философского объяснения, а скорее как методологический приём.

Методологический дуализм воздерживается от любых утверждений по поводу сущностей и метафизических концепций. Он просто учитывает тот факт, что мы не знаем, каким образом внешние события – физические, химические и физиологические – влияют на человеческие мысли, идеи и ценностные суждения. Всё это расщепляет царство знания на две отдельные области: царство внешних событий, обычно называемое природой, и царство человеческого мышления и деятельности.

Наши предки смотрели на эту проблему с этической или религиозной точек зрения. Материалистический монизм отвергался как несовместимый с христианским дуализмом Создателя и создания, бессмертной души и смертного тела. Детерминизм отвергался как несовместимый с основополагающими принципами морали, а также с уголовным кодексом. Большая часть аргументов, выдвигавшихся в этих спорах в поддержку соответствующих догм, были несущественными и неуместны с точки зрения методологии сегодняшнего дня. Детерминисты ограничивались постоянным повторением своего тезиса, почти не делая попыток как-то его обосновать. Индетерминисты не признавали утверждения своих противников, но были неспособны атаковать их слабые места. Длительные дебаты оказались не очень плодотворными.

Когда на сцене появилась новая наука – экономика, предмет споров изменился. Политические партии страстно отвергали все практические выводы, к которым необходимо приводила экономическая мысль, но, не будучи способными выдвинуть ни одного здравого возражения против их истинности и корректности, уводили спор в область эпистемологии и методологии. Экспериментальные методы естественных наук были провозглашены единственно адекватным способом исследования, а индукция на основе чувственного опыта – единственно допустимым способом научного рассуждения. Они вели себя так, как будто никогда не слышали о логических проблемах, связанных с индукцией. Всё, что не было ни экспериментированием, ни индукцией, в их глазах являлось метафизикой, – термин, который они использовали как синоним бессмыслицы.

2. Экономическая наука и метафизика

Науки о человеческой деятельности начинают с того факта, что человек целенаправленно стремится к выбранной им цели. Именно эту целеустремлённость все разновидности позитивизма, бихевиоризма и панфизикализма стремятся либо вообще отрицать, либо обойти молчанием. Однако было бы глупо отрицать, что человек, очевидно, ведёт себя так, как будто стремится к определённым целям. Поэтому отрицание целеустремлённости в установках человека можно отстоять, только если предположить, что выбор и целей, и средств всего лишь кажущийся и что человеческое поведение в конечном итоге определяется психологическими событиями, которые можно полностью описать на языке физики и химии.

Даже самые фанатичные поборники «единой науки» [1] избегают недвусмысленно поддерживать столь резкую формулировку своего фундаментального тезиса. До тех пор пока не будет открыта определённая связь между идеями и физическими или химическими событиями, из которых они возникают как регулярное следствие, тезис позитивистов остаётся эпистемологическим постулатом, выведенным не из научно установленного опыта, а из метафизического мировоззрения.

Позитивисты говорят, что когда-нибудь появится новая научная дисциплина, которая выполнит свои обещания и опишет во всех деталях процессы, производящие в теле человека определённые идеи. Давайте не будем сегодня ссориться по поводу подобных проблем будущего. Но очевидно, что это метафизическое утверждение никоим образом не способно лишить обоснованности результаты дискурсивного рассуждения наук о человеческой деятельности. По эмоциональным причинам позитивистам не нравятся необходимые выводы, к которым человека приводят экономические учения. Но будучи не в состоянии найти никаких изъянов ни в рассуждениях экономистов, ни в получаемых на их основе выводах позитивисты прибегают к метафизическим схемам с целью дискредитировать эпистемологические основания и методологический подход экономической науки.

В метафизике нет ничего плохого. Без неё человек обойтись не может. К сожалению, позитивисты ошибочно использовали термин «метафизика» как синоним бессмыслицы. Но ни одно метафизическое утверждение не должно противоречить выводам дискурсивного рассуждения. Метафизика не является наукой, и апеллирование к метафизическим понятиям в контексте исследования научных проблем бесполезно. Это верно также и в отношении метафизики позитивизма, которой её сторонники дали название антиметафизика.

3. Регулярность и предсказание

Эпистемологически отличительным признаком того, что называется природой, следует считать устанавливаемую и необходимую регулярность взаимосвязи и последовательности явлений. С другой стороны, отличительным свойством того, что мы называем областью человеческого или историей, или лучше сферой человеческой деятельности, является отсутствие такой универсально господствующей регулярности. В идентичных условиях камни всегда одинаково реагируют на одинаковые стимулы; мы можем что-то узнать об этих постоянных моделях реагирования и можем использовать это знание, направляя свои действия к определённым целям. Наша классификация естественных природных объектов и присваивание названий этим классам есть результат этого познания. Камень суть вещь, которая реагирует определённым образом. Люди по-разному реагируют на одинаковые стимулы, и в разные моменты времени реакция одного и того же человека может отличаться от его предшествующего или более позднего поведения. Людей нельзя сгруппировать в классы, члены которых всегда реагировали бы одинаковым образом.

Это не значит, что будущие человеческие действия абсолютно непредсказуемы. В определённой степени их можно предвосхитить. Но методы, применяемые в подобных прогнозах, и рамки их применимости логически и эпистемологически совершенно отличны от методов, которые применяются в прогнозировании природных событий.

4. Концепция законов природы

Опыт всегда представляет собой опыт прошлых событий. Опыт относится к тому, что было и больше не существует, к событиям, навсегда исчезнувшим в потоке времени.

Осведомлённость о регулярности во взаимной связи и последовательности многих явлений не затрагивает того факта, что опыт имеет отношение к тому, что случилось когда-то в прошлом в определённом месте в определённое время при обстоятельствах, существовавших там и тогда. Познание регулярности также имеет отношение исключительно к прошлым событиям. Самое большее, чему нас может научить опыт, заключается в следующем: во всех случаях, наблюдавшихся в прошлом, существовала выявляемая регулярность.

С незапамятных времён люди всех рас и цивилизаций принимали как само собой разумеющееся, что регулярность, наблюдаемая в прошлом, будет также наблюдаться и в будущем. Категория причинности и идея, что явления природы в будущем будут следовать тем же моделям, которые они продемонстрировали в прошлом, представляют собой фундаментальные принципы как человеческого мышления, так и человеческой деятельности. Наша материальная цивилизация суть продукт направляемого ими поведения. Любое сомнение относительно их действительности в сфере человеческой деятельности рассеивается результатами технологического проектирования. История неопровержимо учит нас, что, приняв их на вооружение, наши предки и мы сами, поступили мудро. Они истинны в том смысле, который прагматизм приписывает понятию истины. Они работают, или точнее, они работали в прошлом.

Оставив в стороне проблему причинности вместе с её метафизическими следствиями, мы должны осознать, что естественные науки целиком и полностью основываются на предположении, что в исследуемой ими области существует постоянная связь явлений. Естественные науки ищут не просто частое совпадение, а регулярность, которая присутствовала во всех без исключения случаях, наблюдавшихся в прошлом, и которая, как ожидается, будет точно так же присутствовать во всех случаях, которые будут наблюдаться в будущем. Когда обнаруживают лишь частое совпадение – как бывает, например, в биологии, – то предполагают, что именно неадекватность наших методов исследования временно мешает открыть строгую регулярность.

Концепцию неизменного и концепцию частого совпадения ни в коем случае недопустимо смешивать. Ссылаясь на неизменную связь люди имеют в виду, что никогда не наблюдалось никакого отклонения от постоянной модели – закона – и что они уверены, насколько могут быть в чём-то уверены, что никакое отклонение невозможно и никогда не случится. Наилучшим разъяснением идеи неумолимой регулярности во взаимной связи природных явлений является концепция чудес. Чудесное событие – это нечто, что просто не может случиться при нормальном развитии событий в мире, как мы его знаем, потому что такое событие не может быть объяснено законами природы. Если тем не менее сообщается, что чудесное событие произошло, этому даются две интерпретации, обе полностью принимающие неизбежность законов природы как данность. Верующие говорят: «При нормальном ходе событий это не могло случиться. Это произошло только потому, что Господь в своих действиях не ограничен законами природы. Это событие непостижимо и необъяснимо, это таинство, чудо». Рационалисты говорят: «Этого не может быть и потому не было. Свидетели либо лжецы, либо жертвы иллюзии». Если бы концепция законов природы обозначала бы не неумолимую регулярность, а просто частую связь, то в понятии чуда не было бы никакой необходимости. Можно было бы просто сказать: за А часто следует В, но в некоторых случаях этот эффект не проявляется.

Никто не говорит, что камни, брошенные вверх под углом 45 градусов, часто падают на землю, или что конечность, потерянная в результате несчастного случая, часто не вырастает вновь. Всё наше мышление и все наши действия направляются знанием о том, что в этих случаях мы сталкиваемся не с частым повторением одной и той же связи, а с постоянным повторением.

5. Ограниченность человеческого знания

Человеческое знание ограничено силой человеческого разума и пределами, в рамках которых объекты воздействуют на человеческие ощущения. Возможно, во Вселенной существуют вещи, которые наши чувства не способны воспринять, и отношения, которые наш разум не может постичь. Вне орбиты того, что мы называем Вселенной, могут также существовать системы вещей, о которых мы ничего не можем узнать, потому что пока никакие следы их существования не проникают в нашу область так, чтобы оказывать воздействия на наши ощущения. Кроме того, возможно, наблюдаемая нами регулярность во взаимной связи природных явлений является не вечной, а преходящей, что она преобладает только на данном этапе (который может длиться миллионы лет) истории Вселенной, и однажды её могут сменить другие соотношения.

Эти и аналогичные мысли могут побудить добросовестного учёного к крайней осторожности при формулировании результатов своих исследований. В связи с этим философам надлежит быть ещё более сдержанными в обращении с априорными категориями причинности и регулярности в последовательности явлений природы.

Априорные формы и категории человеческого мышления и рассуждения нельзя проследить до того, из чего они возникли бы как логически необходимый вывод. Было бы противоречивым ожидать, что логика может чем-то помочь в доказательстве обоснованности фундаментальных логических принципов. О них можно сказать только то, что отрицание их правильности или обоснованности представляется человеческому разуму бессмысленным и что мышление, руководствующееся ими, приводило к успешным способам действий.

Скептицизм Юма был реакцией на постулат абсолютной уверенности, которая для человека никогда недостижима. Те теологи, которые считали, что ничто, кроме откровения, не может дать человеку абсолютной уверенности, были правы. Человеческое научное исследование не может выйти за границы, очерченные несовершенством органов чувств человека и узостью его разума. Невозможно дедуктивно доказать принцип причинности и синтетический вывод неполной индукции; можно прибегнуть только к не менее недоказуемому утверждению, что существует строгая регулярность во взаимной связи всех явлений природы. Если бы мы не ссылались на это единообразие, то все утверждения естественных наук выглядели бы поспешными обобщениями.

6. Регулярность и выбор

Основной факт человеческой деятельности состоит в том, что относительно неё во взаимной связи явлений такая регулярность отсутствует. И то, что наукам о человеческой деятельности не удалось открыть детерминированные модели стимул-реакция, не является их недостатком. Невозможно найти того, что не существует.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю