Текст книги "Нескучный сад"

Автор книги: Людмила Уварова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

9

Мы все больше сближались с Робертом. Незаметно для самого себя он вдруг вытеснил Зденека. И получилось так, что главным у нас вместо Зденека стал Роберт.

Почему? Может быть, потому, что он был правдивый. Он не умел, не мог сказать даже самой пустяковой неправды, не стремился выделиться, щегольнуть своим умом, или памятью, или силой.

Мы не только подружились с Робертом, мы полюбили его. Лешка Елистратов просто ходил за ним по пятам, смотрел ему в рот, подражал его голосу, похоже, даже заикаться стал, чтобы еще больше походить на Роберта.

Валя откровенно признавалась:

– Роберту можно верить!

Помню, однажды многострадальный Лешка попал в больницу – он упал на катке и сломал ногу.

Мы с Валей отправились навестить его. Врач в больнице сказал нам, что кости сильно раздроблены, возможно даже, они срастутся криво, и Лешка обречен на всю жизнь остаться хромым.

Валя и я испугались, но постарались не показывать Лешке своего испуга.

Мы вошли в палату с очень веселыми лицами, смеясь немного громче, чем это полагалось.

Увидев нас, Лешка заморгал, и нижняя губа его задрожала.

– Надо же так, – сказал он. – Все катаются, и хоть бы что, а я, наверное, охромею навсегда…

Очевидно, до него дошли какие-то разговоры в больнице.

Мы с Валей наперебой стали утешать его.

Мы приводили множество примеров, известных нам, рассказывали о том, как своими глазами видели разможженные руки и ноги, которые так хорошо срослись, что стали еще лучше, чем были. Мы смеялись и трещали наперебой, и мало-помалу Лешкино лицо немного повеселело, он даже умял при нас бутерброд с колбасой и яблоко, а до этого, по его словам, ему кусок в горло не лез.

Потом мы ушли, и на наше место пришел Роберт.

Однако он не пробыл у Лешки и десяти минут. Он вышел к нам. Мы ждали его в садике, перед больницей. Сказал, заикаясь сильнее обычного:

– Черт знает что! Лучше бы я не ходил…

И пояснил нам: Лешка спросил его, как он думает, срастется ли нога, а он, Роберт, ответил, что врачи боятся – вдруг он останется хромым.

– Недотепа ты! – с досадой сказала Валя.

– А что же я должен был ответить? – спросил Роберт, с виноватым видом глядя на Валю.

– Все, что угодно, врать в три короба, только бы успокоить его!

– «Врать в три короба»! – повторил Роберт и вдруг рассердился: – Я лучше ходить не буду!

Он так горячо, так страстно произнес эти слова, что мы сразу поверили: он и в самом деле лучше ходить не будет, а врать не сумеет, как бы мы его ни просили.

Много позднее, когда Лешкина нога все-таки, наперекор всем опасениям, срослась правильно, кто-то из нас рассказал Грише Четвергу о словах Роберта.

Гриша сказал:

– А что ж, за одно это уже можно уважать человека!

И вскоре Гриша предложил нам:

– Давайте стараться всегда и во всем говорить одну лишь правду. Вот как Роберт.

– Давайте, – подхватила Валя, которая всегда была, как она говорила, за правду, хотя и могла нередко приврать. – Я – за!

Лешка спросил глубокомысленно:

– Всегда? А это все-таки трудно всегда говорить одну лишь правду?

– Это дело привычки, – ответила ему Валя, словно сама только и делала всю жизнь, что говорила одну лишь правду. – Привыкнешь, и уже совсем не будет трудно.

– Верно, – сказал Гриша и стал приводить нам примеры того, как правдивы, безукоризненно честны были великие люди прошлого.

Он рассказал о Сократе и Копернике, которые никогда не лгали и потому поплатились жизнью, о декабристах, не боявшихся выложить всю правду прямо в лицо царю.

Зденек шепнул Вале на ухо:

– Выходит так: будешь говорить одну правду – погибнешь!

– Пусть так, – упрямо сказала Валя. – Все равно надо стараться говорить правду. Только правду!

Озабоченно сдвинула брови.

– Ну, а если все-таки вдруг соврешь? Нечаянно, не желая, но ведь и так бывает…

– Не должно бывать! – отрезал Гриша. – Раз договорились – стало быть, выполняй!

– Я придумал, – сказал Зденек, покусывая свои четко очерченные губы. – Я придумал: кто соврет – платит штраф.

– В каком размере? – спросила практичная Валя. – И потом чем?

Зденек задумался. И мы все тоже не знали, что сказать.

Лешка поднял руку.

– Я знаю, – сказал он. – Пусть будет такой штраф – одно перо.

– Какое перо? – переспросила я.

– Обыкновенное, – ответил Лешка. – Каким пишем.

– Филармония, – одобрительно сказал Гриша. – Такой штраф доступен каждому.

Он сбегал в буфет и принес оттуда пустую коробку из-под печенья.

– Сюда будем складывать перья.

– Пусть их совсем не будет, – вздохнул Лешка.

– Пусть, – согласился Гриша.

Мы держались что-то около недели. Мы скрупулезно старались говорить одну лишь правду везде, где бы мы ни были, – дома, в школе, на катке, в кино…

Но всегда правду говорить тяжело, это я поняла на собственном примере.

Лучше всех учителей ко мне относился учитель географии Алексей Михайлович Козлов. За глаза мы его звали «Козел», не только потому, что у него была такая фамилия, а еще и потому, что он любил петь и всерьез считал себя обладателем очень приятного голоса.

Он часто выступал на школьных вечерах самодеятельности, исполнял романсы Глинки, Чайковского, русские народные песни. Пел он, закатив глаза и прижимая руки к сердцу, так искренне переживая и волнуясь, что мы боялись иной раз, как бы он не пустил петуха.

Он вызвал меня к доске, попросил показать на карте Мадагаскар и рассказать, что я знаю о Мадагаскаре, о флоре, фауне, народонаселении, основном занятии жителей.

Я не выучила урока и сказала ему прямо, что не могу отвечать.

Он удивился.

– Почему не можешь? – спросил он.

В другое время я бы нашлась, что ответить. Я бы с ходу придумала какую-нибудь изнуряющую меня болезнь или сослалась бы на пожар, обвал потолка в доме или что-нибудь еще в этом же роде, что помешало мне выучить урок.

Но теперь я должна была ответить правду. Я сказала, внутренне страдая и томясь:

– Я не знаю урока.

Он покачал головой. Глаза его смотрели на меня с удивлением и даже, как мне показалось, сочувствием.

– Ты, может быть, больна? – спросил он.

Наверное, он хотел помочь мне выкрутиться или просто не желал портить журнал плохой отметкой.

Весь класс выжидательно смотрел на меня. Особенно врезались мне в память немигающие, потемневшие глаза Роберта.

– Нет, не больна, – сказала я. – А просто не выучила урок, потому что вчера была на катке и очень устала.

Я увидела, как Валя ободряюще улыбнулась мне, и, кажется, услышала вздох облегчения Роберта.

Козел только руками развел. Он ожидал всего, что угодно, только не такого ответа. Но ведь он не знал о нашем уговоре.

– Я ставлю тебе неуд, – сказал он. – И до конца четверти не буду вызывать к доске за дерзкий ответ.

Я вернулась на свое место. Роберт, сидевший на соседней парте, поднял руку.

– Разве можно за правду? – спросил он, заикаясь. – За то, что человек говорит правду, за это уже больше не вызывать его?

Козел аккуратно вывел «неуд» против моей фамилии в журнале. Потом поднял глаза и посмотрел на Роберта.

– При чем здесь правда? – спросил он. – Человек, – он подчеркнул слово «человек», – не знает урока, потому что, видите ли, он был на катке и очень устал. Что же мне прикажете, по головке человека погладить? Или отлично поставить?

– Но человек сказал правду, – упрямо стоял на своем Роберт.

Козел был очень вспыльчив. Он так сильно хлопнул журналом по столу, что мы все вздрогнули.

– Молчать! – крикнул он. – Прошу меня не учить!

Валя повернулась к Роберту.

– Замолчи, – прошептала она. – Больше ни слова…

Роберт взглянул на меня. Я прижала палец к губам, умоляюще глядя на него.

– В следующий раз он обо всем позабудет и вызовет ее, – сказала Валя.

Роберт нахмурился, отвернулся от нас.

Он уступил, но я видела, что он считает и учителя и нас с Валей неправыми.

Как бы нам трудно ни было, мы старались, несмотря ни на что, свято блюсти наш уговор. Мы говорили правду, одну лишь правду.

Первым сорвался Лешка. Лешка не был лгун, просто он был фантазер, именно фантазер, который сам первый верит тому, о чем рассказывает.

Иногда он приходил в школу и, расширив глаза, таинственным шепотом говорил, как он только что встретил подозрительного незнакомца, который прошел мимо него и так сверкнул глазами, что он, Лешка, сразу понял: что-то неладно.

– Что неладно? – спрашивал дотошный Зденек.

– А вот увидите, – загадочно отвечал Лешка.

И, если вдруг, на Лешкино счастье, и в самом деле случалось что-нибудь: взломали замок в магазине, обокрали чью-то квартиру, трамвай сошел с рельсов, Лешка с победоносным видом оглядывал нас.

– Что я говорил?

Он мечтал стать путешественником, отправиться в неведомые страны, а сам никогда не бывал дальше деревни, где проводил лето у своих родных.

Дома у него было много книг Жюля Верна, Стивенсона, Фенимора Купера, Майн Рида. Лешка знал их почти наизусть. Он рассказывал о Проливе Бурь, о каторжных тюрьмах Америки, о золотых приисках Клондайка так, словно сам он все это видел своими глазами. К слову сказать, по географии он шел одним из первых. Это был самый его любимый предмет.

Однажды нам в школе дали задание – написать сочинение на вольную тему.

– Если хотите, можете написать о каком-нибудь интересном, выдающемся событии вашей жизни, – сказала учительница русского языка и литературы, которая заменяла временно Марину Павловну, хорошенькая, кокетливая брюнетка, любившая одеваться в яркие цвета, преимущественно в красный и в розовый, и потому прозванная нами «Краснушка».

Может быть, никто бы и не узнал о том, что написал Лешка, но учительница, принеся наши тетради в класс, спросила его:

– Разве на Черном море бывают пассаты?

Мы навострили уши. Лешка встал и, отчаянно краснея, ответил:

– Бывают.

Краснушка поправила воротничок своей малиновой блузки.

– Ты что, сам, своими глазами видел у берегов Сухума кораблекрушение?

Лешка низко опустил голову.

– Что ж ты молчишь?

– Да, – пролепетал Лешка.

Мне кажется, он готов был разрыдаться. Его руки так крепко схватили крышку парты, что косточки пальцев даже побелели.

Наша Краснушка не только любила яркие цвета, но еще и обладала добрым сердцем. Она сжалилась над Лешкой и не сказала больше ничего.

А он весь урок просидел, уткнувшись в одну и ту же страницу учебника.

Зато, когда кончился урок, мы уже не отставали от Лешки. Особенно отличался Зденек.

– Кораблекрушение, – говорил он, щуря глаза. – Вот оно как! Своими глазами видел? И пассаты, и, должно быть, Летучий голландец тоже, надо думать, встретился на пути. А помнишь мертвых матросов на реях с бутылками грога в руках? Ну, не стесняйся, Леша, валяй, выкладывай все…

– Ты же никогда не был на Черном море! – возмущалась Валя. – И разве там бывают кораблекрушения?

Один Роберт ничего не говорил, но в глазах его сквозила явная жалость к бедному, затравленному Лешке.

В конце концов Лешка сдался и чистосердечно покаялся нам, что он все это выдумал.

– Выдумал?.. – злорадно протянул Зденек. – Значит, соврал. А наш уговор?

Лешка чуть не плакал.

– Я не знал, о чем писать.

– Как так – не знал? – удивилась Валя. – Сочинение на вольную тему. Пиши, о чем хочешь.

Лешка прерывисто вздохнул.

– Да, о чем хочешь… Вот вы все говорили, кто о чем напишет, у вас у всех был какой-нибудь интересный случай, а я, что мне было делать? У меня же ничего никогда интересного не было.

– Так-таки не было? – спросил Зденек.

Лешка кивнул.

– Ну ничего, сколько я ни вспоминал. Вон Валя, например, написала, как она тонула и ее вытащили, а я ни разу, ни одного разу не тонул, я ведь, сами знаете, не люблю плавать и не умею.

Он так жалобно смотрел на нас, словно чувствовал себя виноватым в том, что ни разу в жизни не тонул.

– Ладно, – смилостивилась Валя. – Поговорили, и хватит.

– Нет, не хватит, – сказал Зденек. – Пусть платит штраф!

– Так он же ничего не соврал, – вмешалась я. – Он только написал…

Зденек был неумолим.

– На бумаге или не на бумаге, все равно, уговор он нарушил.

Роберт тронул Лешку за плечо.

– Если тебе нужно перо, я дам.

– У меня есть, – надменно ответил Лешка. – Чтоб у меня еще и пера не было!

Мы рассмеялись.

– Хранил на всякий случай, – сказала Валя.

Мы отправились в пионерскую комнату, и Лешка опустил в коробку перо. Это был первый штраф, первое нарушение уговора.

Постепенно коробка заполнялась перьями. Конечно, всегда говорить правду было просто невозможно.

Однажды Гриша Четверг заглянул в коробку, до половины полную перьями, укоризненно пожал плечами.

– Эх вы, правдолюбцы. Филармония, одно слово…

Но спустя несколько дней и сам положил перо.

– Был один случай, – коротко пояснил он. – Пришлось покривить душой.

Он не сказал, в чем дело, но сам, честно следуя уговору, наказал себя. Перо Гриши было отличным, очень тонким, называлось «рондо», и им было удобно рисовать.

Однажды я улучила момент и взяла себе это перо, а взамен положила другое, порядком истертое, и никто ничего не заметил.

10

Мне полюбились и на всю жизнь запомнились московские улицы, площади, парки. Может быть, потому, что с каждым из них было связано для меня что-то важное, интересное и нужное только для одной меня.

До сих пор, слыша слова «Серебряный бор», мне вспоминается дождливый июльский день, просторные луга, привольно раскинувшиеся на другом берегу, и наша лодка, в которой сидим мы с Лешкой и Роберт.

Лешка старательно налегает на весла.

Лицо Лешки покраснело от напряжения. Роберт решительно встает со своего места.

– А ну, дай-ка я погребу, мне тоже охота…

Может быть, вовсе ему не такая уж охота грести, но Лешка устал, ему нельзя переутомляться, и вообще мы должны незаметно оберегать Лешку.

Теперь, когда у Лешки свободны руки, на душе вроде полегчало. Он говорит, говорит без конца, а мы слушаем его. Роберт гребет, а сверху, с серенького и хмурого не по-летнему неба, сыплет на нас мелкий надоедливый дождик.

Роберт методично поднимает и опускает весла. Крупные, продолговатые, словно серые виноградины, капли воды, сверкая, падают с весел на воду.

– Давайте займемся самоанализом, – говорит Лешка.

Мы с Робертом вопросительно взглядываем на него.

– ?!

– Неужто не знаете, что это такое? – В голосе Лешки звучит неприкрытое самодовольство: дескать, вы не знаете, а вот я знаю!

– Нет, – откровенно признается Роберт. – С чем его едят?

– Это очень непростая штука… – важно изрекает Лешка.

Я обрываю его:

– Где-нибудь вычитал?

Но Лешка не отвечает мне.

– Очень даже непростая, – повторяет он. – Понимаете, надо стараться всегда и во всем наблюдать за собой и как можно беспощаднее относиться к себе.

– Что значит беспощаднее? – спрашивает Роберт.

– А вот так. Надо со стороны видеть себя и оценивать свои поступки так, словно ты это вовсе не ты, а какой-то чужой, посторонний человек.

Он обводит нас горделивым взглядом. Он видит, что мы поражены его словами.

– Вот еще! – возмущенно говорю я. – Как это можно так, что я сама для себя чужая? Выходит, я это не я?

– Не кипятись, – останавливает меня Роберт. – Я уже все понял. Надо научиться быть объективным к себе.

– Верно! – кричит Лешка.

Он подпрыгивает на скамейке, и лодка наклоняется набок.

Я визжу что есть сил, и Лешка испуганно хватается за сиденье. Один только Роберт не растерялся, спокойно взмахивает веслами.

Когда все успокаиваются, Лешка начинает вновь:

– Если все понятно, давайте займемся самоанализом.

– Хорошо, – несколько неуверенно говорю я.

– Перечисли мне свои достоинства и недостатки.

– Перечислить?

Я думаю. Чего во мне больше – достоинств или недостатков? Как-то Виталий Валерьянович привел нам слова Шекспира: «В каждом хорошем так много плохого и в каждом плохом так много хорошего, что невозможно нам судить друг о друге».

Пусть так. Друг о друге судить невозможно, а о самом себе?

И я говорю:

– Мои недостатки: невнимательная, рассеянная, злопамятная, неаккуратная.

– А достоинства? – спрашивает Лешка.

Я чувствую, что краснею.

– Давай, – ободряюще замечает Роберт. – Валяй о себе, как о чужой!

И я добросовестно перечисляю:

– Добрая, начитанная, старательная, покладистая, хороший товарищ, умею держать слово…

– Хватит! – решительно обрывает меня Лешка. – Если тебя не остановить, до вечера будешь перечислять, все будешь искать в себе всякие добродетели!

Я не перечу ему. В чем-то Лешка прав. Пусть немного, но прав.

И я обращаюсь к Роберту:

– Давай ты.

Он качает головой.

– Не хочешь или не можешь?

– Нет, – отвечает Роберт, – не в том дело. Просто, какие мы для себя чужие-расчужие, все равно о недостатках своих будем говорить в полрта, а достоинства как начнем перечислять, так только держись…

– Вот уж неправда, – возражает Лешка. – Я, например, буду объективным на все сто!

Он загибает коротенькие пальцы.

– Начну с недостатков. Значит, так: я злой, вспыльчивый, несдержанный…

Он умолкает.

– И это все? – спрашиваю я.

Лешка думает, прежде чем ответить.

– По-моему, у меня больше нет никаких недостатков, – виновато говорит он.

– Тогда давай достоинства, – замечаю я.

Он открывает было рот, но, поймав мой откровенно насмешливый взгляд, сердито отворачивается.

– Не хочу!

Роберт смеется.

А лодка плывет все дальше, огибая извилистые берега, и дождь ударяет о спокойную, приглаженную гладь Москвы-реки.

11

Снова наступили каникулы. И мы разъехались кто куда. Я жила у бабушки в деревне. Почему-то теперь, когда я была далеко от дома, мне особенно привлекательной казалась моя московская жизнь.

Я вспоминала школу, большой двор, заросший тополями, Донской монастырь, с его мраморными, медленно рассыпа́вшимися памятниками, и до того мне хотелось обратно, что я начинала считать дни, когда вернусь домой.

Даже неумолимый ГЕМ издали казался мне довольно сносным. И мне хотелось порой увидеть знакомые пронзительные водянисто-голубые глаза, рыжую щеточку усов, услышать тонкий, ехидный, удивительно въедливый голос.

Я уговорила бабушку, и она отправила меня домой в середине августа.

Стояли теплые, погожие дни ранней осени. Над Москвой синело ясное небо и зелень была еще густой и пышной, и по утрам легкий теплый дождь совсем по-летнему негромко стучал в окно, но порой вдруг налетал порывистый ветер, вздымая пыль, и солнце заглатывали тяжелые тучи, проплывавшие чередой, и тогда верилось: осень, настоящая осень не за горами.

Как хорошо было снова лицом к лицу повстречаться с Москвой! Два месяца я не видела Москвы, и она казалась мне еще прекраснее, чем прежде.

На Калужской улице ломали деревянные дома и возводили фундамент для новых многоэтажных зданий.

По Мытной улице стал ходить голубой, рассыпа́вший искры троллейбус.

Словно впервые я осознала могучее, ни с чем не сравнимое чувство дома. Да, это был мой дом – и наш Верхний Чудаков переулок, и Калужская площадь, и тихая Мытная улица, и Парк культуры…

Уже все были в Москве: и Зденек, и Валя, и Роберт, и Лешка.

Зденек и Роберт выросли, особенно Зденек. На лице его темнел пушок, и он то и дело поглаживал себя по щекам, приговаривая:

– Как назло, забыл побриться…

Роберт, казалось, похудел еще больше, а Валя потолстела, словно бы раздалась вширь.

Само собой, она по-прежнему была влюблена в Зденека, а Зденек – это увидели сразу все мы – кидал беглые, словно бы равнодушные взгляды на Лилю Островскую.

Бывают такие девочки: растут бок о бок с тобой, тихие, неприметные, их не видишь, не замечаешь, здесь ли они или их нет.

И вдруг, внезапно, в один прекрасный день гадкий утенок обернется прелестным лебедем.

Так было и с Лилей. Жила-была девочка как девочка, в меру некрасивая, молчаливая, даже угрюмая. О ней никто не думал, никто не говорил.

И вот осенью мы встретились в школе и оказалось: Лиля – красавица.

Не то, чтобы черты лица были такие уж правильные, но все в ней, от гордой посадки маленькой головы до румянца на щеках, все было до того гармоничным и пленительным, что не одна я, все мы только молча дивились: что это произошло с Лилькой?

Может быть, какой-нибудь особенно придирчивый художник вряд ли одобрил бы ее нос, широкий, слегка приплюснутый, и высокие приподнятые скулы, и яркий большой рот, но все вместе это было прекрасно.

И она сама, видимо, сознавала свою неожиданную привлекательность. Сознавала, и гордилась, и в то же время немного стыдилась удивленных взглядов, которые мы все на нее бросали.

Зденек, очевидно, влюбился. Все мы сразу же увидели это.

Одна Валя ничего не замечала.

Мы шли с нею из школы домой, и она, как всегда, говорила о Зденеке, о том, что он вырос, не правда ли, стал совсем взрослый…

Я сказала ей:

– Зденек бегает за Лилькой.

Валя удивилась.

– Еще чего!

Потом задумалась, помрачнела.

– Уж ты скажешь…

Однако мои слова, наверное, запали ей в душу.

Она стала ловить взгляды Зденека, глядела то на него, то на Лилю и в конце концов все поняла.

– Что ж, – сказала она мне упрямо. – Что с того? А я все равно…

И оборвала себя. Но я и так поняла, что она хотела сказать.

Однажды Зденек собрал всех нас возле себя и сказал, краснея:

– Тут один мой товарищ стихи написал…

– Какой товарищ? – спросил Лешка.

Зденек неопределенно махнул рукой.

– Там, один, ты не знаешь… Ну так как, хотите послушать?

– Валяй, – сказал Роберт.

Зденек стал читать, слегка завывая:

 
И скучно, и грустно
И…
К черту Пушкина, к черту Лермонтова.
        Скука.
Даже в этом лазурном Сорренто.
        Скука.
Только ты, только ты одна в моем сердце.
Я не знаю, что делать,
Где от дома твоего дверца.
Я хожу по Москве и тоскую,
По тебе одной тоскую,
Где еще мне найти такую,
Такую, похожую на стату́ю?
 

Он обвел нас гордым и одновременно боязливым взглядом. И мы сразу поняли, кто написал эти стихи. Должно быть, Валя поняла первой.

– Очень хорошо, – грустно сказала она. – Замечательные стихи. Прямо как Маяковский.

– Да, – согласился Лешка. – Конечно, очень хорошие стихи.

Зденек перевел глаза на Роберта.

– Мне не нравится, – сказал Роберт.

– Чем же? – вызывающе спросил Зденек.

– Всем. Ничего хорошего.

Длинные зеленоватые глаза Зденека потемнели.

– Чем же стихи тебе не нравятся?

– Кто написал их? – вместо ответа спросил Роберт.

– Кто бы ни написал, а по-моему, стихи отличные, – ответил Зденек.

– Я знаю, кто написал! – выскочил Лешка и поднял руку. – Это ты написал!

Смуглые от загара щеки Зденека вспыхнули.

– А тебе что?

– Нет, скажи правду, это ты написал? – не отставал Лешка.

– Ну, я, – сказал Зденек. – Ну и что с того?

– Плохие стихи, – сказал Роберт. – Ты вдумайся и поймешь, что очень плохие.

Зденек сощурил глаза.

– Завидуешь?

– Ты дурак! – вмешалась я. – Ну чему тут завидовать? Стихи, конечно, неудачные, но и у многих великих поэтов бывали неудачные стихи.

– А я стихи не пишу, – заметил Роберт спокойно. – Чему же мне завидовать?

Валя посмотрела на пылающее лицо Зденека и, должно быть, невольно пожалела его.

– Чем же они плохие? – спросила она Роберта. – Ты объясни нам, и ты, Катя, тоже.

Роберт пожал плечами.

– Да ты сама видишь, что стихи не удались, разве не правда?

– Правда, – вздохнув, ответила Валя.

Наверное, больше всего на свете ей хотелось бы, чтобы эти стихи были посвящены ей.

Увы, она хорошо знала, кому они посвящены и о ком тоскует Зденек.

– Ладно, – примирительным тоном начал Роберт. – Катя права, даже у самых больших писателей бывали неудачи.

– Конечно, – поддержал его добросердечный Лешка. – Только я не понимаю, почему ты пишешь «в Сорренто»? Сорренто, по-моему, в Италии.

– А почему Пушкина и Лермонтова к черту? – спросила я. – Они же классики!

Валя вдруг осмелела. Или в ней взыграло чувство справедливости, или она и вправду поняла, что стихи никуда не годятся.

– Стату́я – неправильное ударение, не стату́я, а ста́туя!

Зденек пожал плечами.

– Дело не в ударении, – сказал он насмешливо. – И вообще, больше я вам стихи не читаю. Договорились?

Не дожидаясь ответа, он медленно повернулся и отошел от нас.

– Все-таки ста́туя, – сказала Валя, глядя ему вслед. – Как хотите, ста́туя…

Зденек дулся и не разговаривал с нею целых два дня.

Больше он не читал нам стихи. Само собой, он продолжал сочинять их. Валя призналась мне, что как-то видела у него целую тетрадь, исписанную сплошь стихами, только она не успела прочитать их. Над каждым стихотворением было выведено: «Л. О.».

Мы всё реже собирались в Донском монастыре, а если и собирались, то без Зденека.

И Валя, печально моргая ресницами, признавалась:

– Скучно без него.

Однажды, когда мы после уроков сидели на бревнах на школьном дворе, Лешка спросил ее:

– Бывают ли сумасшедшие от любви?

– Наверное, бывают, – рассеянно ответила Валя.

– Значит, ты помешалась, – уверенно сказал Лешка. – Ты сошла с ума от любви.

Валя вспыхнула.

– Как это – помешалась? Ты думай, прежде чем говорить.

– А так вот, – продолжал Лешка. – Вчера ты уд заработала по географии, а раньше я тебя спрашиваю, где Роберт, а ты отвечаешь: «Да, конечно, дни стали короче».

Валя растерянно оглянулась на меня.

– Разве? – спросила она.

Я ничего не ответила ей.

– Кто спрашивал Роберта? Я здесь, – сказал подошедший к нам Роберт.

– Я, – ответил Лешка и, смеясь, добавил: – Я говорю, наша Валька помешалась от любви.

Он посмотрел на Роберта, ожидая ответной улыбки, но Роберт сухо бросил ему:

– А ну хватит!

И Лешка затих, словно пришибленный.

Вечером, когда мы шли домой, Валя сказала мне:

– Мне надо с тобой поговорить.

Я поняла, разговор будет серьезный. Валины глаза смотрели необычно сумрачно.

– Я не могу больше, – сказала она.

– Что не можешь? – спросила я.

– Я написала Зденеку письмо.

– Письмо? – удивилась я. – Зачем? Ты же и так видишь его каждый день.

Она махнула рукой.

– А, «видишь»! Какое там… Он же бегает от меня.

– О чем же ты написала ему?

Она вздохнула.

– Даже не знаю, как тебе сказать. В общем, я пишу ему, почему он бегает от меня. Ведь я ничего плохого ему не сделала, и потом, я всегда была ему другом и хочу, чтобы мы всегда оставались хорошими друзьями…

Голос ее дрожал.

Я не выдержала.

– Ты и в самом деле сошла с ума. Лешка прав, ты помешалась! Как тебе не стыдно?

Я посмотрела на ее расстроенное, несчастное лицо и замолчала. Это было все равно что бить лежачего.

Я пожалела о том, что с нами не было Роберта. Уж он, наверное, не стал бы ругаться, он бы нашел самые верные, умные слова.

– Значит, я дура? – печально спросила Валя. – Да, дура? Скажи правду, не надо было писать письмо?

– Ладно, – сказала я. – Что теперь жалеть? Что сделано, то сделано, обратно не вернешь.

Так говорил когда-то мой дедушка. И я повторила сейчас его слова.

Но Валя никак не могла успокоиться.

– Нет, очевидно, не надо было писать…

Она оказалась права.