Текст книги "Нескучный сад"

Автор книги: Людмила Уварова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

3

Пятого сентября у нас была контрольная по математике. На перемене после контрольной, когда мы все стояли во дворе и обсуждали задачи, Зденек сказал Роберту:

– По-моему, все будет в порядке.

Роберт кивнул.

Домой мы шли все вместе, и Зденек сказал:

– Слушай, Роб, покажи нам свои марки, те, что показывал Кате.

– Хорошо, – ответил Роберт. – Только не сегодня, лучше завтра.

– Почему не сегодня? – спросил Зденек.

Он был все-таки удивительно дотошный, до всего ему было дело.

– Сегодня ко мне мама приедет, – ответил Роберт.

Вечером мы с Валей отправились в писчебумажный магазин покупать перья – самые наши любимые, 86-й номер.

Доро́гой Валя сказала мне:

– Дай честное пионерское, что никому не скажешь!

– Я не ты, – ответила я, – уж если я дам, то это не будет нчестное слово.

Розовые щеки Вали стали малиновыми.

– Будет тебе, в самом деле…

– Хорошо, пусть будет «будет».

– Так как, даешь честное пионерское?

– Даю.

Она приблизила губы к моему уху:

– Зденек попросил Роберта дать ему списать задачи по математике.

– Врешь! – не поверила я.

– Честное пионерское! – Валя с жаром поцеловала свой галстук. – Сама слышала, как он перед письменной подошел к нему и сказал: «Слабо́ дать мне списать задачи», а Роберт сказал: «Нисколько не слабо́».

– И дал?

– Дал. Он ему шпаргалку написал и сунул, и никто не видел. Одна я.

– Так Зденек вроде раньше всегда сам решал все письменные, – сказала я.

Валя оглянулась, нет ли кого позади.

– Это я решала. Он у меня раньше просил, а теперь у Роберта.

– Почему?

Она с сокрушенным видом пожала плечами.

– Не знаю. Может, стесняется.

Нет, Зденек был далеко не из стеснительных. Скорее всего, он хотел проверить Роберта, даст ли ему Роберт списать или нет.

Конечно, он был уверен – Роберт не откажет. Он не умел отказывать.

Но я ничего не сказала Вале. Все равно, что бы я ни сказала о Зденеке плохого, она бы ничему не поверила.

В магазине мы долго перебирали различные перья, хотя с самого начала решили взять 86-й номер. Потом разглядывали записные книжки. Одна мне понравилась особенно – в голубой клеенчатой обложке с золотой свинкой в уголке.

– Такая же книжка есть у Зденека! – радостно сказала Валя.

Мы шли с Валей домой, и она то и дело говорила о Зденеке, о том, что он сказал, что сделал. И, когда я начинала говорить о чем-либо, не имеющем отношения к Зденеку, лицо ее скучнело и сразу же становилось безразличным.

Мы простились с Валей на Калужской площади, и я пошла домой. Возле трамвайной остановки мне встретился Роберт. Он шел рядом с невысокой, довольно полной женщиной, одетой в светлое пальто, с газовым шарфом, накинутым на голову. У женщины было красивое лицо, белокурые волосы, темные густые брови. Она была немного схожа с Робертом, и я сразу догадалась, что это, должно быть, и есть его мать.

Я подходила к дому, когда Роберт догнал меня.

– Пойде́м к нам, – предложил он.

– Пойдем, – согласилась я.

В палисаднике у них, как всегда, было тихо. Пряно пахли цветы табака, и возле самого забора зеленели широкие шершавые лопухи.

– Хорошо у вас, – сказала я.

Мы сели на скамейку возле акации.

– Это моя мама сейчас приезжала. Видела?

– Видела. Ты на нее похож.

Он решительно затряс головой.

– Нет. Я на отца похож.

– Она красивая.

– Правда? – Он задумался немного. – Все говорят – красивая.

– А ты что, сам не видишь?

– Не знаю.

По дорожке от дома к нам торопливо шла, почти бежала какая-то женщина. Она подошла ближе, и я узнала тетку Роберта. Не глядя на меня, она бросилась к нему:

– Ушла?

– Только что проводил, – ответил Роберт.

– Когда опять приедет?

– Не знаю. – Роберт пожал плечами. – Об этом мы не говорили.

– Ты не поедешь! – сказала тетка, голос ее сорвался, и она заговорила шепотом: – Ты не поедешь, я тебя никуда не пущу.

– Я никуда не поеду, – сказал Роберт.

Она кивнула. Потом быстро, не оборачиваясь, пошла к дому.

Роберт сел рядом со мной на скамейку.

– Вот ведь какое дело, – сказал он.

Мне подумалось, что он стыдится меня, стыдится того, что передо мной внезапно приоткрылась завеса, скрывавшая его жизнь.

– Мне пора, – сказала я.

– Подожди.

– Ты не бойся, – сказала я. – Даю тебе честное пионерское, самое честное, я ничего никому не скажу!

– Я у тети Ани уже семь лет живу.

– Она хорошая?

– Очень. У нее жизнь знаешь какая? Если про нее написать, никто не поверит, подумают, что это все кто-то придумал… Подожди, – сказал он. – Я тебе сейчас что-то покажу.

И стремглав бросился к дому.

Он быстро вернулся, держа в руках небольшой альбом.

– Смотри, это тетя Аня, когда была молодая.

Я увидела тонкое, с круглым подбородком и слегка вздернутым носом молодое лицо. Большие глаза, нежные, чуть улыбающиеся губы. Тугие косы венцом уложены на голове.

Никогда не могла бы я подумать, что худенькая, невзрачная женщина, которую я только что видела, была такой красивой.

– А вот мой отец. – Роберт показал мне другой портрет.

Портрет был, видимо, старый, стертый на сгибах. Отец его стоял в группе мужчин. Он был высокий, пожалуй, выше всех; черты лица было трудно разглядеть, хорошо были видны только глаза, узкие, слегка приподнятые к вискам.

– Он тогда учился на рабфаке, – сказал Роберт. – Вместе с тетей Аней.

– Она что, его сестра? – спросила я.

– Нет, – ответил Роберт, – она сестра мамы. Мама старше тети Ани на два года. Ведь мой отец сперва на ней жениться хотел, а когда познакомился с ее сестрой, с моей мамой, тогда все не так стало…

Роберт помолчал. Лицо его было задумчивым.

– Я у тети Ани живу, – снова начал Роберт. – Я у нее всегда жить буду.

– А мама одна живет? – спросила я.

– С отчимом, – сказал он. – Отчим у меня неплохой, но только я все равно останусь у тети Ани. Они хотят, чтобы я к ним переехал, а я не хочу…

Он приподнял голову, повторил с каким-то непонятным мне упрямством и силой:

– А я не хочу и никуда не поеду!

4

Самым строгим учителем в школе по праву считался наш классный, математик Георгий Ефимович Мерзоев.

Должно быть, все поколения школьников, которых он учил, называли его за глаза одинаково – «ГЕМ».

Сухощавый, сутулый, с пронзительными, водянисто-голубого цвета глазами и рыжеватой щеточкой усов, он был беспощаден. Получить у него «хорошо» было невероятно трудно, а «отлично» – просто невозможно.

Он был придирчив, суров и, как мне казалось, считал всех нас неисправимыми лентяями.

Он не любил нас. Мы платили ему тем же, и боялись его, и перед каждой контрольной мечтали о том, чтобы он заболел, уехал куда-нибудь и вообще навсегда скрылся от нас. Но он был на диво здоров и за все тридцать пять лет работы не пропустил ни одного часа.

Прошло три дня после той контрольной, когда Зденек списал у Роберта.

Пунктуальный ГЕМ, как и всегда после контрольной, принес в класс наши работы.

Он сел на свое место, обвел нас пронизывающим взглядом острых, словно буравчики, глаз.

Мы замерли. У него на уроках всегда царила тишина, а тут еще контрольная. Что-то она покажет?

– Протасова – хорошо, – сказал он, отдавая тетрадь Вале.

Пунцовые щеки Вали, казалось, побагровели еще больше.

– Ширяева – удовлетворительно. – Не глядя на меня, он отдал мне тетрадь.

«Спасибо и за это», – мысленно ответила я.

Он назвал еще несколько работ – удовлетворительных, неудовлетворительных, больше всего было, разумеется, неудовлетворительных.

Потом в упор посмотрел на Роберта.

– Курков, подойди сюда.

Роберт встал со своего места и подошел к нему.

– У тебя одна ошибка, – сказал ГЕМ. – Одна-единственная!

Он поднял кверху сухой и тонкий, словно перочинный нож, палец.

– Одна-единственная. Но я ставлю тебе неуд.

– Почему? – спросил Роберт.

Не отвечая ему, ГЕМ повернул голову и посмотрел на Зденека. И вдруг все мы увидели, как неяркий румянец залил щеки Зденека.

– Кошиц, – сказал ГЕМ, – у тебя ошибка в письменной… – Он помолчал, словно подбирая слова. – У тебя ошибка совершенно та же, что у Куркова.

– Правда? – удивился Зденек.

Водянисто-голубые глаза ГЕМа, казалось, хотели пронзить Зденека насквозь.

– Эта ошибка неслучайна. Кто-то из вас списал у другого. – Он пожевал сухими губами. – Я не знаю кто. Вы сами скажете, кто списал: ты у Куркова или он у тебя.

Роберт молчал. Я знала: лгать для него великое и тяжкое испытание, но он предпочитал молчать, чтобы не выдать товарища.

Зденек, очевидно, уже оправился от смущения.

– Странное дело. – Он оглянулся на нас, как бы призывая в свидетели. – Один написал с ошибкой, другой с ошибкой, и выходит, мы списали друг у друга.

ГЕМ кивнул.

– Выходит! – строго сказал он.

Зденек вскинул на него свои красивые глаза.

– А разве не может быть, Георгий Ефремович, что каждый писал так, как он хочет, и ошибка, что у одного, то и у другого, случайная?

– Это не случайная ошибка, – сказал ГЕМ. – Я знаю, кто-то из вас списал. Или ты у Куркова, или он у тебя.

Валя бросила на меня быстрый взгляд. Мы-то знали, кто у кого списал.

Роберт стоял молча, глядя прямо перед собой. И Зденек тоже молчал.

– Если вы сознаетесь, – снова начал ГЕМ, – я поставлю одному из вас хорошо, а тому, кто списал, – неуд. А если не сознаетесь, оба получите неуд. Понятно?

Роберт не ответил ему. Зденек пожал плечами.

– Я жду, – сказал ГЕМ.

Он обмакнул перо в чернильницу.

Глаза его чуть дольше обычного задержались на невозмутимом лице Роберта.

Мне подумалось – ГЕМ знает, что списал Зденек, но хочет, чтобы Зденек сам сказал об этом.

Зденек не сказал ничего. И Роберт промолчал. И мы все увидели в журнале против фамилии Куркова и Кошица аккуратно выведенные четыре буквы.

– Имейте в виду, – сказал ГЕМ, положив ручку, – эта отметка будет иметь решающее значение, когда будут выводиться отметки за четверть.

Зденек и Роберт молча направились на свои места.

– Я не выдержу, – шепнула мне Валя. – Еще немного, и я не выдержу!

– Скажи, – ответила я. – Слабо́ сказать!

Она покорно кивнула. Она понимала, что и в самом деле слабо́. Но во время большой перемены, когда мы все бегали по двору, она подошла к Зденеку.

– Почему ты не сказал? – спросила она его.

Он окинул ее удивленным взглядом.

– О чем не сказал?

– Ведь ты же списал, я знаю, – сказала Валя.

– Много ты знаешь… – пренебрежительно протянул Зденек.

Она стояла перед ним, красная, взволнованная, словно чувствовала себя в чем-то виноватой. Он снисходительно улыбнулся ей.

– Чудачка ты, Валя…

А потом все снова стало на свое место, и Валя по-прежнему восхищалась Зденеком, старалась отыскать в нем одно только хорошее и привычно стремилась угодить ему. Казалось, все было забыто: и то, что он списал у Роберта, и то, что промолчал на вопрос ГЕМа.

Правда, мы еще долго не могли позабыть об этом случае. Ведь мы-то знали, как все это было, но Зденек молчал, и Роберт словно воды в рот набрал. И в конце концов эта история позабылась, как забывались многие другие истории.

Но вот однажды мы решили пойти в кино.

– На большее нас не хватит, – сказал Зденек. – Поэтому давайте хоть в кино сходим.

Кино находилось в одном из переулков Шаболовки. Это была маленькая киношка, в которой демонстрировались старые немые картины, преимущественно заграничные.

Нас надоумила пойти туда бывшая актриса Мария Антоновна: она устроилась играть там тапером.

Как-то зимой она взяла меня с собой в кино. До сих пор помнится мне неуютный, тесный зал. Дверь из зала выходит прямо на улицу. Когда открывается дверь, то вместе с публикой в зал врываются седые снежные клубы.

Мария Антоновна сидела внизу, под экраном, в углублении, которое называли оркестром, хотя, кроме старенького, изрядно разбитого пианино, там не было никаких признаков оркестра.

На экране плакала неподдельными, крупными, как фасоль, слезами Доротти Вернон – пленительная Мэри Пикфорд, открывая и закрывая кукольный ротик; вдоль прерий мчались мустанги, и гибкое лассо с налета обвивало их шеи; с крыши на крышу беспечно прыгал доблестный Дуг Фербенкс, блистая улыбкой и постоянно хорошим настроением. А в зале непрерывно звучали грустные аккорды, то гремевшие басовыми раскатами, то рассыпа́вшиеся колокольчиком.

Мария Антоновна играла все сеансы подряд. Она здорово уставала; холеные руки ее краснели от холода, но она была счастлива, вновь приобщившись к любимому искусству.

«Словно снова вернулись прошлые годы и я опять актриса», – говорила она мне.

И я верила ей, глядя на ее маленькое личико с большими, когда-то красивыми глазами.

Шла картина «Знак Зерро» с Дугом Фербенксом в главной роли. Это была старая картина, но Зденек, любивший Фербенкса и втайне даже подражавший ему, уговорил нас, и мы пошли смотреть «Знак Зерро».

Билетов в кассе было сколько угодно, времени перед сеансом было еще предостаточно. Мы успели прогуляться от Калужской до Нескучного сада и вернулись к самому началу.

Билетерша, толстая, рыжеволосая, с тупым и недобрым лицом, так придирчиво оглядывала наши билеты, словно не верила, что мы их купили в кассе.

Она пропустила нас: Зденека, Роберта, Валю, меня, но, когда дошел черед до Лешки, непримиримо сказала:

– А тебе нельзя.

Лешка изумленно уставился на нее. Он подумал было, что она шутит. Но она не шутила. Она повторила непреклонно:

– Тебе нельзя. Детям эту картину смотреть запрещается.

– Я не дети! – сказал Лешка, побелев от обиды. – Я просто такого роста.

– Нельзя! – отрубила билетерша.

– Послушайте, – сказал Зденек и улыбнулся: он знал силу своей улыбки. – Послушайте, он же наш ровесник, честное слово!

Но билетерша не поддалась его чарам.

– Ты проходи, – сказала она Зденеку, – а его не пущу. И не проси, ничего не выйдет! – Она посмотрела на Лешку так, словно он был личным ее врагом. – Ни за что не пущу!

Лешка посмотрел на меня, на Роберта. Губы его дрожали.

– Ничего не поделаешь, – сочувственно произнес Зденек. – Как-нибудь тогда в другой раз…

Лешка молчал. Должно быть, он и думать не хотел о каком-то следующем разе. Он хотел пойти сегодня, сейчас, вместе с нами, увидеть этот прекрасный «Знак Зерро», который казался ему еще обольстительнее, потому что его не пускали.

Прозвенел первый звонок.

– Пошли, – сказал Зденек и взял Валю за руку.

Я оглянулась. Роберт стоял, прислонясь к стене, под плакатом, изображавшим непобедимого Дугласа в полумаске, с темным плащом через плечо.

– Ладно, – сказал Роберт. – Идите, а мы с Лешкой в следующий раз.

– Не дури! – сказала Валя Роберту. – Это еще почему?

– Мне не хочется, – равнодушно сказал Роберт.

– Я тоже не пойду, – сказала я. – Подумаешь, Фербенкс, а может, это буза какая-нибудь?

Я старалась уговорить себя. Во-первых, на Лешку просто жалко было смотреть. И потом, в самом деле, что случится, если не пойдешь в кино? Ведь все равно через два часа картина кончится, как и не глядел вовсе.

Валя растерянно уставилась на меня.

– И я не пойду.

Зденек схватил ее за руку, почти потащил за собой.

– Чего ты дуришь? Раз договорились – идем!

Она перевела глаза на Роберта.

– Иди, – сказал Роберт. – И ты, Катя, тоже иди, а мы с Лешкой пойдем в следующий раз. На другую картину. Скоро «Леди Гамильтон» пойдет. Хочешь «Леди Гамильтон», Лешка?

– Хочу, – пролепетал Лешка.

– Тогда пойдем продадим билеты, – сказал Роберт. – А то сейчас уже начало…

Раздался последний звонок, и мы вошли в зал.

– Все-таки Роб у нас чокнутый, – сказал Зденек, усаживаясь между мной и Валей. – Взял и не пошел ни с того ни с сего. Когда-то еще он увидит «Знак Зерро»?

Он, видимо, ожидал, что Валя, как и всегда, поддержит его, но Валя промолчала, словно не слышала его слов.

5

Когда пишешь о днях, давно минувших, многое, само собой, выпадает из поля зрения и память не всегда в состоянии удержать и сохранить иной раз даже значительные события.

Но вдруг старая песня, или голос, похожий на чей-то давно умолкший, или запах клеевой, еще не просохшей краски напомнят о том, что, казалось, надолго и прочно погребено в тайниках памяти. И тогда все, что было, вновь возникнет в сознании. Звучат голоса друзей, слышится любимая в те годы музыка, вновь видятся только что окрашенные золотистые стены физкультурного зала школы.

Здесь, в этом зале, происходили наши пионерские сборы. Сюда к нам приезжали многие знатные люди – стахановцы, летчики, писатели, артисты.

Душой всех наших сборов был старший пионервожатый Гриша Четверг.

Эта необычная фамилия, пока мы не привыкли к ней, постоянно вызывала смех.

Много позднее мне довелось прочитать повесть английского писателя Честертона «Человек, который был Четвергом», и сразу вспомнился Гриша.

Как живой, встал он передо мной – невысокий, очень ловкий, быстрый в движениях, с яблочным румянцем на щеках, с серыми, широко расставленными глазами.

Зиму и лето Гриша ходил в стеганке, по слухам принадлежавшей еще его отцу, бывшему красногвардейцу.

Он никогда не носил шапки; черные тугие, как проволока, волосы его торчком стояли на голове.

Мы, ребята, подтрунивали над Гришей, но в то же время любили его. Мы любили его за незлобивость, за открытость души, за то, что над ним было легко и безопасно смеяться: он никогда не обижался и первый смеялся над своими курчавыми жесткими волосами, над бессменной стеганкой, над неправильным произношением некоторых слов.

У него было любимое словцо, которое он применял кстати и некстати: и когда он радовался, и тогда, когда бывал чем-то озабочен: «филармония»…

«Сегодня погода что надо, – говаривал он. – Филармония…»

Еще мы любили Гришу за то, что с ним не было скучно: он был выдумщик, и наши сборы поэтому проходили так интересно, что иногда к нам являлись даже ребята из соседней школы.

Когда построили первую линию метро, он сочинил целую феерию-буфф, по выражению Зденека.

Каждый из нас должен был представлять собой какую-нибудь станцию: «Кировскую», «Красные ворота», «Парк культуры», «Охотный ряд»…

Мы спускались в метро, беседовали со строителями, с машинистами и дежурными; каждый наметил себе героя, о котором будет рассказывать. Между прочим, мы с удовольствием по нескольку раз прокатились по всем станциям.

К слову, не могу не упомянуть о том, что приключилось с нашим Лешкой.

Он должен был побывать на станции «Сокольники», вернее, как говорил Гриша, собрать необходимый материал.

Вечером ко мне прибежала мать Лешки. Это была пухлая, очень добродушная женщина, до смешного схожая с Лешкой: у них были одинаковые круглые голубые глаза, мягкие, ковыльно легкие волосы, всегда полуоткрытый рот.

Обычно спокойная, невозмутимая, как большинство добродушных толстушек, она была неузнаваема: щеки ее пылали, волосы в беспорядке падали на светлые брови.

– Пропал Лешка! – сказала она. – Ты не видела его?

– Нет, – ответила я.

Она всплеснула руками.

– Мы с отцом просто обыскались его. Нет нигде!

Вместе с ней я побежала к Вале, к Роберту. Лешки никто не видел.

Стали искать его по всей Москве: заходили в кинотеатр, в школу, даже в баню. Нигде его не было. На его мать страшно было глядеть.

Мы изо всех сил старались успокоить ее. Уверяли, что с Лешкой ничего, ровным счетом ничего не случилось, что он безусловно жив и здоров и вот-вот явится домой.

Но время шло, а Лешки все не было.

– Может, правда, – тихо шепнул мне Зденек. – Может, и в самом деле…

Мы бросились в школу. Там был единственный во всем нашем переулке телефон.

– Куда будем звонить? – спросила Валя. – Ну, куда?

– Не знаю, – сказал Роберт.

– Не знаю, – отозвалась я. – Ничего не знаю.

– Вот что, – сказал Зденек. Он оказался самым разумным и сохранил присутствие духа. – Надо прежде всего позвонить дежурному по Москве.

Он снял трубку и четко, словно команду, произнес в телефон:

– Дежурного по городу!

Можно себе представить, как мы все затаив дыхание стояли возле телефона, ожидая ответа дежурного. И как же легко нам стало, когда мы узнали о том, что Алексей Елистратов не попадал ни под трамвай, ни под автобус и вообще в течение всего дня никакого несчастного случая с мальчиком маленького роста, одетым в синюю куртку и лыжные серые штаны, не произошло!

Лешка явился домой в двенадцатом часу. Пришел как ни в чем не бывало оживленный и веселый. Остановился в дверях, удивленно оглядывая всех нас, сидевших за столом. Мать вскрикнула, бросилась к нему, сперва засмеялась, потом заплакала, потом обняла его, прижала к себе, а вдоволь ощупав и намяв, стала осыпать Лешку подзатыльниками, приговаривая:

– Где ж ты был? Надо же так, мы просто голову потеряли!..

Лешка тщетно старался увернуться от ее объятий и оплеух.

– А что? – спросил он наконец, невинно глядя то на мать, то на угрюмо молчавшего отца. – А что я сделал?

Тут уж и мы не выдержали, дружно накинулись на него.

Но с Лешки как с гуся вода – и глазом не моргнул.

– Я катался, – сказал он. – Я целый день катался в метро: от «Сокольников» до «Парка» и обратно…

– Интересно? – зловеще спокойным тоном спросил Зденек.

– Очень! – Лешка даже захлебнулся. – Я столько всего теперь знаю! Вот знаете, какая длина всех туннелей или за сколько минут доедешь от «Сокольников» до «Дворца Советов»?

– Завтра прочитаешь лекцию, – мрачно сказал Зденек. – Ты нам всем немало седых волос прибавил…

– Ну да? – усомнился Лешка и даже привстал на цыпочки, словно хотел разглядеть в волосах Зденека седые нити.

– Ты понимаешь, что ты наделал? – непривычно строго спросил Роберт.

Лешка широко раскрыл глаза.

– А что особенного?

– Ты бы о матери подумал, – все так же строго продолжал Роберт. – Знаешь, что с ней было?

Лешка пожал плечами.

– Вот всегда так: на копейку прибыли, на рубль отдачи!

Должно быть, не он сам придумал эту поговорку, скорей всего услышал ее где-то.

Первой не сдержалась, прыснула Валя, за ней рассмеялись все мы.

Валя хохотала до слез. Она раскраснелась, светлые волосы упали ей на лоб, она махала руками и сквозь смех кидала отрывисто:

– Ой, Лешка!.. Ну и чудик же ты! Рехнуться от тебя можно…

Лешка вроде даже обиделся.

– Почему – рехнуться? – сурово переспросил он. – А ты знаешь, какая протяженность метро, например, в Нью-Йорке?

– И знать не хочу, – ответила Валя, вдоволь насмеявшись.

– Не знаешь? Да, не знаешь? – Голос Лешки звучал торжествующе. – А я знаю. Пятьсот километров! А в Лондоне сколько? Четыреста!

Он заикался, стремясь поскорее выложить все свои познания.

– А у нас, в нашем метро, имеется два рода вентиляции: естественная и искусственная, или эта, как ее, приточно-вытяжная…

– Интересно, – сказал Роберт. – Я ничего этого не знал.

– А я знаю! – почти закричал Лешка. – Думаешь, я только катался, да? Только и делал, что в окошко глядел?

Роберт улыбнулся.

– Ничего я не думал. А в метро, сам знаешь, много чего в окошко не углядишь.

– А знаешь, какое у нас отопление в подземных вестибюлях? – продолжал забрасывать вопросами Лешка.

– Поди ты со своим отоплением! – досадливо ответил Зденек. – Что мне за дело? Если тепло, значит, хорошее отопление.

Лешка с видимым сожалением посмотрел на него.

– Эх, ты, ничего тебе не интересно.

– Говори, да не заговаривайся! – сказал Зденек.

Лешка вызывающе вскинул голову.

– Сам не заговаривайся!

Роберт поднял обе руки кверху, словно судья на боксерском ринге.

– Хватит! Поговорили, и довольно.

Но Лешка не послушался его, как обычно.

– Почему – довольно? – петушился он. – Что он мне рот затыкает? Вот мы все ездим в метро, говорим в один голос: ах, метро, ах, вестибюли, а ничего не знаем, что это такое, с чем его едят.

Зденек невозмутимо повел плечами.

– А мне все равно, что это такое, с чем его едят, – веско сказал он. – Мне удобно ездить, поезда ходят точно, в метро тепло, ну и прекрасно, а как там что устроено, мне все равно!

– А мне не все равно, – вдруг сказала Валя. – Я не знала, что в метро два рода вентиляции.

Зденек обернулся к ней.

– А теперь, скажем, знаешь. Ну и что? Что ты от этого стала счастливее, умнее?

Валя не могла противоречить Зденеку. Обычно находчивая и смелая, она мгновенно терялась, стоило Зденеку сказать ей хотя бы одно слово, просто насмешливо взглянуть на нее.

– Ладно, – сказала она, избегая смотреть на Зденека. – Ну хорошо. Пусть так…

Но Лешка не хотел уступать.

– Нет, не хорошо! – звонко сказал он. – И ты сама знаешь, что не хорошо.

Зденек засмеялся.

– Оставь его в покое. Это наш всегдашний восхищенец. Раз ему так нравится, пускай идет в метро работать. Там, говорят, люди нужны.

– И пойду! – с вызовом сказал Лешка. – Там знаешь какие люди работают? Почище тебя в миллион тысячу раз!

Он повернулся к Роберту.

– Я тебе все расскажу. Тебе одному, ладно?

– Ладно, – ответил Роберт.