Текст книги "Фамильяр и ночница (СИ)"

Автор книги: Людмила Семенова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Он говорил так уверенно, что Дана невольно улыбнулась. Тут подошел пассажирский поезд, окрашенный в ярко-зеленый цвет, и они устроились в вагоне. В Усвагорск, по словам Рикхарда, предстояло прибыть ближе к вечеру.

– Надеюсь, ты за это время не успеешь заскучать, – шутливо сказал он. Дана лукаво прищурилась и достала из своего вещевого мешка кипу рисунков и эскизов, над которыми она корпела в свободное время. А лучшие из них воплощала в своих зачарованных изделиях. Здесь были диковинные птицы, рыбы, кувшинки, морские раковинки, листья и колоски, и все это искусно переплеталось в самых сложных узорах.

– Ты всегда сама придумывала, что нарисовать?

– Только когда меня возвели в мастера: ученицы рисуют то, что скажет Мелания. Но особенно я люблю птиц: по-моему, в этом образе умещается все мироздание. Вот, посмотри сюда!

На одном из листов был изображен большой идол, в котором угадывалась женская фигура с покатыми плечами и округлыми бедрами. Его выступающее чрево было украшено силуэтом птицы с пышным хвостом и раскинутыми разноцветными крыльями. За большим идолом следовали другие, все меньше и меньше. На одном изображалась птица с более тонким и скромным оперением, на следующем – птенец, одетый желтым пухом. Потом – только вылупившееся беспомощное существо, дальше яйцо, усеянное крапинками и на последнем, самом маленьком, – гнездо, только ожидающее нового жильца.

– Стало быть, один идол прячется в другом?

– Именно так! Это зарождение новой жизни, от ожидания и крохи до зрелого существа, – пояснила Дана. – Я всегда заклинаю их именем Матери-Сырой Земли, чтобы они приносили семьям мир, покой и здоровье. Наверное, пытаюсь так заглушить тоску…

Последние слова она выпалила неожиданно для себя самой и неловко замялась. Но Рикхард тепло улыбнулся и ответил:

– Я не вижу в них тоски, только добрые пожелания и твою внутреннюю силу. Просто прошлое все еще глубоко сидит в тебе занозой и ноет, потому что ты сама не даешь себе переболеть.

– Переболеть? То есть, забыть, что я не знала родительского тепла? – усмехнулась Дана. – Это не так уж просто, Рикко.

– Ты сирота?

– Наполовину, но на самом деле и живая мать была от меня далека – долг свой исполняла, но никогда не скрывала, кого из детей любит, а кого терпит. И с тех пор, как я попала к Мелании, ни разу меня не проведала и не послала ни одного письма…

Дана немного помолчала, затем спросила:

– Кстати, я ведь о тебе ничего не знаю! У тебя самого-то семья есть?

– У меня из близких только отец. Он живет в глубинке, а я скитаюсь то тут, то там, но временами возвращаюсь к нему, – ответил Рикхард. Дана не стала больше допытываться, боясь задеть больное место, и только кивнула. Перебрав все рисунки, они решили закусить пирожками, и им подали чаю в граненых стаканах с узорными подставками.

– Здесь он похож на ту настойку из трав или сушеной моркови с сахаром, которой мать поила меня в детстве, – поделилась Дана. – Настоящий чай у нас в семье был редкостью, хотя голодными ходить все же не приходилось. Тут я наговаривать не стану!

За доверительными разговорами дорога показалась быстрей и веселее, хотя им пришлось немного потесниться – на остановках входили новые пассажиры. С краю к ним подсел немолодой тучный мужчина, и Дана поневоле прижалась к Рикхарду вплотную. Тепло его тела смущало, она напряглась, но вместе с тем чувствовала приятное волнение, будто снова стояла на берегу колдовского озера и уже намеревалась нырнуть. Сам же он казался совершенно спокойным, каким она видела его все короткое время знакомства.

Наконец поезд достиг Усвагорской станции. Когда молодые люди вышли, уже смеркалось – видимо, Мелания сказала правду про темные и длинные ночи. Подкрадывающаяся тьма не была такой мягкой, бархатной и переливчатой, как в Дюнах, она угрожающе нависала над городом плотной пеленой, через которую не пробивалась ни одна звезда. Но Дана никогда не боялась ночей – напротив, это время больше других вызывало у нее доверие и спокойствие. Ведь именно ночью зарождается новая жизнь, во сне к человеку снисходит покой и исцеление от недугов, и даже самые легкие смерти происходят в это время. И не зря колдуны по ночам проводили ритуалы, отгоняющие неурожай и мор скота, а знахари при луне собирали самые сильные травы.

А сновидения? Это ли не чудо, сближающее с потусторонним миром самого простого человека, хоть малого, хоть старого? Через них можно узнать, о чем печалятся души умерших предков, чем разгневаны боги и что ждет потомков, а порой можно и договориться с высшими силами с помощью оберегов. А ночницы, которыми пугают маленьких детей, – быть может, вовсе и не чудовища, а одинокие горемычные существа, скиталицы, ищущие сострадания, а не гонения.

Но такими мыслями Дана не делилась ни с кем, полагая, что даже ведьмы и язычники ее не поймут, не говоря уж о тех, кто примкнул к христианской церкви. Для людей должны существовать свет и тьма, добро и зло, свое и чужое, иначе они заблудятся, словно слепые котята.

– Надеюсь, тебе здесь понравится, – прервал молчание Рикхард, и Дана осмотрелась. С одной стороны возвышалось строение вокзала, словно вырубленное из цельной серой скалы, с другой протекала шумная река Кульмайн, которую славянские жители именовали Студеновкой. На противоположном берегу можно было разглядеть какие-то древние крепости или храмы. Дороги были вымощены крепким булыжником, на котором Дана поначалу неловко спотыкалась и Рикхард своевременно протягивал ей руку.

– А куда идти теперь, Рикко? – робко спросила девушка.

– Здесь неподалеку есть гостиница: там уютно и хозяева толковые. Сегодня отдохнешь с дороги, а завтра уж займемся делами и заодно город посмотрим.

– Ты-то, наверное, и так его наизусть знаешь?

– Города нельзя исследовать раз и навсегда: они ведь постоянно живут и изменяются, если там есть люди. Кроме того, рядом с новоприбывшими всегда узнаешь что-то новое, потому что все они видят разный Усвагорск, – заметил Рикхард. – Но я непременно покажу тебе все свои потайные и любимые места.

Дорога до гостиницы оказалась недолгой, но у Даны уже разбегались глаза. Они миновали круглую башню с крошечными оконцами и флюгером на крыше, несколько домов с затейливыми вывесками и гербами, раскидистое дерево, на стволе которого было вырезано хитро ухмыляющееся человеческое лицо. Когда же Рикхард подвел ее к двухэтажному бледно-голубому зданию, она заметила две медвежьи фигурки на колоннах по обе стороны дверей.

– Так вот кто сторожит этот дом! – улыбнулась девушка. – Теперь я понимаю, почему ты решил остановиться именно здесь!

– И поэтому тоже, – многозначительно ответил Рикхард и позвонил в дверной колокольчик. Послышались шаги, и когда дверь распахнулась, перед ними предстала невысокая сутулая женщина в линялом чепце и теплой вязаной шали. В руке она держала свечу, и Дана лишь наполовину разглядела ее лицо – уже немолодое, осунувшееся, с безвольным подбородком и тонкими губами, растянутыми в робкой улыбке.

– Это ты, Рикко? Здравствуй, мы вас ждали, – промолвила женщина. – А вы, сударыня, должно быть, Дана? Доброго вечера вам!

– Здравствуйте, сударыня, – неловко отозвалась Дана, пытаясь сообразить, кто перед ней: хозяйка гостиницы или служанка. Она взглянула на Рикхарда, надеясь, что он разрешит сомнения, и тот сказал:

– И тебе доброго вечера, Ярослава! Как Вадим поживает, здоров ли?

– Он в гостиной, мы все уже приготовили к вашему прибытию. Все хорошо, разве что колени у него ломит, как под ненастье, – вздохнула Ярослава. – Но вот ты приехал, может, ему теперь и полегчает…

– Да, я же обещал привезти настой из кипрея и брусники. Ничего, Ярослава, через неделю он снова бегать будет!

Женщина вновь улыбнулась, уже гораздо живее и душевнее. По пути в гостиную Рикхард шепнул Дане, что гостиница принадлежит именно Ярославе и Вадиму, которых он давно знает, а также их взрослой дочери. Дана заодно полюбопытствовала:

– А ты, оказывается, еще и лекарь?

– Нет, земля и ее дары сами лечат, я только смешиваю травы, – улыбнулся Рикхард. – Ну и сдабриваю хорошим словом или мыслями: без этого толку не будет.

– А кто тебя научил в травах разбираться?

– Да никто особо и не учил, кроме отца: мы просто жили среди них, – туманно пояснил северянин, отчего любопытство Даны разгорелось еще больше.

Когда они помыли руки, Ярослава пригласила их к столу. Гостиная была освещена керосиновыми лампами, у камина в старом глубоком кресле сидел мужчина в сером кафтане, с редкими седеющими волосами, – по-видимому, хозяин Вадим. Его серые глаза смотрели доброжелательно, но иссеченный морщинами лоб и сжатые губы производили горестное впечатление. Почему-то Дана, глядя на него, подумала о своем неведомом отце.

Вадим поднялся, потирая колени, от души пожал руку Рикхарду, а затем и Дане. Потом все расселись за небольшим столом и девушка оглядела скромное убранство. Полированный буфет с посудой и небольшая горка, на которой стоял медный канделябр, старинные часы с боем, грубоватая серая скатерть, чем-то напоминающая шаль хозяйки.

Вошла еще одна немолодая женщина – по виду горничная, в темном платье с передником и с белой наколкой на голове. Она подала хозяевам и гостям ужин: горячий тыквенный суп и большое блюдо картошки с жареной капустой и грибами. Вадим сам налил Рикхарду и Дане квасу, а себе водки из маленького графина.

– Я уж с вашего позволения… – промолвил он, запнувшись. Его жена улыбнулась так же натянуто, как в дверях, и сказала:

– Ну что же, чем богаты, тем и рады, Рикко… У меня еще печенье есть, какое ты любишь, сама напекла.

– Спасибо, Ярослава, у вас славный дом, – отозвался Рикхард. – А где же Люба?

– Да у себя отсиживается, – вздохнула Ярослава, – понимаешь, время молодое, нелегкое… Помнишь, раньше-то она первая к гостям выбегала, радовалась?

– Не рви ты душу! – вдруг огрызнулся Вадим и налил еще водки. Жена хотела что-то ответить, но затихла на полуслове, а Дана вопросительно посмотрела на Рикхарда. Но тот лишь участливо кивнул хозяйке, и как раз в это время в гостиную вошла девушка – явно младше Даны, худенькая, с золотистой косой и какими-то пустыми, тоскливыми глазами. При виде Рикхарда и Даны она вяло поклонилась и поздоровалась – Дана нерешительно улыбнулась, а парень ответил:

– Добрый вечер, Люба! Как твое здоровье?

– Спасибо, я не жалуюсь, Рикхард, – ответила Люба красивым, но безжизненным голосом, затем подошла к матери и коротко шепнула ей что-то на ухо.

Ярослава быстро поднялась и они вдвоем отправились по скрипучей лестнице. Тем временем Вадим, решив все-таки отказаться от третьей рюмки, сказал:

– Что же, молодежь, пора показать вам комнаты. У нас тут скромно, дорогая Дана, но надеюсь, вы останетесь довольны.

Гостевая спальня оказалась небольшой и весьма аскетичной, но все же имела вполне сносный вид. Кровать, застеленная серым покрывалом, столик с зеркалом и лампой, пара венских стульев, шкаф для одежды, кувшин с водой и эмалированный таз, – обычное убранство мест, в которых не живут, а коротают время и пережидают острые моменты, счастливые или жуткие. А то и одновременно…

Услышав, что им предстоит спать порознь, Дана почувствовала облегчение, но вместе с тем и странную горечь. Привыкнув по заветам Мелании видеть в мужчинах опасность, да еще после случая на колдовском озере, она подспудно думала, что Рикхард может снова поставить ее в щекотливое положение, а вдали от дома женщины еще более уязвимы. Случись что, кто здесь за нее заступится, отстоит ее неприкосновенность или подтвердит, что она была невиновна?

Но теперь Дана почему-то споткнулась именно на последнем слове. А так ли уж она невиновна, если теперь, лежа в казенной кровати под тонким одеялом, думает о том, что от Рикхарда отделяет лишь стена? И тем не менее кажется, что он еще ближе, чем в поезде, когда они сидели бок о бок. Потому что она была уверена: он сейчас думает о том же самом. Не о тайнах этого странного дома, а то и всего Усвагорска, не о колдовстве и интригах, не о несчастной семье, а о тонком и гибком девичьем теле, стыдливо прячущемся за покровами и втайне жаждущем вторжения.

Невольно вздохнув, девушка тут же испуганно огляделась, словно в комнате был кто-то еще и мог прочитать ее постыдные мысли. Перед тем, как лечь, она закрыла дверь на засов, боясь не то других, не то себя, – а Рикхард только и сказал ей напоследок: «Ничего не бойся, Дана», со своей обычной невозмутимой улыбкой. Конечно, ему-то, мужчине, легко говорить, в то время как она сейчас загнана в угол, будто дичь на охоте…

От подушки пахло ромашками – так мирно и знакомо, как в детстве, ветерок дружелюбно играл с деревьями во дворе гостиницы. Вероятно, ночные духи сжалились над своей давней почитательницей и дали ей отдохнуть от изматывающих, сладких и больных мыслей, набраться сил к утру, которое несло новые опасения.

Глава 5

Открыв глаза, Дана сначала решила, что проспала весь день, – за окном царил ночной мрак и во всем доме было тихо. На самом деле, по-видимому, минуло лишь два-три часа после того, как она задремала. Но как ни странно, девушка чувствовала себя бодрой и окрепшей, как давно не бывало в родном поселке. Разве что в тот вечер, когда они гуляли с Рикхардом в потустороннем лесу. Тело окрепло, двигалось легко и плавно, будто она не проводила много часов за рисованием, глаза сквозь пелену ночи видели каждый листик на деревьях и каждую трещину на мостовой. И кажущаяся тишина на самом деле была соткана из множества ниточек и узоров, как огромная паутина, – птичьи напевы, скрип старой мебели, осыпающаяся облицовка дома, шорох веток по черепице, чьи-то жалобные восклицания во сне или сладостные вздохи в грезах. Порой вкрадывался и зловещий шепот бодрствующих, хотя слов Дана не могла разобрать, как ни силилась.

Ступая по деревянному полу босиком, в длинной ситцевой рубахе, Дана приблизилась к окну и распахнула раму. Вряд ли она могла объяснить кому-то, зачем это делает и куда стремится: все происходило по дикому первобытному наитию. Еще вчера спальня была на втором этаже, но девушка перелезла через подоконник и тут же встала на твердую почву – теплую, покрытую густой травой. И почему-то Дану не волновало, куда делась гостиница, мостовая, соседние дома. Ее путь пролегал через широкое поле к Студеновке, которая в эту ночь особенно волновалась, билась о прибрежные камни по пути к Северному морю.

Девушка медленно шла через заросли иван-чая – его лепестки под ночным небом походили на капельки крови, а над ними вились неведомые огненные мошки. Пахло сырым мхом, кислыми ягодами, ржавчиной и почему-то теплым парным молоком. Впрочем, вскоре Дана увидела несколько коров, пасущихся в поле, тучных, гладких, с лоснящейся кожей. Никто не присматривал за ними, кроме самой Матери-Сырой Земли, и она явно не скупилась на заботу о своих созданиях.

Молочный запах, к которому примешивались терпкие кровяные нотки, вскружил девушке голову и сознание стало затуманиваться, а тело становилось все легче. Вдруг ей показалось, что она стала совсем маленькой, невесомой, и смотрела на ночное поле с высоты, как если бы невиданная сила удерживала ее в воздухе. Осмотревшись, Дана поняла, что вместо рубашки ее тело облегает темная блестящая шерсть, а руки превратились в кожистые перепончатые крылья. Мир вокруг стремительно менял краски, а звуки становились все острее, но перемены не пугали молодую колдунью. Больше всего ее волновал запах, и сохранившийся рассудок стремительно отступал перед животным кровавым голодом.

Вспорхнув над встревожившимися коровами, крылатое существо приземлилось на хребет коровы и вцепилось острыми зубами в самый уязвимый участок. Горячее питье без лишних усилий потекло в голодное нутро, и вскоре существо почувствовало приятную тяжесть. Ночь пахла не только кровью, но и страхом – он сковывал заблудившихся в поле животных и людей, живущих где-то за лесом, для которых это было время зловещей грани.

Сытый зверь снова взмыл ввысь и увидел невдалеке еще одни раскинутые крылья, тоже черные и блестящие, но оперенные, с шумом рассекающие воздух. Это была птица, которая не могла соперничать с кровопийцей за еду, но все же несла в себе что-то тревожное. Ее глаза светились в темноте, из клюва слышался скрипучий крик, однако Дана не чувствовала страха перед этим созданием, как и перед своей новой формой. К тому же ворон – почему-то она поняла, что это именно он, – явно не собирался нападать, а даже отвернулся и медленно полетел, будто указывал ей путь.

Они пересекли лес и оказались над Студеновкой, которая успела затихнуть и казалась подернутой тонким льдом. Присмотревшись, Дана заметила, что под ним скрывается множество образов: мечущиеся тени, бестелесные светящиеся глаза, скелеты, существа, сшитые из разных животных и растений. То и дело вспыхивали огненные блики, лед трескался, но не пускал реку на свободу.

Затем наконец показался город, который теперь выглядел куда больше, чем днем. С высоты своего полета Дана видела извилистые дороги, вековые деревья, громады из камня, пещеры и гроты, от которых веяло бесконечной мерзлотой. Не верилось, что в этом городе когда-то могли быть празднества, ярмарки, театральные представления, игры детей на улицах, прогулки молодых под луной или стариковские сплетни.

Ворон летел все ниже и Дана следовала за ним, город приближался. Наконец они уже могли заглянуть в окна домов, похожих друг на друга как близнецы, словно вырубленных из одного куска гранита. Ни одной вывески, барельефа или скульптуры, как и прочих признаков человеческой жизни, вроде сушащегося белья, комнатных цветов или кошек, дремлющих на подоконнике.

Тем не менее за окнами было нечто живое, хотя бы на первый взгляд. Приглядевшись, Дана заметила, что внутри суетились и хлопотали люди – разводили огонь в камине, зажигали свечи, убирали в комнатах, стряпали еду, перелистывали страницы книг или водили пером по бумаге. Но колдунья быстро поняла, что все эти действия лишены порядка и цели: пламя быстро гасло, вещи впустую перекладывались с места на место, а чтение и письмо не затрагивало ум и душу.

Все окна освещались одним и тем же тусклым сероватым сиянием, и фигуры в нем походили на тени, нарисованные углем или разбавленной тушью. Когда одна из них подошла вплотную к стеклу, Дана вначале отпрянула, но затем поняла, что обитатель комнаты ее не видит – глаза были затянуты плотной беловатой пленкой, за которой с трудом угадывались очертания радужек. А рот застыл в такой же неживой улыбке, какие художницы в артели рисовали на лицах матрешек.

Вдруг Дану охватил липкий ужас, который безумно хотелось стряхнуть вместе с зачарованной звериной шкурой. Она обжигала, душила, прорастала сквозь нежную девичью кожу и пропитывала нутро дикими флюидами. Дана почувствовала, что человеческий рассудок вот-вот покинет ее навсегда, если она сама не вырвется из этого кошмара. Но она не знала ни молитв, ни сильных заклинаний, – только оберегающие заговоры, да и они сейчас ускользали из памяти. Лишь имя и лицо Рикхарда вдруг вспомнилось во всей живой яркости, и по телу разлилось тепло, которое она уже где-то ощущала.

На миг девушка погрузилась в тьму, а затем открыла глаза и увидела над собой потолок гостевой комнаты. Смятая постель была неприятно горячей от ее собственного тела, по лбу и вискам стекала испарина, сердце колотилось так, что Дана удивилась, как этого не слышат в соседних спальнях.

Но неожиданно через этот сумасшедший стук послышался чей-то плач – приглушенный, как сквозь подушку, но такой пронзительный, что у Даны все сжалось внутри. Она даже забыла на миг о кошмарном сновидении. Похоже, плакала Люба, укрывшись в своих тесных девичьих покоях, которые сейчас совсем не оправдывали это название. Она то всхлипывала по-детски, то почти выла, словно раненое животное, и не заботилась о том, услышит ли ее кто-нибудь. Что же это могло означать?

Дана села на постели и только теперь припомнила недавний сон до последней мелочи. Он был таким осязаемым, что она даже сбросила одеяло и осмотрела свои ноги. Но не нашла ни дорожной грязи, ни каких-либо иных следов того, что она отлучалась ночью. «Значит, это морок, навеянный этим проклятым городом, – с отчаянием подумала девушка. – А что если и меня настигнет сонный паралич? Что же делать, бежать отсюда? Нет, сначала я все-таки поговорю с Рикко: он наверняка сможет помочь. Да и отступать мне некуда…»

Наутро Дана умылась и спустилась в столовую пораньше, как ей советовал перед сном Рикхард. Конечно, она совсем не чувствовала себя отдохнувшей, но запах пищи и присутствие северянина немного ее подбодрили. В этот раз гостей поприветствовала только горничная и подала на завтрак горячую кашу, творог, кофе и узвар. Также на столе красовалась плетенка со свежим хлебом, который Дана тут же надломила.

– Приятного вам аппетита, – сказала горничная и тепло улыбнулась. После вчерашнего поведения хозяев это вызвало у Даны облегчение – может быть, она и вовсе ошиблась и ночной плач Любы был лишь продолжением ее кошмара?

– Спасибо, Вера, – ответил Рикхард, смазывая хлеб топленым маслом. Затем он сам налил кофе в изящные фарфоровые чашечки и разбавил молоком.

– В этой гостинице непременно есть угощение по вкусу и славянам, и северянам, – подмигнул он. – Да и вообще, Дана, хозяева не всегда были такими: я помню время, когда в их доме царили радость и веселье.

– Ты знал, что Люба ночью плакала? Я уж думала, что мне пригрезилось! Но теперь не могу теперь отступиться: так жаль этих людей и их дочку! – сказала Дана. – Не надо меня томить, Рикко, расскажи все, что знаешь, и тогда от меня будет толк.

– Храбрая ты девушка! Сама ведь провела тревожную ночь, а думаешь о других, не о себе. Я рад, что ты такая, но нужен еще опыт, и не только колдовской.

– Но хоть в чем-то Мелания говорила правду? Что там про темные ночи, про сонный паралич?

– Это все правда, – произнес Рикхард, – похоже, в Усвагорске кто-то стремится задобрить Мару, подкормить ее людскими страхами и хворями. Меланию это мало волнует, на выгодных условиях она с самим чертом готова договориться. Но она напрасно норовит лезть на это поприще: с такими богами не договариваются через деревянные поделки. Я ни в коей мере не умаляю твой труд, Дана, но от их жрецов требуется совсем иное.

– И кому же это понадобилось?

– У меня есть соображения на этот счет, но с такими людьми нельзя вступать в бой без подготовки. Нам с тобой нужны те, кто не побоится говорить. Вадим и Ярослава слишком напуганы, а значит, искать правду надо среди тех, кому нечего терять.

– Это кого же? Нищих?

– Одиноких, – пояснил Рикхард. – Но и таких бывает трудно разговорить: все-таки мы вернемся в свои края, а им тут жить дальше. Ты наверняка знаешь, что это такое!

– Конечно, у нас тоже на чужаков всегда косятся, – сказала Дана и сразу растерялась, – прости, я не тебя имела в виду…

– Да ладно, Дана, я все понимаю! И все мы друг другу чужаки, пока не всмотримся своими глазами и не задумаемся собственной головой, кто чего стоит. По крайней мере я в тебе уже не сомневаюсь.

– Я в тебе тоже, – заверила Дана, хотя в памяти сразу всплыло смятение прошлой ночи. Она невольно потерла горячие щеки.

– Мне кажется, тебе нужно пройтись, – заметил Рикхард. – Пойдем на воздух, я покажу тебе город, а потом ты мне все по порядку расскажешь.

– Да, много же с меня толку! – невольно рассмеялась девушка. – По-моему, Рикко, я все больше выгляжу обузой, которую надо сопровождать, выслушивать и утешать.

– Немного же ты о себе знаешь, – улыбнулся парень. – Имей в виду, Дана: прогулка по городу нужна нам не ради веселья, ты должна проникнуть в его нутро, изучить язык домов, водоемов, деревьев, прочувствовать ауру – не только его, но и собственную. Тогда и сны перестанут тебя пугать.

Переодевшись в удобное дорожное платье и заплетя волосы в косу, Дана еще раз сполоснула лицо ледяной водой и почувствовала себя бодрее. Хозяева так и не вышли из своих комнат – Рикхард посоветовал не беспокоить их и повел девушку на улицу, где ей быстро стало легче. Несмотря на лето, воздух был холодным, однако сейчас это помогло освежить голову. По дороге к набережной Дана поведала Рикхарду обо всем, что ей приснилось. Он ни разу не прервал ее, и когда девушка умолкла в нетерпеливом ожидании, еще некоторое время молчал. Затем осторожно погладил ее по плечу и промолвил:

– Все говорит о том, что Мелания не зря прислала именно тебя, Дана. Ты обладаешь необыкновенно чутким сердцем – или энергетическим полем, как я привык выражаться. Тревога, которой пропитан местный воздух, воплотилась в твоем сновидении, а слепцы в домах не кто иные, как люди, старающиеся закрыть на все глаза…

– Рикко, – задумчиво сказала Дана, – а почему Мелания выбрала тебя в сопровождающие? Откуда она вообще тебя знает?

– Ваши колдуны, знахари и жрецы нередко общаются с колдунами из Маа-Лумен, и твоя хозяйка тоже неплохо с ними знакома. Они рекомендовали меня, а Мелания им доверяла.

– Надо же! – удивилась Дана, глядя в сторону Студеновки, туда, где сквозь утренний туман проглядывал противоположный берег. За рекой с двумя суровыми именами пряталась земля, всегда наводившая на девушку чувство страха и тревоги, а теперь оказалось, что колдуны с разных берегов ладили и обменивались опытом.

А главное, рядом был Рикхард, и она видела в нем не пришельца из таинственных и опасных земель, а мудрого собеседника, участливого спутника и красивого мужчину. Дана очень старалась, чтобы он этого не заметил, – ведь вскоре их неизбежно ждало расставание, – но какая-то часть ее натуры, прежде неизведанная, тянулась к нему и жаждала откровения.

Однако парень держался спокойно и деликатно, да и свежий речной воздух немного успокоил Дану. Они прошлись по главным улицам, поглядели издалека на славянскую часовню и на северный приход, затем на пути им попалась книжная лавка.

– А можно посмотреть книги, Рикко? – робко спросила Дана.

– Конечно, – улыбнулся северянин, – здесь всегда найдется что-нибудь интересное. Ты любишь чтение?

– Да, но в Дюнах очень скромная библиотека, я там почти все успела перечитать. И Мелания почему-то всегда меня пилила за книги: мол, они только глаза портят, а мне их беречь надо.

– Ну, Мелании здесь нет, поэтому мы со спокойной совестью зайдем и посмотрим, – сказал Рикхард и взял Дану под руку – крыльцо в лавке было крутым и щербатым.

Внутри помещение освещалось газовыми лампами и немного походило на пещеру, а массивные дубовые шкафы и приземистые стеллажи – на сундуки с сокровищами. На стенах висели большие репродукции каких-то диковинных картин с затонувшими кораблями, темными опустелыми зданиями, огромными змеями, ухмыляющимися черепами, из которых росли цветы или выглядывали зажженные свечки. На некоторых попадались и люди, но чаще с тонкими силуэтами и безжизненными лицами, которые напомнили Дане ее сон.

– Что это за жуткие картины, Рикко? – изумленно спросила Дана. Несколько человек из покупателей обернулись и неодобрительно посмотрели на нее. Рикхард отвел ее в укромный уголок и объяснил:

– Сейчас такая мода в больших городах – нелюбовь к простому, понятному и близкому, а также тяга к унынию, хотя церковь всегда считала его грехом. Видишь ли, Дана, люди находятся на распутье между верой в высшие силы и верой в себя – той, которая благоволит науке, торговле, росту городов. Они оторвались от своих корней, но еще не окрепли в ипостаси хозяев и распорядителей мироздания: этакие подростки, которые не желают слушать старших, но в трудный момент все равно бегут к ним. Вот и искусство теперь такое, пропитанное этой подростковой зыбкостью, неприкаянностью, страхом перед миром и перед собственными слабостями.

– Это называется «декадентство», милый юноша, – строго произнес торговец, который прислушивался к их беседе. – Но в общем вы все прекрасно объяснили вашей спутнице. Имеете дело с искусством?

– О нет, сударь, хотя порой я искренне им любуюсь, – признался северянин. – Я приезжий из Маа-Лумен, а эта прекрасная местная барышня – настоящая художница, которая показывает мне интересные места.

Дана слегка удивилась, но после его короткого выразительного взгляда поняла, что стоит поддержать игру. Пожилой мужчина с бакенбардами и густыми седыми бровями, из-под которых смотрели пронзительные глаза, охотно пожал Рикхарду руку и улыбнулся девушке.

– Увы, сейчас все это пользуется куда большим спросом, чем книги, – вздохнул торговец, обводя магазин взглядом. – Люди охотно покупают открытки, календари и даже конфетные коробки с мрачными картинками, и надеются таким образом добавить в жизнь перца. А ведь все это неспроста, мы сами через них притягиваем тьму в свои дома. Вы не дадите соврать, барышня: все, что нарисовано людской рукой, несет определенный заряд, душевное послание. Верно?

– Да, сударь, вы правы, – робко улыбнулась Дана, подумав, как правдиво он все изложил, даже не зная о ее истинном ремесле. Тут ее внимание привлек плакат на стене, изображающий мужчину и женщину, – он стоял в горделивой уверенной позе, а она сидела на оттоманке, возле столика, украшенного вазочкой с букетом белых тюльпанов. Портрет был написан в неброских пастельных тонах. Мужчине на вид было под пятьдесят, но он отличался крепким и ладным сложением, а черный сюртук подчеркивал его выправку. На шее у него висела серебряная цепь с должностным знаком. Волосы тронула легкая седина, зато лихо подкрученные усы сохранили смоляной цвет и пышность. Темные изогнутые брови, прищуренные черные глаза и сжатые губы придавали ему какой-то зловещий вид.

Сидящая рядом женщина казалась моложе его лет на двадцать, но, как сразу подумала Дана, явно не приходилась ему дочерью. Ее золотистые волосы смело рассыпались по плечам, она была одета в темно-синее платье строгого покроя, с черной пелеринкой. В красивом бледном лице с высокими скулами Дане виделось что-то неуловимо знакомое, хотя в поселке она ее определенно никогда не встречала. Женщина сложила руки на коленях и безучастно смотрела вперед большими глазами песочного оттенка.

Рядом с этим плакатом красовался герб Усвагорска в виде короны и скалы, над которой парила чайка, раскинув крылья. Заметив пристальный взгляд девушки, торговец книгами пояснил:

– Это местный городской голова, Глеб Демьянович Бураков, с супругой Силви – она ваша землячка, сударь. Он взял ее в жены, чтобы пуще сплотить два народа, сделать город дружным и мирным.

– И как же, это ему удалось?

– Ну, об этом пока рано судить, – замялся пожилой мужчина, протирая испарину со лба, – но он мужик упорный, старательный, известный меценат и большой любитель всяких искусств. С его подачи в нашем краю состоялось немало передвижных выставок, и даже местное товарищество зародилось. А на День города он устраивает большое празднество для всех желающих. Кстати, он совсем скоро, и вам, пожалуй, стоит на это посмотреть, молодые люди!