Текст книги "Композиционная поэтика публицистики"

Автор книги: Людмила Кайда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Автор говорит как будто обо всем на свете, его мысль движется скачками, повороты мысли все время меняются – он постигает истину, взвешивая постоянно все «за» и «против» как для себя, на основе своих впечатлений и знаний, так и с философских позиций, обобщающих человеческий опыт и мудрость. И с позиций человека, умудренного этим опытом, автор делает вывод: «Та же задача остается, что и прежде, – искать общую почву, учиться искусству жить вместе и понимать друг друга, а не пугать друг друга образами исчадий ада. На международной ниве минувший год был временем сева, а не сбора урожая».

На этом, пожалуй, можно было бы поставить точку, завершить разбор «Года истины». Но, очевидно, нельзя не высказать одно сугубо теоретическое наблюдение. Как известно, эссе – жанр самовыражения, и автор пишет о себе, для себя, стремясь излить свои мысли, не думая о читателе.

Так ли это в «Годы истины»? Сохранена ли традиция? Пожалуй, нет. Здесь читатель то и дело появляется в тексте не только как авторский ориентир, но и как действующее лицо. К нему обращается автор императивной формой своих глаголов-призывов («искать общую почву», «жить вместе и понимать друг друга...»). Да и два комментируемых читательских письма («символическое погашение долга перед читателями») – не самооправдание ли за то, что на протяжении статьи был занят самим собой, своими мыслями, эмоциями, раздумьями о мире и человечестве?

Вот в таком сплаве эссеистически насыщенного собственным «я» постижении мира и его современных проблем, с одной стороны, и ораторским пафосом призыва к благоразумию людей, и читателя в том числе, с другой стороны, проявляется специфика публицистической статьи, по своему стилистическому облику близкой к публицистическому эссе.

А теперь проанализируем публицистическую статью с элементами эссе, посвященную внутренней, не столь высокой, как две предыдущих статьи, проблеме – сокращению государственного аппарата. Разговор о сокращении аппарата управления, начатый в публицистике А. Аграновского в 70 – 80-гг., актуален и сегодня. А его статья «Сокращение аппарата» («Известия», 1984, 13 мая) стала классикой, до сих пор цитируется, вызывает ассоциации, проецируется на конкретное положение дел в современных структурах управления. И если только заменить цифры, приведенные автором, на свежие, то этот текст звучит, как написанный сегодня, а не более 20 лет тому назад.

Итак, в заголовок публицистической статьи вынесена основная проблема – сокращение аппарата. Отсутствие определения (какого аппарата?) придает обобщающий смысл самому понятию «аппарат» и процессу, которому он может быть подвергнут. Читатель пока лишь догадывается, о чем пойдет речь, о каком аппарате. И чтобы привлечь внимание, автор направляет его мысль в русло общеизвестных истин.

Первый абзац начинается с вопроса и построен по модели «ответ – вопрос». Идет диалог, в котором опущены, но подразумеваются вопросы читателя, зато есть вопросы автора и его же ответы: «Как сокращают аппарат? Любой. Ну, скажем, летательный. Способ один: убрать лишнее».

Динамика диалога легко восстанавливает недостающие звенья, потому что читатель оказывается втянутым в разговор самой его формой. С позиций читателя расширим (методом стилистического эксперимента) этот диалог:

– Как сокращают аппарат?

– Какой аппарат?

– Любой. Ну, скажем, летательный.

– А как сокращают летательный аппарат?

– Способ один: убрать лишнее.

В таком диалоге, если представить себе его в полном виде, читатель оказывается лицом заинтригованным и ожидающим от автора компетентного ответа. А смена интонации с утвердительной – в заголовке, на вопросительную – в начальной фразе абзаца создает цепочку «читатель – автор».

Здесь же вводится и ассоциативное (по сходству) решение – сокращение лишнего, как главное доказательство целесообразности или нецелесообразности: «...что бесполезно, то вредно». В создании контраста целесообразного и бесполезного – смысловой центр авторского решения проблемы и семантический узел группировки лингвистических средств.

В лингвистическом плане соотношение между летательным аппаратом и управленческим корректируется с помощью вставных структур: «...у него есть своя высота, есть дальность (прогнозов), скорость (согласований), надежность (решений)». Повтор в конце четвертого абзаца («Как сокращают аппарат?») усиливает впечатление неблагополучия в затронутой области.

Дальнейшее развитие текста в форме повествования автора о предпринятых шагах в изучении проблемы и цепочка глаголов настоящего времени придает ритмичность повествованию, передает настойчивость автора, постигающего причины раздутых штатов Министерства промышленности строительных материалов СССР («сижу», «роюсь в цифрах», «плюсую их...»). Документы (официально-деловой стиль речи), цифры, конкретные действия автора (разговорный стиль речи заземляет и конкретизирует стиль документов) и рожденный после раздумий вывод дан в форме условной конструкции, обращенной к читателю: «Вот суть проблемы: выполни мы все решения, аппарат давно был бы сведен к нулю. На деле с постоянством морских отливов и приливов он всякий раз умел вернуть утраченное, да еще и с перехватом. В 1983 году по сравнению с 1975 годом управленческий персонал в стране вырос на 3 миллиона человек».

Цитата из классической русской литературы («натуральный факт в мистическом выражении» – выражение Н.С. Лескова) – еще одно звено в убеждающей речи, усиливающее абсурдность приведенных цифр. На это же направлены литературные ассоциации (упомянутое выражение Н.С. Лескова); сопоставления (аппарат управления – аппарат летательный; аппарат управления – автомобиль – с одним рычагом управления скоростью и с шестью); сравнения (раньше – цифры, которые «приводил железный нарком» – Г.К. Орджоникидзе, и теперь: возвращение на старые позиции в аппарате управления – постоянство морских приливов и отливов); возврат к упомянутым фактам и новая, более наглядная их оценка. Все эти приемы углубляют проблему, накапливая оценочную информацию.

Факт – увеличение управленческого аппарата на 3 миллиона человек – при его сравнении с природой приливов и отливов, когда естественно происходит возвращение «утраченного, да еще и с перехватом», усиливается прямой цитатой («натуральный факт в мистическом выражении»), вызывая однозначную читательскую реакцию. Автор подвел его к прозрению: да, полный абсурд.

Публицистическое заострение проблемы, созданное функциональным подчинением всех использованных средств, психологически подготовило читателя к мнению компетентного собеседника о том, какой же он видит выход из создавшейся ситуации. Но автор, пока не предлагая его, делится своими наблюдениями: сокращение аппарата не может быть чисто механическим, так как это «война», которая «ведется с лишним».

Попытаемся понять и оценить смысл этого авторского хода мыслей в динамике текста. Представим себе, что война «с лишним» в аппарате управления – это вариант решения проблемы, выраженный в утвердительной конструкции: борьба должна идти за «механическое его уменьшение». Тогда цепь доказательств могла бы состоять из фактов, как это делается или будет делаться.

Однако автор замедляет движение текста, пытаясь обосновать полную несостоятельность такого выхода. И вместо конкретных действий, которых ждет читатель, автор снова ищет теоретическое обоснование проблемы, прибегая к общим законам восприятия: аппарат управления сравнивается с самолетом, который весит тонны, не имея при этом ни одного лишнего ненужного грамма. Функциональная роль сравнения может быть определена здесь как фиксация внимания читателя на принципиально новом этапе публицистической концепции: целесообразность, а не величина – главный критерий дальнейшего исследования, потому что «аппарат не бывает велик или мал. Он должен быть целесообразен».

И только теперь, сосредоточив внимание читателя на конкретной стороне явления, автор переходит на «язык фактов». Официально-документальный стиль со всей строгостью и ясностью подтверждает, что проблема излишеств в аппарате управления требует вдумчивого подхода. Авторские мысли по этому поводу подтверждаются мнением специалиста (начальника планово-экономического управления министерства), переданные в форме прямого цитирования, а также документами ревизии, пересказом беседы с начальником отдела структур управления, включением несобственно-прямой речи интервьюируемых и т.д.

Контакт с читателем устанавливается через диалог, в котором автор – активное действующее лицо. Он задает вопросы: сколько осталось управленцев после того, как 139 тысяч было уменьшено на 78 тысяч? (обратим внимание на форму вопроса: «Сколько осталось?..»). Многоточие после вопросительного знака – выжидающее авторское внимание к собеседнику, желание обратить внимание на парадоксальный факт и узнать читательскую реакцию. Выждав мгновение (имитация разговорной формы общения), автор сам отвечает на свой вопрос: «То-то и оно, что вы не знаете счета: осталось 160 тысяч».

Активное авторское начало в этом диалоге поддерживается синтаксической формой. В двух безличных частях бессоюзной сложносочиненной структуры («Усмехнуться легко, труднее вникнуть, понять») – реакция не только самого автора, но и читателя. И, чтобы повести читателя дальше за собой в исследовании проблемы, автор как бы подбадривает его, констатируя факт: «Задачка не так уж проста». Еще одна убедительная «цифровая атака» – и тот же логический прием в форме прямого обращения к читателю («И опять не спешите улыбаться, это все не так просто»).

Так создано эмоциональное единство участников диалога в оценке исследовательских ходов, подготовке рационального решения и его восприятия: с меньшим аппаратом (читай – без излишеств) и работать легче, и информацию способны переварить, и «каждый работник несет свою долю функций, ощущает свою ответственность».

Текстуально оформленное как мнение специалиста, начальника планово-экономического управления министерства, оно воспринимается как вывод самого автора, совпадающий, скорее всего, и с выводом читателя («эффект самостоятельного вывода», созданный языковыми средствами). Этот вывод – и есть конструктивное решение, к которому автор вел свое исследование.

А как же он этого добивался? Завершенностью каждого этапа в развитии публицистической концепции. Единством публицистической тональности, скрепляющей текст и устанавливающей контакт с читателем.

Проследим это в тексте. Первый абзац построен по принципу «от общего к частному» (общий закон сокращения – убрать лишнее в аппарате); второй абзац – это конкретный путь к этому частному («Скорость сметала с аэроплана радиаторы, расчалки, фанерные коробки, поджала шасси, отбросила пропеллер, уполовинила крылья, сделала их стреловидными»). Описанные действия по сокращению аэроплана осмыслены, энергичны, целенаправленны, подчинены общей идее – увеличению скорости. А в конце абзаца – вопрос: «Стал ли самолет дешевле, проще?»

Функция вопросительной структуры в семантике текста способствует активизации мыслительной деятельности читателя, удержанию его внимания. С этой структурой логически связано авторское резюме (в третьем абзаце) о целесообразности как главном параметре в решении проблемы сокращения аппарата. И завершает этот фрагмент четвертый абзац, в котором автор уточняет тему: разговор пойдет (исходя из общих принципов) об аппарате управления, усиливая свое авторское присутствие теперь уже риторическим вопросом («Как сокращают аппарат?»).

В цифрах и фактах обнажается суть проблемы: несмотря на предпринятые усилия к сокращению аппарата управления идет его увеличение, и автор характеризует эту ситуацию как мистическую. Причем оценка эта формируется из цитаты и из иронического мнения предполагаемого оппонента («...усмехающийся уподобит себя человеку, который критикует современный лайнер за то, что весу в нем больше ста тонн. О грузоподъемности забудет, о расстояниях, высоте. Одно будет твердить: вот ведь "раздули" аппарат!»). В его несобственно-прямую речь вклинивается слово из предполагаемой прямой речи, чем достигается ощущение достоверности всего высказывания.

Диалог развивается введением в него неопределенно-личных конструкций – мнений, суждений «знающих людей» («Говорят, был у Орджоникидзе красный телефон, по которому он мог вызвать любого директора завода. И всех знал по имени лично»). Прием контраста сталкивает все те же два временных плана: раньше и теперь. Это дает возможность увести читателя от поверхностного решения. Определенно-личные структуры в дальнейших размышлениях автора отражают его конкретные действия при исследовании проблемы.

Авторское резюме по этому поводу: «Желание, до сих пор не изжитое, управлять сегодня методами 30-х годов – чистая утопия. Гигантски выросла индустрия, усложнились хозяйственные связи, новым предприятиям нужны директора, бухгалтерии, начальники служб, мастера. Все они входят в АУП, и, стало быть, – страшновато об этом писать – рост аппарата закономерен».

Стиль официально-деловой речи придает выводу характер документального свидетельства, а разговорная речь (во вставной структуре – «страшновато об этом писать») – это и есть авторское «я» и его эмоциональная реакция. Но внутреннее противоречие не может разрешиться отрицанием: управлять методами 30-х годов – утопия. Так, может, сокращать его – «нужды нет». Казалось бы, закономерен вопросительный знак, и тогда вопрос был бы обращен к читателю. В использованной утвердительной структуре он остается вопросом к самому себе, чтобы, не останавливая внимания читателя, закончить категорическим утверждением: «Есть нужда».

Развитие публицистической концепции достигается и новым расположением действующих лиц диалога. В речевом плане его «я» сливается с мнением критически настроенного оппонента, он уже не принимает на веру всю эту текущую информацию, а постоянно ищет, каков конечный результат принятых мер. А когда оказывается, что его-то и нет, логически закономерен вопрос, с которого начинается последний фрагмент: «А по существу?»

Вроде бы после наведения порядка «руководителю легче работать с меньшим аппаратом», «...каждый работник несет свою долю функций, ощущает свою ответственность». Текст обрывается: это был последний материал в жизни А. Аграновского, который остался незаконченным. Быть может, публицист и дописал бы какой-то абзац, усилил все расставленные акценты, но стилистический анализ говорит о том, что пафос публицистического «я» – в предвосхищающем характере его «мыслей-прогнозов» о «проблемах-прогнозах», и это придает завершенность формально не законченному материалу.

Сдержанная, строгая, практически лишенная украшательств публицистическая речь А. Аграновского рациональна и убедительна. Она убеждает, как свидетельствует стилистический анализ статьи, прежде всего биением авторской мысли, четкостью его концепции. А это создается в стилистическом плане движением композиционно-речевых форм авторского «я», риторическими вопросами, диалогами, ответами «усмехающемуся» оппоненту-читателю, внутренними размышлениями и догадками, сопоставлениями реального и ассоциативного планов, столкновением слова и дела в форме вставных и присоединительных конструкций, сравнениями, наложениями ассоциативного осмысления в заданном ключе и т.д.

В стилистике текста проанализированной статьи с явными элементами эссе отразился взгляд на собственное «я» в публицистике и в жизни, который сформулирован в уроках мастерства, собранных в работе «Своего дела мастер»[80]80
  Аграновский А.А. Своего дела мастер. Заметки писателя. М., 1980.


[Закрыть]. Для А. Аграновского мастерство публициста означает «твердость позиции, самостоятельность мысли, качества борца», а в технологии творчества предпочтение отдается мастерству, компетентности, профессиональному «расследованию подвига»[81]81
  Там же. С. 9.


[Закрыть] и, добавим, насущной проблемы.

Наряду со всеми этими качествами сдержанный в использовании художественно-изобразительных средств автор считает обязательным признаком настоящей публицистики ее лиричность. «Настоящая публицистика лирична. Говорю, разумеется, не о сантиментах, не о всхлипах. Лирична она в том смысле, что автор берет на себя смелость выступить со своими переживаниями, навеянными жизнью общества»[82]82
  Там же.


[Закрыть], – рассуждает публицист.

А.А. Аграновский дает ответ и на вопрос о форме авторского «я»: «Если уж "я", так ты должен увидеть то, чего до тебя никто не увидел, найти факт, которого никто еще не нашел, высказать мысль новую и незатертую»[83]83
  Там же.


[Закрыть].

Останавливаюсь так подробно на этих рассуждениях А.А. Аграновского в основном потому, что вижу в них теоретическую основу типологического исследования авторской позиции в жанрово-коммуникативном аспекте. Более того, на наш взгляд, в развитии эссеистической формы «я» угадывается тенденция современной публицистики. Концепция автора – движущая сила в отборе и в использовании всех лингвистических средств и композиционных приемов.

Эссеизация публицистики в стилистическом плане отражается в развитии композиционно-речевых форм авторского «я», в усложнении диалога с читателем, в усилении оценочных акцентов, в ясно выраженной нравственной позиции. Открытое авторское «я», свойственное публицистике, качественно меняется: если «я» олицетворяло «мы», включая в собирательный образ и мнение коллектива редакции, и позицию официальную, то сегодня это «я» становится лично ответственным мнением журналиста. И когда это «я» занимает центральное положение в стилистической системе текста, мы вправе говорить о его эссеистическом начале.

Публицистическое исследование ситуации, толчком к написанию которого стало хрестоматийное «не могу молчать!» – на газетных страницах явление привычное. И жанровая форма – публицистические заметки – один из типов статьи. Прочтем, например, заметки М. Соколова «Не могу молчать!» («Известия», 2005, 5 июня).

Тема: отклик на появившееся в печати открытое коллективное письмо под заголовком «Не могу молчать!». Написанное в связи с осуждением М.Б. Ходорковского, оно вызвало у публициста «странные чувства». В тексте мы видим это расхождение чувств «человека частного» с позицией автора – «человека социального». М. Соколов не уточняет мотивы своих «странных» чувств, а видит в самом факте появления такого письма проблему социальную. Во-первых, он считает, что «мнения» по поводу наказания могут быть разными, но они могли быть интересны пока «действие еще не произошло и чаши весов колеблются». В эссеистической манере вводится цитирование из Пушкина и вывод делается «согласно Пушкину».

В лингвистическом плане интересно, как автор использует прием повтора заголовка. «Не могу молчать!» в заголовке – это цитата (фраза взята в кавычки). Причем двойная цитата: именно под таким заголовком опубликовано письмо, которое комментирует автор, и эти же слова известны в другом контексте. Вспомним слова уже упоминавшегося А.А. Аграновского: «Лучшие выступления рождаются, когда журналист мог бы воскликнуть: "Не могу молчать!". Худшие – когда "могу молчать"»[84]84
  Аграновский А.А. Давайте думать // «Журналист», 1967, № 4. С. 16.


[Закрыть].

М. Соколов же считает, что «Не могу молчать!» – это жанр, который имеет и «нулевой вариант». Сталкивая два смысла, выраженных в одной и той же синтаксической структуре, больше того – в одной интонационной (восклицательной) форме, в композиционно-речевой структуре текста автор развивает каждый из них (конкретный, бытовой и публицистический) в своем ключе.

Конкретный – это все, что связано с письмом, и развитие отрицательно-оценочной семантики самого факта не вызывает сомнений. «Открытое письмо знатных людей нашей страны» вызывает «странные чувства»; «открытое письмо усердного льстеца, отличающегося активной общественной позицией, вызывает напрашивающееся возражение»; «одобрительное "Не могу молчать!" по поводу уже свершившихся действий властей ...представляет собой картину полного несоответствия между пафосом и предметом, вызывающим пафос...». Итак, «странные чувства», «напрашивающееся возражение», «картина полного несоответствия между пафосом и предметом, вызывающим пафос». Цепочка выстроена по нарастающей: от первого впечатления к анализу и «напрашивающимся» выводам, а затем – анализ причинно-следственных связей помогает обоснованию его гражданской реакции на факт.

Вторая линия публицистического анализа – это позиция людей, пишущих и подписывающих коллективные письма. Для углубления лингвистического подтекста используется прием лексического расширения формулы: «Не могу молчать, чего бы это мне ни стоило». Переключение внимания читателя на другие, брежневские времена, когда эта «более полная формула» была популярной и вызывала сочувствие общества и (до поры до времени) даже некоторое уважение властей», – еще один семантический центр подтекста, к которому автор подключает новое звено – общество и власть. Во вставной структуре раскрывается скептическое отношение публициста, анализирующего явление в контексте времени: «готовность платить (порой весьма высокую цену) за высказываемую идею поневоле вызывает большее уважение и к плательщику, и к идее».

Здесь автор, как говорится, не переводя дыхания, высказывает свое (не общепринятое) мнение, противоположное всему, сказанному ранее: «Но верно и обратное. Готовность получать (статус, благосклонность покровителя) за высказываемую идею вызывает меньшее уважение и к идее, и к благополучателю».

Прием, характерный для современной публицистики: вот тебе, читатель, два мнения, две точки зрения, а ты разбирайся сам. Задумайся хотя бы над тем, кто прав.

Но публицистика сильна своим воздействующим влиянием на читателя, хотя сегодня это может толковаться как навязывание своего мнения, «давление» на читателя. И журналист ищет новые приемы корректной подсказки верного, с его точки зрения, пути. Так, М. Соколов разрабатывает проблему активного поведения общественности и сравнивает «коллективки» 90-х годов с отношениями в Древнем Риме, когда защитить патрона означало выполнить «предписанный долг клиента». И в форме риторического вопроса – «а кто бы сомневался?» – проецирует ассоциативное понимание поведения лиц, подписавших письмо, как добросовестное выполнение «клиентельных обстоятельств».

Заключение – по форме подведение итогов – становится еще одним поводом вернуться к тексту и прочесть его по-новому, с учетом этого вывода: «Возможно, это тот случай, когда лучше взаимно пойти на нулевой вариант, чтобы жанр "Не могу молчать!" не девальвировался окончательно».

Изучение статьи в функционально-стилистическом аспекте помогает увидеть, как в авторской позиции реализуется потенциальная тематическая энергия текста. Характер использования всех лингвистических средств и приемов диктуется главным принципом функционального публицистического стиля – принципом социальной оценочности – и проявляется в речевых и конструктивных формах.

Один из распространенных композиционно-речевых приемов авторского «я» в публицистической статье – полемика. Попытаемся доказать особую силу этого приема на конкретном примере – статье А. Плутника «Тоска по будущему в духе прошлого» («Известия», 1988, 18 декабря), тематически в чем-то схожей со статьей М. Соколова.

Во «врезе» автор вводит читателя в суть дела: «С интересным предложением обратился в "инстанции" читатель нашей газеты Л.П. Никифоров. Смысл его прям и бесхитростен – он ходатайствует о том, чтобы отправить меня в ссылку, в далекие и холодные края, причем весьма длительную, считайте, пожизненную – "лет на 30 – 40, и не менее"».

Внешне «врез», как обычно, выделен полиграфически, бросается в глаза. В основе его – мотивировка, повод написания статьи – конфликт, который даже не сразу воспринимается. Статья – не фельетон, это жанр серьезный, поэтому слова об «интересном предложении» читателя воспринимаются с иронией. А оценочное начало следующей фразы – «смысл его прям и бесхитростен» – готовит к чему-то либо очень простому, либо, по крайней мере, оригинальному, необычному. Однако интригующее ожидание читателя оказывается обманутым: Л.П. Никифоров ходатайствует о пожизненной ссылке для автора статьи.

Выскажем попутно одно предположение. Статья требует гораздо больших читательских усилий, больше времени, более глубокого погружения в суть проблемы. Поэтому экстралингвистические условия, в первую очередь, контекст в самом широком плане и, в частности, создаваемый личностью автора, важно учесть в анализе текстового развития категории «позиции автора».

В рассматриваемом нами случае автор, изложив диспозицию сторон, сообщив всю необходимую информацию для прояснения водораздела в идейном споре со своим оппонентом, выделяет несколько проблемных узлов, вокруг которых и разворачивается полемика.

Первый узел – отношение к печати и ее роли в обществе. Вслед за утверждающим началом автор статьи прибегает к открытому полемическому запалу, обращаясь напрямую к автору письма: «У меня к вам вопрос, Леонид Петрович: а чей они (журналисты. – Л.К.) хлеб едят? «Они» – это, надо полагать, все, кто говорит и пишет совсем не то, что вам бы хотелось услышать и прочитать. Уже в силу этого они, в вашем представлении, – нахлебники и дармоеды. Но, может, хлеб тем не менее у них свой, или заработанный? Или все-таки, думаете, ваш?..»

«Выстрел» прозвучал, но держать высоту спора лишь на риторическом вопросе – и это хорошо понимает автор – малоубедительно. И тогда он тут же меняет намеченное полемическое русло спора на спокойное и взвешенное, в чем-то даже сходное с эссе. Осмысление проблемы продолжается в сопоставлении (взвешивании) авторских выводов с читательскими. Только эти читательские выводы – предполагаемые, они логично вытекают из исковерканного десятилетиями официальной пропаганды мышления «рядовых людей». В поисках ответа автор вновь прибегает к риторическим вопросам, но уже сам дает на них ответы: «Как по-вашему, почему человек, открыто обращаясь по такому поводу в ответственное учреждение, не скрывает свою фамилию и свой адрес? Убежден в своей правоте? Истинно принципиален? А может, рассчитывает на понимание и поощрение?»

Тональность статьи резко меняется, обретая новые обертоны: «Впрочем, если всерьез, я, честное слово, на автора письма не в обиде. Строит из себя палача, а сам – рядовая жертва. Жертва тяжелой наследственности. Чтобы так рассуждать, вернее, так нерассуждающе заключать, надо быть явно под влиянием былых времен и событий».

Композиционный центр статьи – вывод, к которому пришел сам автор и к которому он подготовил своего читателя: не в конкретном оппоненте, в конце концов, дело, а в социальных мотивах духовного развития его и многих других людей, таких же, как он. Движение авторской мысли отражено в стилистике текста (включение прямого цитирования, комментирование отдельных моментов письма, прямое и ироничное обращение к оппоненту): «А не допускаете ли мысли, что будь я, например, и тунеядцем, то при малейшем риске попасть в зависимость от такого благодетеля немедленно стал бы трудолюбив, как вол?».

Примечательно что сам вывод в стилистическом плане выбивается из общей тональности текста: внутренний голос автора как бы перебивает патетику риторических вопросов и философских размышлений, уступая место синтаксическому строю, свойственному разговорной речи.

Теперь становится мотивированной авторская интенция, набирает силу движение композиционного строя статьи. Коммуникативная стратегия ее тоже изменяется: два ведущих типа коммуникативных установок (информировать и влиять на мировоззрение читателя) незаметно переходят друг в друга, потому что даже открытая информация выстроена так, что оказывает самое непосредственное влияние на читателя силой научных фактов, логикой компетентных доказательств.

Высветив причину публицистического выступления, автор начинает исследование самого социального явления – «принципиальных адресатов». Они, оказывается, поддаются осмыслению и даже классификации как социальные типы: это те, которые способны написать донос, – «рядовые люди», которые подписывали приговоры.

Следующая ступенька – выявление социальной мотивировки поведения – «им важно и о себе кое-что сказать – по какому адресу проживают "надежные люди"»; «считают себя первейшими охранителями незыблемых традиций. Установителями пределов. Бескомпромиссными блюстителями идеологической стерильности».

В анализируемой статье концепция публициста берет свое начало из нарочито созданного им противоречивого вывода (автора письма в редакцию А. Плутник называет «жертвой тяжелой наследственности», но сразу же поправляет самого себя: «Чтобы так рассуждать, вернее, так нерассуждающе заключать, надо быть явно под влиянием былых времен и событий»).

Мысль эта развивается уже в ином стилистическом контексте[85]85
  Теорию контекстно-вариативных форм в художественной прозе разрабатывал И.Р. Гальперин (См.: Гальперин И.Р. Сменность контекстно-вариативных форм членения текста // Русский язык как целое и компоненты текста. Виноградовские чтения. XI. М., 1982. С. 18 – 89).


[Закрыть]: от личностного «я» автор переходит к обобщенному «мы», подключая читателя к осмыслению социальных причин, породивших «рядовые жертвы».

Исторический анализ позволил взглянуть на явление под другим углом, и выстроилась цепь: «вождь» – «несколько "вождей" помельче», которые имели безграничное право решать вопросы жизни и смерти»... И четкое авторское утверждение: «Нет, не они одни».

Введенное в рассуждение, это категорическое утверждение переключается в новый стилистический контекст, принимая форму содержательно-фактуальной информации: «Известно ведь, что тысячи и тысячи ни в чем не повинных жертв были арестованы, отправлены в тюрьмы или в мир иной по сигналу, письменному или устному».

Контекст содержательно-фактуальной информации тоже, как видим, сориентирован на публицистическую идею – показать, что же представляют собой изнутри эти «рядовые люди», «жертвы тяжелой наследственности». Прием парцелляции, примененный автором, акцентирует внимание на самых страшных формах преступлений этих «рядовых людей». В семантике цепочки дополнений – раскрытие разных видов осознанной расправы с неугодными людьми: «...по сигналу, письменному и устному. По навету, составленному соседом, или приятелем, или расчетливым знакомым... По доносу, отправленному сослуживцем, или иным лицом...»

Способы расправы, выделенные с помощью приема парцелляции, очень убедительны. И, казалось бы, уже можно вынести заключение, но автор применяет еще один стилистический прием, затягивая свое «вмешательство». В форме несобственно-прямой речи вводится оценка всех перечисленных действий с позиций тех, кто писал доносы, давал сигналы: «...ну, подумаешь, написал глупость...». Контекст содержательно-фабульный переходит в содержательно-концептуальный: автор подхватывает несобственно-прямую речь «рядового человека», одного из тех, кто «написал глупость», и дает оценку: «мелкая с виду месть» становилась «страшной местью: рядовые люди собственноручно, по сути, подписывали приговоры. Нередко смертные. Единым росчерком пера. Вот ведь какая была у них власть».