Текст книги "Глазами ребёнка. Антология русского рассказа второй половины ХХ века с пояснениями Олега Лекманова и Михаила Свердлова"

Автор книги: Людмила Улицкая

Соавторы: Валентин Распутин,Татьяна Толстая,Фазиль Искандер,Василий Аксенов,Виктор Драгунский,Юрий Нагибин,Людмила Петрушевская,Юрий Казаков,Виктор Голявкин,Фридрих Горенштейн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Фридрих Горенштейн
Дом с башенкой

Мальчик плохо различал лица, они были все одинаковы и внушали ему страх. Он примостился в углу вагона, у изголовья матери, которая в пуховом берете и пальто, застёгнутом до горла, лежала на узлах. Кто-то в темноте сказал:

– Мы задохнёмся здесь, как в душегубке. Она всё время ходит под себя… В конце концов, здесь дети…

Мальчик торопливо вынул варежку и принялся растирать лужу по полу вагона.

– Почему ты упрямишься? – спросил какой-то мужчина. – Твоя мама больна. Её положат в больницу и вылечат. А в эшелоне она может умереть…

– Мы должны доехать, – с отчаянием сказал мальчик, – там нас встретит дед.

Но он понимал, что на следующей станции их обязательно высадят.

Мать что-то сказала и улыбнулась.

– Ты чего? – спросил мальчик.

Но мать не ответила, она смотрела мимо него и тихо напевала какой-то мотив.

– Ужасный голос, – вздохнули в темноте.

– Ничего не ужасный, – огрызнулся мальчик. – У вас самих ужасный…

Рассвело. Маленькие оконца товарного вагона посинели, и в них начали проскакивать верхушки телеграфных столбов. Мальчик не спал всю ночь, и теперь, когда голоса притихли, он взял обеими руками горячую руку матери и закрыл глаза. Он заснул сразу, и его мягко потряхивало и постукивало спиной о дощатую стенку вагона. Проснулся он тоже сразу, от чужого прикосновения к щеке.

Поезд стоял. Дверь вагона была открыта, и мальчик увидел, что четверо мужчин несут его мать на носилках через пути. Он прыгнул вниз, на гравий железнодорожной насыпи, и побежал следом.

Мужчины несли носилки, высоко подняв и положив на плечи, и мать безразлично покачивалась в такт их шагам.

Было раннее холодное утро, обычный в этих степных местах мороз без снега, и мальчик несколько раз спотыкался о примерзшие к земле камни.

По перрону ходили люди, некоторые оборачивались, смотрели, а какой-то парень, лет на пять старше мальчика, спросил у него с любопытством:

– Умерла?

– Заболела, – ответил мальчик, – это моя мама.

Парень с испугом посмотрел на него и отошёл.

Носилки внесли в дверь вокзала, и мальчик тоже хотел пройти туда, но медсестра в телогрейке, наброшенной поверх халата, взяла его за плечо и спросила:

– Ты куда?

– Это её сын, – сказал один из мужчин и добавил: – А вещи где ж? Эшелон уйдёт, без вещей останетесь…

Мальчик побежал назад, к эшелону, но запутался и оказался на городской площади с противоположной стороны вокзала. Он успел заметить очередь на автобус, старый одноэтажный дом с башенкой и старуху в шерстяных чулках и галошах, торгующую рыбой.

Потом он побежал назад, однако железнодорожные пути у перрона оказались пустыми, эшелон уже ушёл. Мальчик ещё не успел испугаться, как увидел свои вещи, сложенные на перроне. Всё было цело, кроме кошёлки с лепёшками и сушёным урюком.

– Твои вещи? – спросила женщина в железнодорожной шинели.

– Мои, – ответил мальчик.

– А что в этом узле? – И ткнула ногой грязный, сплющенный узел.

– Мамины фетровые боты, – сказал мальчик, – и два ватных одеяла… И коричневый отрез…

Женщина не стала проверять, взяла узел и чемодан, а мальчик взял другой узел и чемодан, и они пошли к вокзалу. Они внесли вещи в тёплый зал, где на деревянных скамьях и прямо на полу сидело много людей.

– Я в медпункт, – сказал мальчик, – у меня мама заболела.

– Я твои вещи караулить не буду.

– Ну, ещё немного, я уплачу.

– Дурень, – поморщилась женщина, – я ведь на работе.

Но мальчик уже выбежал на перрон. Он с трудом нашёл двери медпункта. На клеёнчатой скамье кто-то лежал вытянувшись, и мальчик глотнул несколько раз тяжело и, подойдя, увидел руку с синими ногтями. Только тогда он заметил, что это незнакомый старик. Лицо его было накрыто носовым платком, и две женщины сидели рядом, сгорбившись. Одна, помоложе, плакала, а другая, постарше, молчала.

Мальчик быстро отступил назад.

– А где моя мама? – спросил он и огляделся.

Из боковой двери вышла медсестра в телогрейке.

– Мать твою в больницу отправили, – сказала она.

– В какую больницу? – спросил мальчик.

– У нас в городе одна больница… Сядешь на автобус, доедешь…

Тогда он вспомнил про площадь, и очередь, и дом с башенкой, и старуху в шерстяных чулках, торгующую рыбой. Он вновь побежал по другую сторону вокзала и увидел всё это. Он стал в очередь за какой-то меховой курткой с меховыми пуговицами на хлястике. Но автобуса всё не было, и он побежал через площадь, оказался на узкой улице, среди старых, деревянных домов, и здесь вспомнил, что не знает, где больница.

Улица была пуста, лишь у обмёрзшей льдом водопроводной колонки две девочки играли с собачкой.

– Где больница? – спросил он, но девочки посмотрели на него, рассмеялись и убежали в калитку, а собака подскочила к его пяткам и, оскалившись, залаяла. Мальчик поднял кусок льдышки и кинул в собаку. Она завизжала. Из калитки вышли женщина в ушанке и две девочки, незаметно строящие ему рожи. Женщина начала что-то кричать, мальчик так и не понял, почему и что она кричит.

– Где больница? – тихо спросил он.

Женщина перестала кричать.

– Ты идёшь не в ту сторону, – сказала она, – перейди через площадь и садись на автобус.

Мальчик повернулся, пошёл назад и опять увидел дом с башенкой, очередь и старуху, торгующую рыбой.

Он стал в очередь за шинелью с подколотым пустым рукавом, и автобус опять долго не появлялся. Тогда он спросил у шинели, где больница.

– Это далеко, – сказала шинель. – Видишь трубу? За трубой ещё с километр. На автобусе надо ехать.

Но автобуса всё не было, и мальчик пошёл по направлению к трубе. Сразу же в начале улицы его обогнал автобус.

Мальчик шёл очень долго и за это время успел привыкнуть к тому, что мать его в больнице, а он остался один среди незнакомых людей. Главное было теперь добраться до трубы и найти больницу. В дороге его ещё несколько раз обгонял автобус. Вблизи труба оказалась громадной и ржавой, на кирпичном фундаменте. Мальчик постоял немного, отдыхал, держась рукой в варежке за проволоку, идущую от трубы к земле. Проволока была скользкая и холодная. Потом он пошёл дальше, и какой-то прохожий показал ему больницу. Мальчик поднялся по ступенькам, вошёл в коридор и наткнулся на женщину в марлевой косынке.

– Ты куда, – сказала женщина и растопырила руки, – ты куда в пальто?.. Ты чего?..

Мальчик нырнул у неё под руками, толкнул стеклянную дверь и сразу увидел мать. Она лежала на кровати посреди палаты.

– Вот, – сказал он, – вот, вот…

– Что “вот”? – спросила женщина. – Чего “вот”?

Но мальчик держался за ручку двери и повторял:

– Вот, ну вот же…

Мать была острижена наголо, и глаза её, очень тёмные на жёлтом лице, смотрели на мальчика. Она была в сознании.

– Сын, – сказала она шёпотом. И тогда мальчик заплакал.

– Ну, тише, – сказала женщина в косынке, – давай сюда пальто и подойди к матери.

– Я тебя искал, – сказал мальчик, продолжая плакать.

– Мне уже легче, – сказала мать. – Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – сказал мальчик. – А ты скоро выздоровеешь?

– Скоро, – сказала мать. – Поешь кашу. Сестра, дайте ему ложку.

– Это не положено, – сказала сестра.

– Возьми маленькую ложечку, – сказала мать, – и садись на табурет.

– Это не положено, – повторила сестра, – я вынуждена буду удалить мальчика.

– Кушай, кушай, сын, – сказала мать, – не бойся.

– Я повешу твоё пальто в коридоре, – сердито сказала сестра и вышла из палаты.

– Надо дать телеграмму деду, – сказал мальчик, – деньги у меня есть… А вещи я оставил на вокзале… Главное, чтоб ты выздоровела.

– Я выздоровею, – сказала мать. – Как ты похудел…

– Приедем, я поправлюсь, – сказал мальчик. – Война скоро кончится.

Появилась сестра.

– Мальчик, выйди из палаты. Сейчас начнётся обход…

– Я дам телеграмму и вернусь, – сказал мальчик, – я сразу вернусь к тебе.

– Наклонись, – сказала мать.

Мальчик наклонился, и она поцеловала его в щёку. Губы у неё были шершавые и горячие.

Он вышел на улицу, и автобус подошёл очень быстро, остановка была прямо против больницы.

“Всё в порядке, – подумал мальчик, – теперь лучше, чем полчаса назад, когда я шёл и ничего не знал”.

В автобусе было жарко, и мальчик снял варежки и расстегнул крючок воротника. Тогда стало холодно, и он снова застегнул крючок, а руки сунул в карманы.

Он сошёл на площади, где по-прежнему стояла старуха, торгующая рыбой, и вдруг почувствовал голод, купил коричневую печёную рыбу и понюхал её – она пахла чем-то незнакомым, – и, идя через площадь к дому с башенкой, где была почта, силился вспомнить, как подошёл к старухе, о чём говорил и сколько заплатил за рыбу.

Он потянул к себе тяжёлые двери почты, и за ними была короткая лесенка винтом к другим дверям. А за теми дверьми комната, перегороженная деревянной стойкой.

Почтовые окошки заслоняли чужие спины; куда бы мальчик ни подходил, он всюду натыкался на спины.

– Ты чего? – спросил какой-то мужчина. – Чего ты здесь путаешься?

– Мне телеграмму дать, – сказал мальчик и, вспомнив, что никогда в жизни не давал телеграмм, добавил: – Вы мне напишите телеграмму.

– Подожди, – сказал мужчина, – сядь, не путайся под ногами.

Мальчик присел на стул и отщипнул кусочек рыбы. Под коричневой кожицей она была очень белая и несоленая. Потом он посмотрел в окно и почувствовал беспокойство: начинало уже темнеть.

– Тётя, – сказал он женщине в платке, – напишите мне телеграмму.

– Какой нетерпеливый! – сказал мужчина. – Ну чего тебе? Какую телеграмму? – И взял телеграфный бланк.

– “Мама заболела, лежит в больнице, – продиктовал мальчик, – дед, приезжай”.

Мужчина и женщина посмотрели на мальчика.

– Ох, народ мучается, – вздохнула женщина, – ох, страдает народ…

Мальчик заплатил за телеграмму, спрятал квитанцию в варежку, и ему стало спокойней. Он вышел на площадь и побежал к подъехавшему автобусу. Посреди площади он вспомнил, что забыл рыбу на почте, но не стал возвращаться, побежал дальше.

Пока он бежал, что-то мокрое и холодное несколько раз прикасалось из темноты к его лицу, а когда автобус остановился у больницы, вдоль дороги были уже белые полосы и мимо фонарей летел снег.

Мальчик быстро поднялся по заснеженным ступенькам, пошёл в знакомый коридор, а оттуда в слабо освещенную палату.

– Мама, – сказал он, – я дал телеграмму деду…

– Тише, – появилась откуда-то сердитая медсестра со шприцем в руках, – мать твоя спит, не видишь?..

Мать лежала на боку, рот её был полуоткрыт, и мальчику вдруг показалось, что она не дышит.

– Она живая? – тихо спросил он сестру.

– Живая, живая, – ответила сестра, – ей спать надо… А тебя куда девать? Ночевать у тебя есть где?

– Я здесь посижу, – сказал мальчик.

– Здесь не положено, – сказала сестра. – Опять прямо в пальто в палату! – И взяла его за воротник пальто.

Тогда мальчик дёрнулся и вырвался, но сестра переложила шприц из правой руки в левую и снова, уже покрепче, взяла его за воротник.

– Я милиционера позову, – сказала она.

Потом кто-то взял мальчика за руку и повернул к себе.

И мальчик увидел халат весь в жёлтых пятнах, перед самыми глазами мальчика было пятно, похожее на жука, а чуть левее, у костяных пуговиц, пятно, похожее на черепаху с длинной шеей.

– Это сын той, с эшелона, – сказала сестра халату.

– Ну-ка, расстегни пальто, – сказал халат и приложил ко лбу мальчика твёрдую ладонь, при этом жук дёрнулся, пополз, а черепаха зашевелила шеей.

Мальчик хотел вырваться, но сестра крепко держала его сзади.

– Ну-ка, – повторил халат и взял мальчика за кисть своей второй рукой. Вторая рука была мягкая, с коротко остриженными ногтями и тёмными волосиками на пальцах, и мальчик немного успокоился.

– Раздевайся, – сказал халат.

– Мне можно остаться? – спросил мальчик.

– Да… Мы вас вместе вылечим, и поедете дальше.

– А разве я тоже больной? – спросил мальчик.

– Да, – нетерпеливо ответил халат: его звали в другую палату. – Сестра, положите его на эту койку. – Он показал на свободную койку в другом конце палаты и ушёл…

– Пойдём, – позвала сестра и вышла в коридор.

Она привела его в каморку без окон и щёлкнула выключателем, но в каморке по-прежнему было темно, видно, перегорела лампочка. Тогда сестра зажгла свечу, и при свете этой свечи мальчика почему-то стало знобить.

Он разделся, сбрасывая всё на пол, а сестра, ворча, подбирала одежду и заталкивала её в мешок. Потом он натянул штанину серых, больничных кальсон и лёг отдохнуть.

Сестра подняла его, натянула вторую штанину, надела рубаху и повела в палату, держа за плечи.

Ткнувшись о постель, мальчик прижался головой к подушке, но сестра снова растормошила его и дала половинку какой-то таблетки.

– Глотай, – сказала сестра, – набери слюны в рот и глотай.

Во рту у мальчика было сухо, и горькая таблетка растаяла по языку…

– Дайте пить, – сказал мальчик. – А кушать когда у вас дают?

– Вот ты зачем сюда пришёл, – сердито сказала сестра. – Ужин уже кончился…

Она ушла в глубину палаты и принесла стакан холодного чая и несколько галет.

– Бери… Мать не ела…

Мальчик выпил чай, съел галеты и лёг. Между ним и матерью было три койки, и, чтоб видеть мать, он должен был опираться на локти, потому что её заслоняла голова то ли старика, то ли старухи с острым носом и острым подбородком.

Мать лежала теперь навзничь, одеяло на её груди часто приподнималось и опускалось.

Мальчик ненадолго заснул, и ему ничего не снилось, а когда проснулся, по-прежнему была ночь и мать по-прежнему лежала навзничь. Он поднялся на локтях, потом сел, чувствуя дрожь во всём теле, подошёл босиком по холодному полу к её кровати и долго стоял так и ждал, пока мать пошевелится. И она пошевелилась, подняла колени и вздохнула глубоко и спокойно.

Тогда он вернулся к себе на койку и, глядя в темноту под потолком, подумал, как они приедут домой, в свой город, и будут вспоминать всё это. Старик рядом начал ворочаться и стонать, и, чтобы стоны эти не мешали думать, мальчик укрылся с головой одеялом. За ночь он ещё несколько раз вставал, подходил к матери и ждал, пока она пошевелится. А потом ложился и то засыпал, то просыпался. Когда он проснулся в последний раз, потолок уже был серый и в окна виден был падающий снег. И он обрадовался, потому что ночь кончилась. Он опёрся на локти, посмотрел на мать и опять обрадовался, потому что она шевелилась, даже приподнималась и что-то говорила.

Мальчик улыбнулся, и ему захотелось рассказать матери про телеграмму и про то, как он ночью боялся, когда она лежала неподвижно.

Но вдруг старик рядом крикнул:

– Сестра, женщина умирает!

Мальчик встал с койки и увидел, что мать хрипит и шея её выгибается, а голова глубоко погружена в подушку.

Подошла сестра, взяла мать пальцами за подбородок, а потом привычным движением натянула одеяло ей на лицо. Одеяло приподнялось, и мальчик на мгновение увидел жёлтую ногу и голый живот.

Он смотрел на неподвижный теперь бугор, укрытый одеялом, и странное безразличие, какое-то странное спокойствие овладело им. Он подумал: “Вот и всё”, – и пошёл из палаты в коридор.

Его догнала сестра.

– Ты ложись, – сказала она, – ты больной.

– Где моя одежда? – спросил мальчик. – Я должен сейчас ехать дальше.

Сестра что-то говорила ему, но он не слышал, что она говорит.

В коридоре были какие-то женщины с сумками, наверно, просто прохожие; как они туда попали, неизвестно. Они смотрели на мальчика, и кто-то спросил:

– В чём дело?

И кто-то сказал:

– Вот у мальчика мать умерла.

И кто-то приложил платок к глазам. А мальчик сидел на деревянной скамье в коридоре, дрожа от холода, и не смотрел на всех этих людей. Он вдруг подумал, что, когда он приедет в свой город, мать встретит его на вокзале.

Он был уже не маленький и понимал, что мать его умерла, и всё-таки он так подумал.

– Я хочу уехать домой, – сказал он доктору.

– Ты не глупи, – сказал доктор, – вылечишься, поедешь.

– Я уже здоров, – сказал мальчик. – Где моя одежда?

В это время с улицы кого-то внесли на носилках. Сзади шёл здоровенный мужчина и громко плакал, сморкаясь. Доктор махнул рукой и ушёл следом за носилками. А сестра сказала мальчику:

– Жди здесь. – И тоже ушла.

Она вернулась минут через двадцать и повела мальчика в кладовую.

Она вынула из мешка его мятую одежду, и он начал одеваться. Потом она вынула из другого мешка пальто, пуховый берет и туфли матери и скатала всё это в узел. Она долго писала что-то на бумажке с лиловой печатью и спрашивала мальчика его имя и куда он едет.

– А в платье мы её похороним, – сказала она. – Распишись за вещи и деньги пересчитай.

Он не стал пересчитывать, расписался и пошёл к дверям. Сестра окликнула его и сунула в карман бумажку с лиловой печатью.

Ночью навалило снегу, труба теперь стояла не на кирпичном фундаменте, а на громадном сугробе. Мальчик прошёл мимо и вспомнил, как вчера отдыхал здесь и держался рукой за проволоку. Потом он заметил, что идёт по снегу, рядом с протоптанной тропинкой, и, наверно, поэтому так устал. Спина и шея у него были мокрыми от пота, а правая рука, которой он прижимал к себе узел, совсем окоченела.

Он вышел на площадь у вокзала; она была совсем незнакомой, тихой и белой. Дом с башенкой был другой, низенький, и очередь другая, и старуха больше не торговала рыбой.

Он вошёл в вокзал, и его начали толкать со всех сторон. Людей было много, и они все лезли к кассам; мальчик сразу понял, что ему ни за что не пробиться к кассам. В толпе его прижали лицом к какому-то кожаному пальто, и, пока их мотало вместе, мальчик успел привыкнуть к этому желтому пальто, а запах кожи он всегда любил.

– Дядя, – сказал он, когда их вытолкнули на свободное место, – закомпостируйте мне билет.

Дядя ничего не ответил, лишь мельком взглянул на мальчика, морщась, потирая ушибленный об угол локоть.

– Я уплачу, – сказал мальчик.

– Сопли утри, богач, – сказал дядя.

Он опять кинулся в толпу, а мальчик вспомнил, что вещи остались у женщины в железнодорожной шинели, и пошёл её искать.

Он долго ходил по перрону, замёрз и пошёл греться в зал ожидания. Все скамьи были заняты, он сел на подоконник и увидел дядю в кожаном пальто. Тот возился у громадного чемодана, прижимал его коленом и затягивал ремень, а рядом, на скамейке, спали женщина в точно таком же кожаном пальто и толстячок, удивительно похожий на дядю; мальчик сразу обозвал его про себя “маленький дядя”.

Дядя, наверно, почувствовал, что на него смотрят, и обернулся.

– Вот я тебе! – сказал он. – Чего надо?

– Я тоже жду поезда, – сказал мальчик и показал билет. Вместе с билетом мальчик вытащил ещё несколько бумажек, и две из них упали на пол.

Одну подобрал мальчик, другую дядя.

– Что за филькина грамота? – спросил дядя, близоруко щурясь.

– Это справка из больницы, – сказал мальчик.

Дядя надел очки, прочитал и сразу заторопился.

– Ну-ка, пойдём, – сказал дядя, толкнул спящую женщину и положил около неё узелок мальчика, а самого мальчика взял за плечо.

Он провёл его через зал ожидания в коридор, где у двери толпилось много людей, но дядя показал справку, и их пропустили. В комнате за дверью было тоже много людей, и какой-то сидевший за столом железнодорожник начал кричать, но дядя показал справку, и железнодорожник перестал кричать.

– А где хлопец? – спросил он, и дядя быстро вытащил мальчика из-за чьих-то спин.

– Это вас вчера сняли с эшелона? – спросил железнодорожник.

– Нас, – ответил мальчик.

– Зайдёшь в камеру хранения, заберёшь вещи. – И что-то написал на бумажке.

– Земляки, – сказал дядя. – Довезу, как родного сына.

– Ладно, – сказал железнодорожник и что-то написал на другой бумажке.

– Только у меня семья, – сказал дядя, прочитав бумажку, – жена и сын… Будет два сына.

– Ладно, – сказал железнодорожник и переправил цифру в бумажке.

– Пошли, пошли, дружок, – сказал дядя и обнял мальчика за плечи.

Он повёл его на перрон, в камеру хранения, и мальчик получил вещи: два узла и два чемодана.

Один узел и чемодан взял дядя, а другой узел и чемодан взял мальчик, и они пошли в зал ожидания.

Здесь он усадил мальчика на скамью, пошептался с женщиной в кожаном пальто и ушёл.

Женщина была с кудрявыми волосами, низенькая и толстая. Она покачала на коленях “маленького дядю”, запустила ему руку за воротник, похлопала по шейке и сказала:

– Вот видишь, мальчик не слушался маму, и она умерла. Если ты не будешь слушаться, я тоже умру.

– А как она умерла? – спросил “маленький дядя”.

– Закрыла глазки – и всё, – сказала кудрявая женщина.

– Как дядя Вася? – спросил “маленький дядя”.

– Нет, дядю Васю убили на фронте, – сказала женщина.

– А их можно оживить? – спросил “маленький дядя”.

– Конечно, нет, глупенький, – сказала кудрявая женщина.

– А если б можно было, – сказал “маленький дядя”, – я б лучше оживил нашего дядю Васю, чем его маму…

– Ой ты мой глупыш, – засмеялась кудрявая женщина и начала снова похлопывать “маленького дядю” по шейке, – ой ты мой глупыш, ой ты мой глупыш, ой ты мой глупыш!.. – Она посмотрела на мальчика, отодвинулась подальше, отодвинула вещи и спросила: – Мать твоя умерла от сыпного тифа?

– Нет, – ответил мальчик; он сидел и думал, как приедет в свой город и встретит мать, которая, оказывается, осталась в городе, в партизанах. А в эвакуации он был с другой женщиной, и это другая женщина умерла в больнице. Ему было приятно так думать, и он думал всё время об одном и том же, но каждый раз всё с большими подробностями.

– Ты чего улыбаешься? – сказала кудрявая женщина. – Мать умерла, а ты улыбаешься… Стыдно…

Потом появился дядя и рядом с ним какой-то инвалид. Инвалид был в морском бушлате и чёрной морской ушанке. Вместо руки у него был пустой, плоский рукав, а вместо ноги постукивал протез.

Дядя что-то говорил и улыбался, и инвалид тоже говорил что-то дяде, а потом вдруг сунул ему прямо в нос громадную дулю.

Дядя отстранился и опять что-то заговорил, дружелюбно покачивая головой, и тогда инвалид плюнул ему в лицо.

Кудрявая женщина закричала и побежала к дяде, а дядя торопливо утёрся ладонью и снова почему-то улыбнулся. Подошёл патрульный солдат и потащил куда-то инвалида за единственную руку.

– Пристал, пьяная сволочь! – сказал дядя, переставая улыбаться. – Я иду, а он пристал. Не трогаю ведь его, иду, а он пристал… – У дяди было злое, расстроенное лицо, и он прикрикнул на мальчика: – Чего сидишь, собирайся!.. Билеты я закомпостировал…

Мальчик быстро вскочил со скамейки и взял в одну руку узел, а в другую чемодан.

Дядя вытащил из кармана верёвку, связал два узла вместе и повесил их мальчику на плечо.

– А чемоданы бери в руки, – сказал дядя.

Началась посадка, и мальчик сразу отстал от дяди, и его затолкали в самый конец громадной толпы, откуда виден был лишь верх зелёных вагонов. Мальчик попробовал протиснуться ближе, и это ему удалось, он уже начал различать окна и лица в окнах и потом увидел в окне дядю. Тогда он начал лезть вперёд изо всех сил и почувствовал, что верёвка, связывающая узлы, лопнула. Передний узел он успел подхватить зубами, а задний узел упал, и мальчик наступил на него ногой. Но тут мальчика сильно толкнули в спину, и он оказался у самого вагона.

Дядя в вагоне заметил его, исчез из окна и появился на ступеньках.

– Сюда давай, – крикнул дядя, протянул руку и взял узел у мальчика из зубов, а второй рукой втащил его вместе с чемоданами на ступеньки. – Вот и в порядке, – сказал дядя и повёл его по загромождённому проходу.

– А теперь наверх, – сказал дядя и подсадил мальчика на верхнюю полку, – узел под голову и спи спокойно.

Кудрявая женщина сидела внизу на одной скамейке, “маленький дядя” – на другой, а сам дядя стоял и говорил людям с чемоданами:

– Проходите, впереди свободно… Проходите, тут едут три семьи, тут занято…

Потом вагон дёрнуло, и мальчик понял, что они поехали.

Он увидел заснеженный перрон, забор и за забором площадь и очередь и увидел старуху, торгующую рыбой; она шла через площадь в валенках и с плетёной кошёлкой. В конце площади был дом с башенкой, где была лестница винтом. А если пойти влево, то можно дойти до трубы, а оттуда до больницы.

И вдруг что-то повернулось и защемило в груди, и мальчик удивился, потому что ещё никогда так не щемило.

В окне уже было поле, всё время одинаковое, белое, и одинаковые столбы, которые, казалось, за провода протягивают друг друга мимо окна, и пока мальчик смотрел на провода, щемить стало слабее. Мальчик лежал, свернувшись клубком, потому что в ногах стояли дядины большие чемоданы, и старался не смотреть вниз, где кто-то ходил, позвякивала посуда и мелькали какие-то головы. Он был здесь один, на полке, и полка пошатывалась и везла его домой.

Мальчик заснул, и ему что-то снилось, но когда он проснулся, то посмотрел в холодное окно, забыл сон и вспомнил, что мама умерла. У него начало давить в горле и болеть спереди, над бровями, и он всхлипнул, и потом начал всхлипывать громче и чаще, и сам удивился, почему это он не может остановиться, а всё всхлипывает и всхлипывает.

Рядом с его лицом над краем полки появилась чья-то голова, и мальчик узнал вчерашнего дядю.

– Ты чего? – сказал дядя. – Так не годится, ты ведь большой мальчик…

Дядя исчез и появился снова с куском пирога. Пирог был помазан кисленьким сливовым повидлом, а на повидле лежали тоненькие хрустящие колбаски из теста.

Мальчик сначала откусывал колбаски и сосал их, как конфеты, потом вылизал повидло, а потом съел всё остальное.

“Хороший дядя”, – подумал мальчик и посмотрел вниз.

Было утро. “Маленький дядя” спал на громадной красной подушке, а кудрявая женщина и дядя о чём-то шёпотом говорили.

Мальчик слез с полки, и кудрявая женщина мельком посмотрела на него, а дядя сказал:

– Сходи займи очередь в туалет.

Мальчик пошёл узким проходом, стукаясь о полки и углы чемоданов, и стал в очередь за каким-то стариком. Старик был в очень рваном пальто, но в красивом пенсне с толстыми стёклами и с кусочком седой, чистенькой бородки под нижней губой. Впереди начался скандал, какая-то женщина хотела прорваться без очереди.

– У меня расстройство! – кричала она.

– Наплевать на твоё расстройство, – отвечал ей мужской голос, – я сам с семи утра дежурю!

– Нравы, – сказал старик в пенсне и криво усмехнулся, клочок бородки пополз влево. – Нравы третьего года войны… – Он посмотрел на мальчика и, наверно, потому, что было скучно, спросил: – С матерью едешь?

– Нет, – ответил мальчик, – мама у меня в партизанском отряде. – Он сказал это неожиданно для себя и сразу пожалел, но было уже поздно.

– Вот как, – заинтересовался старик, – а ты как же?

– А я так, – сказал мальчик, чувствуя радостно заколотившееся сердце, – я с дядей, – сказал мальчик и вдруг увидел, что по коридору идёт дядина кудрявая жена.

Он покраснел и торопливо отвернулся от старика, собиравшегося задать новый вопрос.

– Ты за кем? – спросила кудрявая женщина. – Понятно, а за тобой кто?

За мальчиком стояла толстая женщина, вернее, когда-то она была толстой, теперь кожа на ней висела, как пустой мешок.

– Это не выйдет, – сказала она, – он, может, ещё полвагона вперёд пропустит.

– Вы не волнуйтесь, – сказала кудрявая женщина, – мальчик уйдёт, я вместо мальчика.

Но толстая женщина, видно, была сильно обозлена, что её не пустили без очереди. Она перегородила коридор рукой и сказала:

– Неплохая замена. Мальчику туда на пять минут, а тебе на два часа…

– Как вам не стыдно, – сказал старик, – война, люди жертвуют собой… Мать этого мальчика, например, в партизанском отряде…

– Какого? – спросила кудрявая женщина. – Этого? Да что же ты врёшь, – сказала она мальчику, – твоя ж мать умерла позавчера в больнице…

Мальчику стало очень жарко, и сильно зашумело в ушах.

– Горя своего стыдится, – сказала толстая женщина.

Мальчик быстро пошёл назад и полез на полку. У него опять начало давить в горле и болеть над бровями, и, чтоб не всхлипывать, он крепко закрыл глаза и крепко стиснул зубы. Он лежал так долго, и полка скрипела, и снизу гудело, и над головой что-то постукивало. Потом сразу всё стихло, мальчик открыл глаза и увидел в окно перрон, по которому бегало много людей. Дяди в купе не было, а кудрявая женщина кормила “маленького дядю” с ложечки сгущённым молоком. Мальчик подумал, что это сладкое, сгущённое молоко можно кушать и кушать, целый день можно кушать, если не набирать его на ложечку, а макать ложечку и облизывать.

Кудрявая женщина посмотрела на мальчика, и мальчику вдруг стало страшно: без дяди она высадит его на перрон, и он опять останется один.

– Деньги у тебя есть? – спросила кудрявая женщина.

– Есть, – торопливо ответил мальчик, полез в карман и вытащил деньги.

Кудрявая женщина взяла деньги, пересчитала и сказала:

– О чём люди думают, когда пускаются в такую дорогу? О чём твоя мать думала… Тут ведь на тебя одного не хватит.

– У нас ещё была кошёлка с урюком и лепёшками, – сказал мальчик, – но она потерялась. И ещё есть отрез, – сказал мальчик, – его можно продать.

Он хотел вскрыть грязный, сплющенный узел, но мать зашила его крепкими, суровыми нитками, и мальчик поцарапал палец. Он посмотрел на задравшуюся кожицу, на набухающую капельку крови и всхлипнул.

– Ты чего там? – спросила кудрявая женщина.

– Я порезал палец, – ответил мальчик.

– Ревёшь, – сказала кудрявая женщина, – не стыдно, такой большой бугай?

– Я не реву, – сказал мальчик, – а когда дядя придёт, я расскажу ему, как вы на меня говорите.

Тогда кудрявая женщина начала смеяться и сказала:

– Ты лучше застегни ширинку, герой…

В это время поезд дёрнул, и кудрявая женщина начала кричать:

– Ой, он отстал, он отстал!

А “маленький дядя” заплакал. Мальчику стало жалко “маленького дядю”, и он сказал:

– Ты не плачь, папа догонит поезд на самолёте…

Тогда женщина крикнула:

– Ты, дурак, молчи… Приблудился на нашу шею. – И начала ломать руки.

Но тут появился дядя с полной кошёлкой, которую он прижимал к груди, и кудрявая женщина сразу начала ругать дядю, а он молча выкладывал из кошёлки на столик хлеб, дымящиеся картофелины, огурцы и большую жирную селёдку.

Мальчик повернулся лицом к стенке и закрыл глаза, но всё равно не забыл жирную селёдку с картошкой и огурцами. Он ел бы всё это отдельно, чтоб было больше. Сначала огурцы, откусывая маленькими кусочками, потом селёдку с хлебом, а на закуску картошку. Он даже пошевелил губами, повернулся лицом навстречу вкусному запаху и вдруг увидел прямо перед собой большую тёплую картошку и половинку огурца и хлебную горбушку с довеском мякоти.

– Кушай, мальчик, – сказал дядя, – обедай…

Мальчик съел картошку вместе с кожицей, под кожицей она была мягкая и жёлтая, как масло. Огурец он сначала обкусал со всех сторон, а серединку оставил на закуску. Потом осторожно глянул вниз, не смотрит ли кто, и обрывком жирной газеты, на которой дядя подал ему еду, натёр горбушку и мякоть. Получился хлеб с селёдкой, и мальчик ел его медленно, маленькими кусочками.